Жанр: Электронное издание
Okini
...вание
будущей победы. В промозглом воздухе отсыревших отсеков звучало молитвенно:
- Болярину Зиновию и дружине его здравия и спасания на водах и во всем благого
поспешения, на враги же болярина Зиновия и дружины его - победы и а-а-о-о-оодоления
супостата!
- Репетиция панихиды. - шепнул Игнациус Коковцеву.
Рассвет был тусклый, цепенящий. Матросы задирали воротники бушлатов, офицеры грели
руки в карманах тужурок. Тяжелые броненосцы утюжили своими железными брюхами
жидкие рейдовые грунты, их мощные винты взбивали пакостные илы, как вертушки
взбивают пышные кремы для торжественных тортов на именины...
Жутко! Но всюду хохочут:
- Никак не отпускает нас Либава, хоть ты тресни!
- А погодка-то - как раз для прогулки на кладбище.
- Да еще пятница сегодня, господа! К несчастью...
Коковцев с небывалой болью вспоминал последние слова Ольги. Наконец на мостик
"Суворова" поднялся вице-адмирал. Желая как можно скорее эшелонировать эскадру в
дорогу, он рассыпал над рейдом выговоры кораблям. Дело простое:
позывные "Осляби", выстрел - выговор,
позывные "Донского", выстрел - выговор,
позывные "Камчатки", выстрел - выговор...
Получив по выговору, корабли медленно растворялись в тусклой мороси непогодья.
Прощай, матушка-Россия, вернемся ли? Коковцев начал креститься, к нему подошел
Эйлер:
- Не хочу думать, чем это кончится для нас, но для России, надо полагать, все еще только
начинается.
- Леня, и без тебя тошно! Хоть сегодня не каркай...
Из гавани, нагоняя броненосец, выскочил либавский буксир под флагом порта. На его
корме толпились родственники моряков, и Коковцев издалека расслышал напутствие
жены:
- Владечка! Счастливого пути вам всем...
Коковцев разглядел на буксире Ивону с собачкой.
- Это и есть Жако? - спросил он Эйлера.
- Да. Песик скрасит ее одиночество.
- Возможно, - согласился Коковцев...
Покинув родные берега 2 октября 1904 года, эскадра Рожественского обогнула Африку и,
выдержав шторм небывалой мощности, пересекла меридиан Петербурга в Южном
полушарии; а 16 декабря увидела перед собой зеленые берега Мадагаскара...
Рожественский задал вопрос:
- Хочу точно знать - где отряд Фелькерзама? Фелькерзам еще в Танжере подчинил себе
корабли с малой осадкой, которые вел Суэцким каналом, а рандеву с ним было заранее
обусловлено возле берегов Мадагаскара.
- Ваше превосходительство, - доложил Коковцев флагману, - Токио произвело
внушительный нажим на Францию, и французы, при всей их любезности, определяют для
нас глухую стоянку в Носи-Бе, для чего эскадре предстоит удлинить маршрут еще на
шестьсот миль...
Адмирала было не узнать. За два с половиной месяца пути он, еще недавно глядевший
орлом, превратился в изможденного старика. Перемена была столь разительна, что даже
Коковцев, ежедневно с ним общавшийся, поражался его внезапной дряхлости. Впрочем, в
таком возрасте нельзя по десять суток не сходить с мостика, лишь урывками задремывая в
кресле штурмана. Рожественский уже не говорил - он кричал:
- Так куда же, черт побери, провалился Фелькерзам?
- Фелькерзам ведет свой отряд в Носи-Бе.
- Хорошо. Пошлите буксир "Русь" до телеграфа в Таматаве, чтобы прояснить обстановку
в мире и... в Порт-Артуре.
- Есть! Хоронить умерших прикажете в море? - Оставьте их в банях... погребем в НосиБе.
Уже зашитые в парусину, мертвецы хранились на полках в корабельных банях. Все
помыслы адмирала - о транспорте "Иртыш", который должен доставить на эскадру те
злополучные двадцать процентов снарядов сверх штата - для практических стрельб.
