Жанр: Электронное издание
Okini
...мой гастрит и за булыжники в твоих печенках.
- Салют! - отвечал Коковцев, чокаясь с ним...
Ольга Викторовна была крайне недовольна:
- Ты опять выпил. Ну, что мне с тобой делать? Коковцев разматывал с шеи белое кашне:
- Ольга, целуя меня, не принюхивайся. Обнюхивают только матросов, вернувшихся с
берега. А я все-таки адмирал!
- Это для других ты адмирал, а для меня ты муж... И не забывай, сколько тебе лет. Если
не думаешь о себе, так подумай обо мне. Наконец, мог бы подумать и о детях.
- Ну, начинается, - приуныл Коковцев.
- Где ты был?
- Я с крейсера "Рюрик" - прямо из штаба флота.
- Так что там у вас на крейсере - шалман?
- Не шалман, а кают-компания.
- Вот позвоню Николаю Оттовичу и скажу...
- Звони сколько угодно, мне-то что?
Был разгар лета, когда модный исполнитель романсов Юрий Морфесси давал платный
концерт для офицеров флота в Ревеле. Ольга Викторовна вытащила мужа в Морское
собрание, чтобы избавить его от необъяснимой хандры. Морфесси объявил:
- Дамы и господа, с вашего соизволения я начну этот вечер старинным русским
романсом "Эгейские волны".
- Старинный... - заворчал Коковцев. - Это для него, мальчишки, он старинный, но его
распевали на станции Порхова, когда на клипере "Наездник" я первый раз ходил в
Японию.
Ольга Викторовна шепнула мужу:
- Владя, ты становишься брюзглив, как противный старик.
- Но я и есть старик, моя дорогая.
Женщина смежила глаза. Что вспоминалось сейчас ей, бедной? Может, тот невозвратный
далекий вечер в Парголове, сад в цветении жасмина, ушастый спаниель на крыльце
веранды, положивший умную морду на лапы, и она, молодая и стройная, с теннисной
ракеткой в руке, ожидающая, когда скрипнет калитка...
С нежностью она тронула его руку:
- Где же ты, очаровательный мичман Коковцев?
- Хватит гаффов! - отвечал адмирал жене.
Юрий Морфесси красиво пел, прижимая к груди платок:
Раскинулось море широко,
Теряются волны вдали,
Опять мы уходим далеко,
Подальше от грешной земли.
А что Коковцев? Его молодость уже откачалась за кормою волнами морей, то синих, то
желтых, то зеленых, и он, кажется, забыл уже все, но память цепко держала нескончаемое,
как сама жизнь, движение волн... Ах, эти эгейские волны!
Не слышно на палубе песен,
Эгейские волны шумят.
Нам берег и мрачен и тесен -
Суровые стражи не спят.
Ольга Викторовна прикрыла лицо надушенным веером.
Не правда ль, ты долго страдала?
Минуты свиданья лови.
Так долго меня ожидала -
Приплыл я на голос любви.
Кто-то потихоньку тронул Коковцева за плечо:
- Вас просят позвонить по телефону одиннадцать - семьдесят восемь.
Спалив бригантину султана,
Я в море врагов утопил.
И к милой с турецкою раной,
Как с лучшим подарком, приплыл.
- Чей это номер, Владечка? - спросила жена.
- Штабной. Сейчас вернусь...
Он уже не вернулся, и они встретились на Селедочной.
- Так что там опять стряслось у вас на флоте?
- Ничего. Но какой-то дурак студент в Сараево застрелил другого дурака, наследника
австрийского престола. А чтобы ему на том свете не было скучно, заодно пришлепнул и
жену наследника... Австрия предъявила сербам ультиматум!
- Стоило ли ради этого тащить тебя с концерта?
- Конечно, не стоило...
Настал незабываемый "июльский кризис" 1914 года! Он совпал с удушающей жарой,
вокруг Петербурга сгорали массивы лесов и угодий, полыхали древние торфяные болота,
окрестности столицы были в пожарах, огонь подкрадывался к загородным дачам, плотный
дым затянул не только улицы парадиза империи, но даже рейды Кронштадта.
Кризис, опять кризис...
На минных заградителях, пришедших в Ревель, готовились к летним маневрам,
благодушничая:
- Читали мы всякие ультиматумы... Ни черта-с!
Коковцев хранил молчание. Он-то был предупрежден заранее: если радисты уловят из
эфира слова: ДЫМ, ДЫМ, ДЫМ, его минзагам оставаться на местах, но если в наушники
ворвутся слова: ОГОНЬ, ОГОНЬ, ОГОНЬ, все заградители ступят на тропу смерти... Эссен
срочно повидался с Коковцевым:
- Пока "дым"! Но добром не кончится. А мне уже связали руки: государь император
указал под мою личную ответственность ставить мины только по его личному
распоряжению. Сигнал к постановке мин на центральной позиции словом: "МОЛНИЯ"!
Но прежде "буки"... Буква "Б" (буки) означала по сигнальному своду: "Всем вдруг сняться
с якоря, начать движение". Хватаясь за прогретые солнцем, сверкающие поручни трапов,
Коковцев поднялся на мостик "Амура". Уселся в кожаную вертушку наводчика. Развернул
дальномер на Ревель. Откинул коричневые светофильтры, чтобы солнце не слепило глаза.
Он узнавал знакомые очертания лютеранских кирок и купола православных храмов, левее
краснели руины монастыря святой Бригитты, вот и пляжи Екатериненталя: купаются
женщины, дети. Дальномер, плавно журча, перекатывал перед ним панораму чужой
мирной жизни. В песок купального штранда воткнут щит рекламы. Худосочный мальчик,
а внизу надпись: "Я не ем геркулес". Коковцев сдвинул дальномер дальше, осмотрев
краснощекого мальчика: "А я ем геркулес!" Он откинулся в кресле, слушая далекую
музыку вальса из ревельского концерт-гардена: там еще танцевали... Ему принесли от
радистов телеграмму из штаба флота: Сербия отклонила немыслимый ультиматум Вены,
дипломатические отношения прерваны. Коковцев спрыгнул на решетки мостика.
- Тринадцатое июля - недобрый день, - сказал он.
- Есть! - отвечали сигнальщики...
Григорович диктовал Эссену: гардемаринов, проходящих корабельную практику, вернуть
в Корпус для ускоренного выпуска на флот - мичманами. Владимир Васильевич забежал
домой - на Селедочную:
- Ольга, срочно перебирайся в Петербург, приготовь мне чистое белье... Игорь, скажи, не
забегал?
- Нет. А что?
- Значит, уже отъехал с первым же поездом...
Вечером Колчак примчался на "Пограничнике" из Либавы, он подал Коковцеву
телеграмму из столицы: "Австрия объявила войну Сербии, мобилизация восьми
корпусов". Сказал:
- Либава эвакуируется.
Коковцев потряс перед ним телеграммой:
- Эта поганая машинка никак не даст заднего хода?
- Боюсь, у нее не сработает реверс...
Эссен ел булку, запивая ее простоквашей.
- Нет "дыма" без "огня", - сказал он. - Пусть я лучше пойду под трибунал, как
нарушивший личный приказ императора, но я выкачу все минные запасы на центральную
позицию, чтобы перекрыть немцам пути к Петербургу... Прошу все минные заградители
сгруппировать в Порккала-Удд и ждать сигнала "буки"... Ни капли вина! Пейте чай, кофе,
какао, кефир и простоквашу. Все.
Царь не учитывал творческой активности Эссена. "Прошу, - требовал адмирал у
Петербурга, - сообщить о политическом положении. Если не получу ответа сегодня
ночью, утром поставлю заграждение". Царь молчал так, будто там все давно сдохли...
- Ну и черт с ним! Царь есть царь, а флот сам по себе.
Маяки на Балтике мигнули последний раз и погасли...
ДЫМ, ДЫМ, ДЫМ, - никакого движения. Ждали "буки".
- Будет война или нет? - запрашивал Эссен столицу. Ответа не было. Как выяснилось
после войны из секретных материалов, военно-морской министр Григорович спал. Его
разбудили офицеры морского генштаба, настаивая, чтобы он, в свою очередь, разбудил
царя (тоже спавшего).
- Если сейчас не дать "молнию", Эссен плюнет на весь ваш "дым" и все равно прикажет
флоту "огонь".