- А где "Иртыш"? - тревожился Рожественский. - Адмиралтейство молчит. Но
должны там понять, что без проведения, практических стрельб боевая значимость
эскадры равносильна нулю... Наконец, что вы едите, Владимир Васильевич?
- Консервы Малышева, - отвечал Коковцев.
- Вот! А матросы судят справедливо, что из ананасов с кокосами щей да каши не
сваришь... Мне нужен "Иртыш". Мне нужен Фелькерзам со своим отрядом. Порт-Артур
держится. Он обязан устоять до появления моей эскадры. Но даже малую задержку на
Мадагаскаре считаю стратегически недопустимой и политически вредной для нашего
состояния.
А за белой полосой пляжей, окантованных лентами прибоя, стояла плотная стенка
тропических джунглей, наполненных райской тишиной и диковинными ароматами.
Полураздетые и босые матросы с голодным блеском в глазах глядели на незнакомые кущи
чужестранных лесов. Температура в кочегарках броненосцев поднималась до пятидесяти
пяти градусов по Цельсию, машинисты, отстояв вахту, выдавливались из люков, как
скользкие мокрые черви, и ложились на палубу в обморочном состоянии... Слева -
Африка, справа - Индийский океан! Но им было уже не до экзотики.
Флаг-капитан Клапье де Калонг доложил адмиралу:
- Радиостанция французов передала для сведения: японские крейсера недавно были у
Мозамбика, искали нас...
Рожественский остался невозмутим. Всю дорогу от Либавы немногословный, флагман
лишь у берегов Мадагаскара раскрыл перед штабом ПЕРВОНАЧАЛЬНУЮ задачу его
эскадры. Все выглядело логично: деблокировать Порт-Артур и, объединясь с Первой
Тихоокеанской эскадрой, мощью двух эскадр обрушить на японский флот сокрушающий
удар, после чего следовало утвердить свое господство на море. В этом случае, доказывал
Рожественский, японская армия будет отрезана от метрополии и сама по себе растает в
кровопролитных боях, не имея подвоза припасов и подкреплений.
- Все это вполне пригодный материал для исполнения, но он годен лишь при условии,
если Порт-Артур выдержит осаду до нашего прихода, - сказал флагман в конце речи. -
Прежде мы подождем, что привезет буксир "Русь" из Таматаве!
Буксир доставил страшную новость: ПОРТ-АРТУР ПАЛ. Офицер, сделавший об этом
доклад адмиралу, после рапорта рухнул в обморок.
Позже из французских газет узнали, что Сгессель самовольно, игнорируя мнение
военного совета крепости, сдал Порт-Артур японцам, которые отпустили Сгесселя на
родину со всем имуществом и, конечно, с его женою. Французы подчеркивали
неблагородство этой супружеской четы, которая, не забыв даже оконные гардины,
оставила в Японии свою собаку, и она теперь воет... Ситуация разом изменилась. "Надо
возвращаться, - идея прорыва во Владивосток основана главным образом на счастье, на
удаче, а удача-то как раз была на стороне японцев" - таково было мнение одного из
офицеров походного штаба эскадры.
Но слышались и другие голоса:
- Вернуться домой? А с какими глазами? Чтобы родина сочла нас трусами? Нет уж,
господа, лучше пропадать...
Эскадра плыла в Носи-Бе; подле "Суворова" держался "Александр III", команда которого
целиком набрана из Гвардейского экипажа, с высокою дисциплиной и чистоплотностью
(даже непонятно, почему Зиновий Петрович не сделал этот броненосец своим
флагманом). На кораблях работали церкви и походные сберкассы, куда матросы вносили
свои гроши ради сбережения.
- Пивную бы нам ишо! - говорили. - Дас закусками...
За время перехода вокруг Европы и Африки, в частых угольных бункеровках матросы
эскадры износились и оборвались так, что их стыдно было отпускать на берег - на
потеху иностранцам. Еще в Либаве Бибишка обещал новую обувь, но так и не дал, теперь
экипажи сделались форменными босяками. А каково машинным командам, которые
приплясывали на рифленой стали дрожащих площадок, раскаленных будто противни! Кто
бы мог поверить, что на эскадре повадились расплетать старые тросы, из их прядей
матросы плели для себя... лапти. Сказать, что голодали, - нельзя, но и сыты редко
бывали. Адмирал большую часть дня проводил за столом, лично вникая в нужды
баталерок, прачечных и камбузов.