Хитрый царедворец, умевший ладить и с вашими и с нашими, Григорович наотрез
отказался будить Николая II:
- Никаких минных постановок! Что вы, господа? Германия и Австрия войны еще не
объявляли, а если Эссену приспичит "метать икру", Берлин и Вена сочтут это деяние
вызывающим актом агрессии... Вот тогда-то все и начнется!
Дым горящих лесов наплывал на затаенные рейды. Коковцев, щелкая подошвами по трапу,
взбежал на мостик, в штурманской рубке скинул на диван тужурку. Циркуль в руке
адмирала отмерял точные шаги измерений по карге:
- Неужели там, наверху, не могут понять, что германский флот, имея эскадренную
скорость в шестнадцать узлов, завтра уже способен выйти к центральной позиции...
Это был момент, когда в 04.18 Эссен спросил:
- Есть ответ от олухов царя небесного?
- Нету.
- Дрыхнут... А я ведь предупреждал, что жду четыре часа. Пусть меня хоть вешают, но
родина простит... Буки!
Следом за "буки" какофонию эфира пронзила "МОЛНИЯ".
Все разом пришло в движение, якоря, вырывая из грунта лохмы водорослей и всякую
гнилую пакость, поползли в клюзы. Линейная бригада развернулась на траверзе
Пакерорта, крейсера выбежали в море, арестовывая все пассажирские и грузовые
пароходы, дабы не возникло "утечки информации". В 05.25 утра Балтийский флот занял
боевую готовность, а минные заградители вышли в район постановки. Коковцев держал
флаг на "Енисее", которым командовал капитан первого ранга Прохоров, прекрасный
навигатор, бывший при Цусиме штурманом крейсера "Аврора", а на руле стоял лучший
рулевой Балтики - кондуктор Ванька Мылов. Заградители в идеальном строю фронта
шли ровно, словно бабы вдоль грядок, сажая в море мины, будто капусту на огороде. Через
двери кормовых лоц-портов мины срывались в море - плюх, плюх, плюх! Поднятые руки
минных офицеров сжаты в кулаки, по секундомерам отсчитывались интервалы.
- Сто девятнадцатая партия - товсь. Сто двадцатая...
- Товсь сто двадцатая! - отвечают с кормы.
- Пошла сто двадцатая. Сто двадцать первая.
- Товсь! - кричат в трубки телефонов...
В минных отсеках гудели рельсы, по которым бежали, дергаясь на стыках, будто
железнодорожные вагоны, мины, мины, мины... нет конца этому длиннейшему эшелону!
Море, как лакомка, сразу начинает рассасывать предохранительный сахар. Где-то на
глубине раздается щелчок - все: оторвавшись от якоря, мина приводится в боевое
положение. На мостике флагманского "Енисея" сам Коковцев и Прохоров, здесь же
лучшие минеры отряда -лейтенанты Матусевич и братья Унтербергеры, мичман Вольбек и
Вася Печаткин. Коковцев стоял подле рулевого Мылова:
- Ванюшка, проси с меня что хочешь, но курс...
- Есть, ваше превосходительство! Держу как по нитке.
2124 мины выстроились поперек Финского залива в восемь точных линий. Прохоров
щелкнул крышкой часов и сказал:
- Сколько лет гробились на учениях, а спроворили эту канитель за три часа и тридцать
восемь минут...
С этого момента столица была ограждена от нападения германского флота, мины
прикрыли от врага мобилизацию северо-западных округов страны. Славная балтийская
ночь 18 (31) июля 1914 года вошла в историю флотов мира как самое талантливое
предприятие, проделанное русскими с блистательным успехом. Николай II не простил
флоту этой самостоятельности, но... помалкивал. Лишь единожды, в беседе с
французским послом Морисом Палеологом, император сознался:
- Балтийский флот нарушил мой приказ: они перегородили море минами до объявления
войны и без моего ведома...
Коковцев звонил Ольге на Кронверкский:
- Я сейчас на дежурном миноносце прибегу в Неву, приготовься быть отдохнувшей и
нарядной... Надо, чтобы в день выпуска Игоря мы с тобой, дорогая, не выглядели бедными
родственниками на богатых именинах. Целую. Пока все.
Перед отплытием его задержал на причале Коломейцев:
- Что вы, сукины дети, натворили этой ночью? - Он был против минной постановки.