На "Эсперансе" - рефрижераторе, следовавшем за эскадрою с запасами мяса, скисли
холодильники, а бочки с солониною в тропической жаре раздуло, словно нарывы, из них
текла бурая зловонная жижа. Рожественский распорядился все содержимое
холодильников побросать в море, и семьсот тонн гнилого мяса алчно раздергали
небрезгливые акулы.
Флагман затребовал у Петербурга разрешения следовать на Дальний Восток никак не
позже 1 января. Из-под "шпица" ему отбили категорический приказ: оставаться на
Мадагаскаре до прибытия вспомогательных крейсеров, наскоро переделанных из грузовых
пароходов. Одновременно Петербург известил Рожественского, что ради усиления Второй
Тихоокеанской эскадры в море уже вышла Третья Тихоокеанская эскадра под флагом
контр-адмирала Небогатова... Рожественский мрачнел все больше.
- Мало мне обузы от пароходов, - говорил он, - так мне еще подсовывают
никудышный балласт. Наше положение сейчас могло бы спасти только прибытие сюда
всего Черноморского флота! Но разве турки пропустят его через Босфор?
В последние дни 1904 года эскадра Рожественского вошла в ярко-лазурную лагуну НосиБе,
где ее ожидали корабли отряда Фелькерзама, который снова перенес флаг с "Сисоя
Великого" на полюбившийся ему броненосец "Ослябя". Вместе с флагом на "Ослябю"
перенесли и больного Фелькерзама. На кораблях соловьями распелись боцманские
серебряные дудки.
- Которые тута хворые, теих с врачами велено адмиралом пущать до берега, штобы
попаслись на травке...
Зиновий Петрович решил повидаться с Фелькерзамом, любезно пригласив с собою на
"Ослябю" и Коковцева.
- Дмитрий Густавович, - начал он разговор, - Небогатов со своим хламом будет
хватать нас за пятки, его антикварное старье лишь помешает нашему прорыву на
Владивосток, который и без того потребует от нас немало крови... Это не подкрепление, а
лишний камень на шею! Срочное движение вперед - последний шанс. Я снимаю эскадру
первого января. Предельный срок. Нельзя ждать... ждать больше нельзя! Все.
- Зиновий, ты уйдешь, а... Небогатов?
- Да кому он нужен здесь? Пошел он к чертовой матери!
Фелькерзам утопал в глубоком кресле салона.
- Крейсерам необходим ремонт. Две недели.
- Димочка, - сказал флагман старший флагману младшему, - мы знаем один другого
не первый год. Выслушай меня. Того под Порт-Артуром уже так раскатал свою
артиллерию, что снаряды в его пушках болтаются, как нога младенца в валенке взрослого
человека. Ему, конечно, потребуется замена орудийных стволов и безусловная чистка
засоленных котлов. Мы сейчас форсируем машинами через Индийский океан, не жалея
отставших и аварийных, - только вперед на прорыв! Это единственная гарантия хоть
какого-либо успеха в нынешней ситуации.
- Зиновий, - отвечал Фелькерзам, - о чем ты хлопочешь? Любое движение эскадры на
Восток - еще один шаг к гибели. Не о себе же думаю - о других. Не хватит ли авантюр?
- Возвращаться? - спросил Рожественский.
- Да...
Рожественский резко повернулся к флаг-капитану:
- Оставьте нас одних. Можете повидать сына...
Коковцев не видел Гогу после бункеровки в Дакаре.
- В твои годы, - сказал он сыну в каюте, - я проходил этим же путем, но тогда,
сознаюсь, жара переносилась легче.
- Есть банка пива. Еще с Дакара. Хочешь, папа?
- Дай. У меня сердце колотится от духоты. Помню, что под брамселями мы давали
одиннадцать узлов...
- Ха! А сейчас, в век пара и электричества, эскадра ползает хуже черепахи - пять -
семь узлов.
- Скажи спасибо адмиралу, что щадил броненосцы на экономичном режиме хода, иначе
мы бы не вылезали из поломок в машинах. Или не знаешь, как Бибишка формировал
эскадру, желая поскорее выпихнуть нас из Либавы?... Негодяй!
- Он и выпихнул, папа. Но в Ревеле нам поставили оптические прицелы, не обучив с
ними работать, а на мостике торчит дальномер Барра и Струда, который дает не
дистанцию до цели, а точно показывает цену на дрова... Кто виноват, папа?
Коковцев не успел ответить: раздались свистки вахты от забортного трапа -
Рожественский уже садился на катер, но тайну своей беседы с Фелькерзамом он никому
не выдал. Однако в нем что-то переменилось, он сказал Коковцеву:
- Если мало было жертв, согласен жертвовать и далее. Дмитрий Густавович по-своему
тоже прав...
Кажется, он запросил Петербург о возвращении эскадры на Балтику. Суровой директивой
на этот раз его одернул сам император Николай II, конкретно указавший, что эскадре
надобно завладеть "господством на морском театре".
- Теперь хотя бы все ясно. Его величество настоятельно требует соединения с
небогатовской эскадрой... Я подожду "Иртыш" с боеприпасами, чтобы провести учебные
стрельбы. Если не научились палить на Тронгзундском рейде, так устроим, на потеху
мальгашам, цирк у берегов Мадагаскара...
Открылся 1905 год; для японцев он был 36-м годом "эпохи Мэйдзи" или 2565-м годом с
восшествия на престол первого микадо - для нас он стал годом Первой русской
революции.
Бурные тропические ливни обмывали раскаленные борта броненосцев. По утрам
корабельные оркестры начинали день исполнением "Марсельезы" - в честь Франции,
приютившей их, а после "Боже, царя храни!" начинали орать боцмана:
- Ходи босиком! Вино наверх! В палубах прибраться!
По вечерам музыканты провожали заходящее солнце грустной мелодией: "Коль славен
наш Господь". Дисциплина ухудшалась. То на одном, то на другом корабле звонко
выстреливала пушка, на фок-мачту взлетал гюйс - это означало: открывается судебное
заседание. Но адмирал разумно не утвердил ни одного смертного приговора:
- Зачем казнить людей, идущих на смерть? В этом случае любая конфирмация выглядит
комедией. Все равно я обязан исполнить пункт Морского устава, со гласно которому, при
встрече с противником, даже висельники выдергиваются из петли, чтобы занять свое
место на боевых постах...
Носи-Бе, Носи-Бе! Глаза не могли вобрать полностью эту красоту первозданного мира -
с вулканами, покрытыми цветами ванили, с пальмами, что шумят над морем, с
непередаваемо яркою красотою женщин, многие из которых были королевами племен.
Врач с крейсера "Аврора" записал в дневнике: "Женщины сложены прекрасно: высокая
грудь, стройная талия, походка гордая; золотые украшения - серьги в ушах и в носу, на
руках и ногах красавиц масса серебряных браслетов... Костюмы классические: тонкие
хламиды самых пестрых цветов, в которые женщины очень искусно драпируются". Но и в
этом "раю" люди продолжали умирать от изнурения. Покойников покрывали листьями
пальм и лианами, их забрасывали не виданными на Руси цветами тропиков. Команды
выстраивались во фронт, дежурный миноносец с мертвецами на борту спешил вдоль
линии кораблей, потом - команда:
- Расходись! Матросам петь песни и веселиться...
Рожественский, явно раздавленный той массой ответственности, которую он сам же и
взвалил на себя, старел все больше. Поник, сгорбился, поседел. Но, старея, адмирал
начинал звереть, и, если раньше для общения с матросами ему хватало сакраментальных
слов, взятых из летописи заборов, то теперь он саморучно колотил матросов по зубам. Это
факт! Офицеры сторонились его, гордеца, между салоном флагмана и кают-компаниями
вырастало зияние пропасти. Офицеры считали за честь бойкотировать указания штаба
Рожественского, а матросы, которым сам черт не брат, плохо подчинялись офицерам.