Коковцев сказал:
- Не хочу тебя даже слушать.
- Нет, выслушай. Я ведь не последний человек в этой банде. Сам знаешь, когда я снял
Рожественского с "Суворова", даже английские газеты пришли в восхищение... Так? И я
вправе спросить. С кем война? Ради чего вы запоганили море?
- Спроси Эссена.
- Спрошу! Пусть он скажет, что ему шлют из Питера... "Шансы на мир значительно
окрепли"!
Прибыв в столицу, Коковцев сказал жене:
- Всю дорогу терзался: а вдруг войны не будет? А я вывалил мины за борт, и теперь,
случись мир, экономика России будет подорвана на множество лет, пока все это не
протралим.
- Не терзайся, - ответила Ольга Викторовна.
Она протянула ему газеты, в которых жирным шрифтом были выделены заголовки:
"ГЕРМАНИЯ ОБЪЯВИЛА ВОЙНУ РОССИИ".
- Теперь хоть ясно... Ты готова?
- Да. Ты можешь даже танцевать, но я не стану! Не к добру расплясалась я тогда перед
Цусимой с Рожественским...
Морской корпус утопал в живых цветах, было много невест. По углам, будто сычи, сидели
затрушенные прабабки (помнившие времена Николая I), чтобы посмотреть на ликование
правнуков, ставших офицерами при Николае II. Коковцевы скромненько стояли в
Нахимовском зале, где находился фрегат, подаренный Корпусу самим адмиралом
Нахимовым - целиком как есть! Обрезанный вдоль ватерлинии, сохранив всю оснастку,
корабль, казалось, вечно плывет в океане музыки и восторгов молодого поколения
России. На время танцев были включены бортовые и топовые огни, освещавшие ему путь
под самым куполом зала.
- Как красиво правда? - сказала Ольга Викторовна.
- Очень, - согласился Коковцев, вспомнив свою юность...
Игорь время от времени навещал родителей, возбужденный от танцев и шампанского.
Мать спросила его:
- А где твоя пассия? И почему танцуешь с чужими?
- С чужими, мамочка, всегда интереснее...
- Владя, это твоя школа? - недовольно заметила жена.
Возник посторонний шум, забегало начальство, всполошились дамы. В дверях показался
полицейский пристав.
- Что случилось? - встревожились родители. Коковцев со смехом сказал Ольге
Викторовне:
- Случилось то, что случается каждый год. Будущие господа офицеры все-таки
умудрились натянуть тельняшку на памятник Крузенштерну... Вот это и есть моя школа!
- А куда же смотрела полиция на набережной?
- Она валяется у памятника. Ее заранее споили... Когда вернулись домой, Игорь еще
витал в кружении вальсов и девичьих улыбок, он беспрекословно решил:
- В мичманах засиживаться не собираюсь. Один благородный подвиг, как у ДюптиТуара,
- и я лейтенант! И раньше говорил вам, что сделаю такую быструю карьеру, что
вы... ахнете.
- Ложись спать, - велела ему Ольга Викторовна. - Ты, мой миленький, выпил сегодня
шампанского больше, чем надо.
Ощутив привкус офицерской свободы, Игорь за один день успел обойти все
увеселительные заведения столицы, в которых раньше бывать ему строго запрещалось.
Как ни тяжело было Ольге Викторовне отрывать от себя любимое детище, она все-таки
просила мужа скорее забрать сына в Ревель:
- Если его оставить здесь хоть на неделю, боюсь, что станет посещать всякие места, где
женщины имеют дурную привычку задирать платье выше колен, а нашему Игоречку
видеть весь этот чудовищный разврат еще слишком рано.
- Ты думаешь, он еще не видел?
- Игорь всегда останется для меня ребенком...
Флот в Ревеле буквально сидел на яйцах, конфискованных при задержании германского
парохода "Эйтель-Фридрих". Триста тысяч килограммов свежих яиц, которые немцы не
успели вывезти в фатерлянд из России, достались морякам. Началось яичное
помешательство! Всмятку, в "мешочек", вкрутую. Омлеты, яичницы, запеканки, гогольмоголи,
всюду взбивались пышные яичные муссы, на камбузах варили яичные ликеры...