Тоже факт! Никакие угрозы ареста уже не действовали.
- Сам посадишь - сам и выпустишь! - с небывалой дерзостью говорили они
офицерам. - Чего ты меня пуга ешь и сам пугаешься? Ведь нам с тобой едино под одной
бронюшкою подыхать! Вот кады пузырями забулькаем, тады и потолкуем...
В глубине бухты Носи-Бе - чистенький, беленький городишко, с полсотни французов,
больше тысячи местных жителей. Здесь губернатор и клуб, хороший рынок под куполом,
магазины парижской галантереи и парфюмерии, кафе и кабачки, игорные дома, а вокруг
города бамбуковые хижины, в которых найдешь радушный приют и уникальную чистоту.
Мужчин на улицах не видать - одни женщины, никому ничего не предлагавшие, но
никому ни в чем и не отказывающие. Свобода нравов поразительная! Офицеры с утра
пораньше бесцельно шлялись в липкой духоте улиц, обедали в "Cafe de Paris"; на их
кошельки, раздутые от золота, уже слетались международные аферисты, а еще больше
аферисток, выдававших себя за парижских этуалей. Молоденькие мичмана забавлялись
купанием в лагунах среди крокодилов, стонавших от аппетита, или играли в лаун-теннис с
дочками местного губернатора. А матросы, если не сидели за пивом по кабачкам, часами
волынились на солнцепеке перед почтой, дабы отправить в далекую Россию сбереженные
от выпивки деньжата. Очередь двигалась нестерпимо медленно, солнце жарило сверху
нещадно, снизу тебя подпекал раскаленный песок, слышалась брань:
- Чего они тянут? Или сдохли?..
Из иностранных газет офицеры уже знали о событиях в России, но старались скрыть от
низов правду о революции. Английский наблюдатель Ричард Хоу отметил тогда же:
"Даже у многих ревностных офицеров эскадры оказались поколебленными чувства
преданности императорской семье. Наиболее радикальные элементы в экипажах
организовали ячейки, которые с тех пор поддерживали между собой постоянные
контакты... Первый мятеж вспыхнул на борту крейсера "Адмирал Нахимов"!
В эти дни Гога навестил отца на "Суворове".
- Папа, - сказал он, свободно усаживаясь в кресло-вертушку, - ты слышал, что
командир "Урала" кавторанг Истомин указал господам офицерам не осуждать действия
правительства, за что лейтенант Кикин и набил ему морду... при всех!
- Кикин по суду лишен эполет и орденов с исключением из службы навечно. Но Зиновий
Петрович заменил этот жестокий приговор четырехмесячным арестом в каюте с
приставлением к его дверям часового с карабином... Ну и что?
- А разве бунт на "Адмирале Нахимове" не зеркальное отражение всего того, что
происходит в России? На эскадре немало матросов, умеющих читать по-фран цузски, и
теперь все команды извещены о том, что царь-батюшка девятого января расстрелял
демонстрацию рабочих... вполне ведь мирную, папа!
- Нас это не касается. У нас свои задачи.
- Но скрывать и далее от низов новости из России - не значит ли еще более усугублять
недоверие матросов к нам, офицерам? Ты разве не можешь подсказать адмиралу, чтобы
не делал из революции тайн мадридского двора?
- Зиновий Петрович занят более важными делами. Я не стану отвлекать его всякой
газетной ерундой.
- Не ошибаешься ли ты, папа, в своем небрежении к революции? Ведь случись она, и
российский флот великолепно исполнит хором не только "Марсельезу", но для всех
тугоухих он способен пропеть и кровавую "Карманьолу"!
На грот-стеньге "Суворова" трепещет флаг адмирала. Оркестры в какой уже раз
репетируют "Марш Рожественского":
Эс-кадра! Эс-кадра!
Выходим мы на смертный бой...
- Слышишь? - спросил Коковцев сына. - Вот это и есть главная тема наших хористов...
Давай поговорим о другом. Меня возмущает твое поведение. Мне неприятно, что ты завел
шуры-муры с мальгашской королевой племени Самарива, и я не понимаю, какие у тебя
могут быть с ней отношения?
- Только королевские... - отвечал Гога.
Коковцев щелкнул крышкою именных часов, украшенных по золоту вязью: "Лейтенанту
В. В. Коковцеву за отличные стрельбы в Высочайшем присутствии Их..." и так далее.
- Уже шестой час! Убирайся вон на "Ослябю"...
В шесть часов вечера всем быть на кораблях - таков приказ адмирала. Вот и валят с
берега шумливыми толпами, на катерах и шлюпках, на туземных катамаранах, кто
трезвый, кто не совсем пьяный, но обязательно с зеленью или со зверьем... Очевидно,
человек так уж устроен, что, даже идя на верную гибель, он продолжает любить все
живое. На палубу крейсера "Аврора" втаскивают строптивого крокодила, потом, держа
его за лапы и разъятые челюсти, торжественно окунают в офицерскую ванну. На "Ослябе"
приручили лемура: с салфеткою на шее он сидел на диване кают-компании, поедая из
банки сардины - его любимое блюдо. Офицеры заводили в каютах хамелеонов, которые
гневно раздувались, меняя окраску. На "Изумруде" милый барашек терся об ноги
вахтенных, нежно блея о вкусной травке. На эсминце "Грозном" держали под роялем
ядовитую кобру, которую офицеры спаивали коньяком до умопомрачения, отчего гадина
постоянно дрыхла, в дымину пьяная и потому (в отличие от пьяных людей) - совсем
неопасная. И только на броненосном крейсере "Дмитрий Донской" никакого зверя
заводить не стали. А на все попреки в жадности крейсерская братва отвечала:
- Да на кой хрен сдались нам энти облизьяны да хады ползучие, ежели мы от клопов и
тараканов не знаем, как избавиться... Пожрать не дают, паскуды, сами в рот залезают!
Очевидец писал: "Экое горе, и спать-то страшно: из одного угла крокодил ползет, в
другом удав свернулся калачиком, встанешь с койки - и со всех ног летишь носом в
палубу, споткнувшись о громадную черепаху, жующую край твоего одеяла... там хрюкают
во мраке лемуры, здесь хамелеоны шипят на тебя. Господи, и куда ж это мы заехали?"
Да, заехали очень далеко - прямо в рай!
А по соседству с раем находился и ад...
Япония вдруг перестала засыпать Францию протестами по поводу задержки русской
эскадры возле берегов Мадагаскара. Сначала этому радовались, потом стали подозревать:
- С чего бы это? Наверное, задержка выгодна Того, который имеет время, чтобы
обновить изношенную артиллерию...
Рассуждавшие так были недалеки от истины, но сама истина оказалась потом более
ужасна Рожественский надеялся, что после падения Порт-Артура эскадру отзовут
обратно. В этом случае он остался бы в истории России как превосходный флотоводец,
отвернувший от битвы по приказу свыше. Но царь энергично толкал его далее на Восток, а
Рожественский не видел выхода из того тупика, в который не сам ли он и загнал себя ради
карьеры? Жене своей он писал искренно: "Ума не приложу, как выкрутиться.., всякая
задержка здесь гибельна, дает японцам делать широкие приготовления. А мы попадем в
период ураганов, которые могут истребить половину эскадры безо всякого участия
японцев... Несчастный флот!
Коковцев во время стоянки в Носи-Бе редко встречался даже с Эйлером: владения
трюмного инженера располагались в катакомбах днища, а ему, флаг-капитану,
приходилось порхать по трапам между салоном адмирала и мостиками броненосца.
Эйлер задыхался в каюте - в исподнем, босой.
- Вовочка, когда же будет обувь, а?
Над его койкою - фотография Ивоны, жмурившей глаза. Коковцев ответил, что "Иртыш"
уже осточертело ждать:
- Там обувь и провизия. Но главное - боеприпасы.
- Выпить хочешь?
- В такую-то жарищу? Свалимся.
- Нам ли сейчас думать о драгоценном здоровье... Вот и закуска - бананчик.
Французские колонизаторы сплошь меркантильная сволочь: за один ананас, который и
свинья жрать не станет, готовы спустить с тебя последние штаны...