Коковцевы (отец и сын) прибыли в Ревель ночным поездом. Игорь сразу же с вокзала
отправился на извозчике в гавань, где стояла его "Паллада", а Владимир Васильевич
поспешил повидать Эссена.
Эссен пребывал в мрачном настроении - его флот, который он выпестовал для битвы,
царь подчинил в оперативном отношении Северо-Западному фронту. Нет, Николай
Оттович никогда не отрицал пользу взаимодействия флота с армией.
- Но еще не было в истории случая, чтобы флот выигрывал, находясь в подчинении
генералов, плохо понимающих морские условия. Нынешнюю войну ведем по секундомеру,
а генералы воюют так, будто на их часах отсутствует минутная стрелка.
Из бороды Эссена торчал янтарный мундштук с папиросой. Он рассуждал с уважением к
противнику: Германия создала отличный флот, его боевая подготовка лучше нашей,
оптика и механизмы замечательные. Иконами тут не закидаешь! Адмирал перебросил
Коковцеву телеграмму с маяка Тахкона:
- Служители маяка видели, что кто-то взорвался в море. Наших кораблей там не было...
Странно поведение немцев: их крейсера крутятся в устье Финского залива, словно желая
выманить нас из-за центральной позиции. Что это значит? Ради чего они вешают у нас
под носом кусок жирного сала?
- Надо подумать, - отвечал Коковцев.
- Думай по секундомеру!
6 сентября Коковцев ночевал на "Рюрике", вызванный в Ревель по делу: на Даго наивные
рыбаки стали подбирать выброшенные прибоем непонятные для них "железные бочки с
рожками" (мины!). Проснувшись, Владимир Васильевич сразу вспомнил об этих
"рожках" - взрывателях.
- Гальваноударного типа! - сказал он Колчаку за чаем в кают-компании "Рюрика". -
Не дай-то Бог, если эстляндцы надумают тяпнуть топором по этим рожкам, желая
посмотреть - что там внутри, не потечет ли керосин, нужный в хозяйстве?
Колчак был озабочен: на рассвете у Виндавы видели плотное облако дыма на горизонте.
Он спросил Коковцева:
- Вы сами поковыряетесь в немецких минах?
- Со мною братья Унтербергеры, уже ковыряются...
В полдень Эссен оповестил флот: южнее маяка Богшер появились пять германских
линкоров типа "Виттельсбах" и "Мекленбург", в плотном дыму движется вражеская
армада из крейсеров типа "Ундина" и "Газелле". Назревало сражение.
Коковцев спросил оперативников - где "Паллада"?
- "Паллада" вместе с "Баяном", - пояснили ему, - сейчас на меридиане Дагерорта в
сорока милях к весту от Оденсхольма, где крейсер "Аврора" охраняет работу наших
водолазов.
Коковцев оставался спокоен. В самом деле, почему бы его мальчику не хлебнуть соленой
воды и не понюхать, чем пахнут сгоревшие пироксилины? Волнение пришло к нему после
трех часов дня, когда немцы забили эфир своими переговорами, а с Дагерорта
докладывали, что дым германской эскадры уплотняется, наши крейсера вынуждены
отходить к зюйду. Но почему к зюйду? Как же они вернутся обратно? За обедом Колчак
сказал, что "Паллада" с "Баяном" уже попали в немецкие клещи. Возможно, противник
погонит их на мелководье банки Глотова или заставит крейсера выброситься на минное
поле, в квадрате 39. Эссен уже вызвал из Гельсингфорса бригаду линкоров, "Громобою" и
"Адмиралу Макарову" указано следовать на помощь. Коковцев подумал об Ольге
Викторовне: как хорошо, что она следит за войной по газетам и ей никто не приносит
радиограммы с моря. Посты оповещения докладывали: наши крейсера на повороте
форсировали скорость до пятнадцати узлов. На огонь противника они не отвечали и это
было умно: зачем же показывать немцем, какова дальность их стрельбы? Шифровальщики
не успевали раскодировать сообщения, поступавшие с "Паллады". Крейсер извещал штаб,
четко нумеруя свои доклады: № 179, № 180, № 181, № 182, предупреждая флот аншлагам:
"ВСЕМ, СРОЧНО". Из радиограммы № 182 Коковцев выделил одну фразу, радостную для
его отцовского сердца: "Попаданий еще не имею". Затем с моря отбили новость: немцы
ведут поспешные переговоры прожекторами. После этого в переписке возникла пауза...
- И я ничего не понял, - сознался Эссен. - А ты?
- Тем более, - ответил ему Коковцев.
Случилось невероятное: германская армада, оставив преследование крейсеров, разом
отвернула, будто за нею гнался сам дьявол. Двадцать три боевых вымпела энергично
отступили перед двумя.
- Что могло их так напугать? - недоумевал Эссен.
Перед Балтийским флотом немцы поставили громадный знак вопроса. Когда "Паллада" и
"Баян" вернулись, их командиры сами удивлялись отходу неприятеля.
- Для нас это тоже загадка! - разводили они руками...
Загадка вскоре разрешилась: оказывается, в самой гуще боя между кораблями сверлила
винтами глубину подводная лодка "Акула", которая никак не могла выйти в атаку на
противника, и тогда командир "Акулы" решился на отчаянный поступок - он всплыл на
виду немцев, которые, увидев субмарину, в панике и бежали. Вывод: немцы придавали
подводным лодкам несколько иное значение, нежели моряки других наций... Повидав
сына, Коковцев потрепал его за ухо:
- Щенок! Из-за тебя я тут вибрировал нервами...
Браслет с руки отца Игорь более не просил - офицеры крейсеров имели золотые перстни
с именами своих кораблей.
Вскоре агентство Рейтер известило мир, что германской подлодкой потоплены один за
другим сразу три британских крейсера: "Кресси", "Хог" и "Абукир"... Вот это новость!
Множество государств, идя на поводу признанного морского авторитета Англии, держали
свои народы впроголодь, бухая миллиарды золотом на дредноутизацию флотов, но из
глубины тихо подкралась субмарина и четкими попаданиями торпед заявила миру о своем
безусловном престиже на море.
- Открывается новая эра войны на море, - размышлял Эссен на "Рюрике". - Чем черт
не шутит, но эта нырялка способна, кажется, перевернуть всю морскую стратегию...
Посмотрим!
В эти дни он дезавуировал устарелую тактику контрадмирала Коломейцева, бригада
крейсеров которого имела просчеты в соприкосновениях с противником, а сам Николай
Николаевич не всегда верно ориентировался в боевой обстановке.
- На этот раз, учитывая ваши прежние заслуги, я удаляю лишь командира "Адмирала
Макарова", но, если и впредь случится что-либо с вашими крейсерами, удалю с флота и
вас!
- Я вам не менее честно заявляю, - отвечал Коломейцев. - что в море следует держать
одни лишь дестройеры{9} и подводные лодки. А я вам не святой, чтобы плавать без
потерь.
Вице-адмирал прекратил этот спор с контр-адмиралом. Но Коломейцев, уже переступив
комингс, добавил:
- Пока грэнд-флит английского короля не расчехвостит флот открытого моря кайзера,
нам бы следовало вести себя поскромнее. Извините, Николай Оттович, но вы... зарвались!
Поздней осенью Коковцев выходил в море на "полудивизионе особого назначения",
бывших минных крейсерах, построенных на народные пожертвования после Цусимы.
Тьма была такая, что на эсминцах не видели даже своего дыма. Штурман спросил:
- Ваше превосходительство, а не может ли так слу читься, что мы, того не подозревая,
уже шлепаем по немецким минам?
Коковцев удобнее разлегся на диване.
- Возможно! - ответил он.
Мины ставили к западу от Виндавы; на этот раз Коковцев отказался от линейного
заграждения, накидав в море "букетов" на разных глубинах, беспорядочно. В этом случае
немецким тральщикам предстояло разрешать формулы со многими неизвестными. Пошли
обратно. Качало сильно. Коковцев снова ощутил боли в области печени.
- Если это камни, - сказал он штурману, - то мне тонуть с камнями легко. Но каково
вам, молодым и здоровым?
Эссен радировал, чтобы полудивизион следовал прямо в Гельсингфорс - брать мины
снова! Здесь Коковцева навестил барон Ферзен, командир линейной бригады.