Далее он заговорил об угле. Эскадра платила за него от девяноста до ста десяти
шиллингов за тонну. Это значило, что пуд угля обходился русской казне от шестидесяти
семи до восьмидесяти двух копеек.
- Дороже, чем за пуд ржи! - подсчитал Леня Эйлер. - Но при этом мы получаем не
бездымный кардиф, необходимый для боя, а китайские и австралийские угли, которые
засоряют топки котлов и дают такие облака черного дыма, что сразу же нас
размаскировывают... Того увидит нас издалека!
Коковцова беспокоило сейчас совсем другое:
- Фелькерзам уже не встает, а Рожественский волочит левую ногу, словно паралитик...
В ответ Леня протянул ему телеграмму агентства "Гавас": "Японцы взяли 50 000 пленных,
Мукден пал, Владивосток под угрозой японского нападения, Рожественский умер".
- А мы идем во Владивосток? В лаптях из ворса канатов и с комками пакли в зубах?
Если идем, то - когда?
- Пойми, нас задерживает приход "Иртыша"... "Иртыш" не являлся, и Рожественский на
свой страх и риск решил все-таки провести учебные стрельбы, регламентировав расход
снарядов не более двадцати процентов от общего запаса в погребах. С мостика
"Суворова" штабисты свысока поглядывали на старые корабли. Но именно эти "старики",
имевшие экипажи с большим опытом, показали прекрасное маневрирование и четкую
организацию стрельбы. Особенно отличились броненосец "Ослябя" и крейсер "Аврора",
которые с первых залпов разнесли все целевые щиты. Зато новейшие броненосцы - это
главная-то мощь эскадры! - выбивались из строя, а стреляли негодно. Сразу после
стрельб Рожественский слег в постель; поговаривали, что он заболел, огорченный
приказом царя объединиться с эскадрою Небогатова, и уже якобы запросил отставку по
болезни... Ежедневно работали водолазы, сбивая с килей броненосцев ракушку, стараясь
оборвать с бортов водоросли, и Коковцев доложил, что узла полтора от этого выиграем.
- Один бес! - мрачно отвечал ему Рожественский. - Ставь нас хоть на докование, Того
будет иметь в запасе три узла...
Наконец-то появился в Носи-Бе долгожданный "Иртыш". Транспорт доставил "босякам"
двенадцать тысяч пар сапог, но зато не привез главного - боезапаса для битвы с
японской эскадрой! Выяснилось, что "шпиц" премудро рассудил отправить снаряды по
рельсам... во Владивосток. Это известие могло свести с ума: ведь до Владивостока
предстояло еще прорываться - с боем! Капитан "Иртыша" только разводил руками:
- У меня полны трюмы капусты и солонины... "Огромный процент бочонков капусты и
солонины, - сообщал очевидец, - при вскрытии давали мощные взрывы,
сопровождавшиеся обильным извержением зловонных газов, и содержимое их
приходилось поспешно бросать за борт". Рожественский, не вставая с постели, собрал
совещание флагманов.
- Преступление! - выразился адмирал. - Мы не со бирались учиться стрелять во
Владивостоке, боезапас нужен был нам здесь, ради прорыва именно во Владивосток...
Проведя же практические стрельбы, мы еще до боя (!) потеряли два снаряда из десяти
имевшихся. Пополнение погребов не получено. Одна капуста и вонища! Готовьтесь к
угольной бункеровке...
Он попросил Коковцева остаться с ним наедине:
- Вчера мичман Георгий Коковцев с "Осляби" оскорбил лично меня. После вечерних
склянок бранд вахта задержала катер, на котором ваш сын навещал медсестру
Обольянинову на госпитальном судне "Орел". Посаженный мною под арест, он
бравировал дерзостью. С мадам Обольяниновой проще: я отправлю ее в Россию с
письмом к мужу, дабы он осудил ее недостойное поведение... А как быть с вашим сыном?
Коковцев живо представил свой позор, если его любимый сын будет списан с эскадры.
Мало того, Обольянинова наверняка уедет в компании с Гогой, и что они там еще
накуролесят по дороге - потом сами жалеть
...Закладка в соц.сетях