- Вернулись? - спросил он обрадованно, - Ну, слава Богу. А я со вчерашнего дня вас
вспоминаю. Мы плохо знакомы, но почему-то помнил именно вас - не случилось ли
беды?
- Беды нет, барон. А где сейчас "Паллада"?
- Снова в дозоре. Коломейцев радировал с "Адмирала Макарова", что атакован
германской подлодкой, но сумел увернуться от трех торпед... До чего же свято имя
Степана Осиповича! А ведь на "Макарове" и сын покойного адмирала.
- А мой на "Палладе"... мичманец!
Утром 29 сентября Коковцев еще нежился в постели, слыша, как бренчат в буфете
посудой, когда сквозь приятную дрему заметил вестового, положившего на стол каюты
газету. После этого уснуть контр-адмирал не мог. Протянув руку, он взял газету. Красным
карандашом было отчеркнуто сообщение:
"Ревель. 28-го сентября. Сегодня в 1ч. 15м. пополудни крейсер "Паллада", взорванный
немецкою миною, погиб со всею командой".
Кто-то (заботливый) постучал снаружи в дверь каюты:
- Ваше превосходительство, извольте завтракать...
Когда Коковцев появился в штабе флота, перед ним все молча расступились. Эссен обнял
его, просил крепиться:
- Не мне тебя утешать. Поезжай в Питер к жене...
Колчак протянул Коковцеву бумажку с координатами гибели "Паллады"; место могилы
таково: 59?36'N - 22?46'O.
- Благодарствую, - сказал он Колчаку и ушел...
Санкт-Петербурга не было - ура-патриотам захотелось сделать из него Петроград.
Владимир Васильевич первым делом отослал телеграмму в Уфу, чтобы Глаша срочно
выезжала с сыном. Идти домой он боялся. В нелепом оцепенении долго сидел на скамье
Александровского сада, засыпанного порыжевшей листвой, потом резко встал и пошел в
Адмиралтейство, где просил доложить о себе морскому министру Григоровичу:
- Я еще не видел своей жены... У нас остался единственный сын. Если можно, скорее
верните его с Амурской флотилии на Балтику. Думаю, что моя просьба вполне
основательна.
Григорович нажал кнопку звонка. Вызвал флаг-офицера.
- Ваше желание будет исполнено без промедления...
Шаркая ногами, Коковцев удалился. Он не мог возвращаться домой, но понимал, что это
необходимо хотя бы ради памяти сына. Он всегда удивлялся интуиции жены: Ольга
ожидала его, встретив в передней. Перед ним возникла лишь тень ее! Выплаканные глаза
были как два куска сырого мяса. Жена все знала. Из газет. Скользя руками по стенке,
опустилась перед ним на колени. Сгорбленная. Совсем седая.
- Скажи мне, что все это неправда!
Коковцев тоже встал на колени:
- Ольга, я уже ничем не могу утешать тебя. Нам осталось одно утешение: смерть Игоря
была мгновенна. Один удар, одна вспышка - и его не стало. Поверь, он даже не мучился.
- Не говори так, Владя! Не говори, не говори... Ну оставь мне хоть единую каплю
надежды, - взмолилась она.
Коковцев видел как Ольга трясется всем телом.
- В этом горе мы не одиноки с тобой, и ты не одна мать- Ольга Викторовна стучала
кулачками в стенку:
- И опять! И опять! Как тогда... нет даже могилы!
Коковцев машинально показал ей координаты:
- Он вот здесь. Где и все остальные.
- Бумажка! Осталась бумажка. Будь он проклят - ваш флот!
- Успокойся, Оленька, я уже вызвал Никиту.
- Да? - еле слышно переспросила она, обессилев.
- Приедет. Глаша тоже. Вместе с Сережей...
Коковцев понял: Ольге уже никогда не снимать траура.
Вечером ему позвонила Ивона фон Эйлер:
- Я глубоко сочувствую... Когда мне ждать тебя?
Панихиду по убиенным на крейсере "Паллада" служили в Адмиралтейском соборе при
небывалом скоплении публики. Тут собрались не только родственники погибших, но и
почти все адмиралы, бывшие тогда в столице. С ними явились их жены и дети, очень
много вдов и сирот - еще со времен Цусимы...
- А я все не верю, - говорила Ольга Викторовна.
К ней подошла
...Закладка в соц.сетях
