Жанр: Электронное издание
Okini
...а тому, что может нравиться мужу.
Коковцев почти физически явственно ощутил, что Воротниковы желали бы приладить его
к своему дому, как притирают пробку к флакону дорогих духов. Первый семейный
скандал возник из-за ерунды: лейтенант всегда пользовался коляской, щедро давая
кучерам "на чай", на что Вера Федоровна и обратила однажды самое серьезное внимание:
- Могли бы ездить и на конке, дорогой Вольдемар.
- Но я лейтенант флота! - вспылил Коковцев. - И по чину обязан пользоваться
извозчиком, а не конкой...
Ночью долго не мог уснуть, обуреваемый злостью.
- Чиновники служат только из-за денег, - сказал он Ольге, - а офицеры ради чести.
Мы снимем пансион в Дуббельне, на Рижском штранде, будешь жить там на всем
готовом, а я иногда стану гонять "Бекаса" к тебе... Не спорь, пожалуйста!
На корабле, оснащенном механизмами, матрос и офицер становились зубьями одной и
той же шестеренки. Техники разрушала кастовость, и горе тому, кто не понимал сути
этого процесса, требовавшего от офицеров жертв... Атрыганьев не пожелал жертвовать
ничем.
- Я ухожу, Вовочка, - сказал он, - ибо мне претит подсчитывать лошадиные силы в
обществе вчерашнего студента из голодранцев. Поверь, в этом случае даже корабельный
поп; отец Паисий с крестом на шее, и тот для меня ближе и роднее.
- Но это же глупо, - возразил Коковцев.
- Слышу гафф! - Атрыганьев, однако, не обиделся. - Я пойду на суда Добровольного
флота{5}. Уж лучше перевозить солдат на Амур или таскать арестантов на Сахалин,
нежели наблюдать распадение нашего ордена... Эти электрические аккумуляторы и
гальваномашины до добра не доведут. Вслед за механиком из технологов в чине
прапорщика, который рассядется, будто барин, на моем месте в кают-компании, в
кубрики спустятся слесаря с заводов. А я не желаю ни пачкаться в извержениях машин, ни
гасить на кораблях забас товки. Я ведь только офицер флота, но я не машинист и не
городовой с перекрестка...
Летом Минный отряд перебазировался в Дюнамюнде, рижские поезда возили публику на
песчаные штранды, унизанные пансионатами и курортами. Коковцев часто навещал Ольгу
в Дуббельне за Майоренгофом, в курзале они слушали симфоническую музыку,
прогуливались вдоль променада. Коковцев небрежно наблюдай, как комната жены
заполняется коробками со шляпами последних фасонов, коллекция туфель и чулок быстро
увеличивалась. Но Ольга и сама не скрывала, что покупки делает на деньги родителей. За
этим признанием стояло: ты меня любишь тоже, но с твоих ста двадцати трех рублей по
рижским магазинам не разбегаешься.
Был ли он счастлив в эти дни? Наверное...
Плескалось в камнях море, шумели сосны над дюнами, кричали чайки. Дни были
наполнены медовым покоем, радостью насыщения любовью молодой женщины,
доверчиво льнувшей к нему.
- Ты меня любишь... скажи! - часто просила Ольга.
- Конечно, - отвечал ей Коковцев.
Ранним поездом Коковцев вернулся в гавань Дюнамюнде, откуда ему предстояло выйти
на Виндаву - через Ирбены - на своем "Бекасе".
- У нас все в сборе? - спросил он боцмана. - Тогда можно сразу отдавать швартовы,
чего тут еще раздумывать!..
Рижский залив затянуло теплым одеялом тумана, вдали от берегов сыпало мелким
дождиком, но рулевой точно выдерживал курс - на Ирбены. Коковцев убедился, что все
идет как надо, протиснулся в клетушку каюты, желая вздремнуть. А когда вернулся на
мостик, туман сделался плотнее.
- Что-то мне перестало все это нравиться.
- И мне! - честно отвечал рулевой, зевая во всю ширь Тамбовской губернии. - Сколь
жмем на десяти узлах, почти весь уголь спалили, пора бы в Ирбены сунуться, а тут -
прорва.
Он снова зевнул. Коковцев перенял рукояти штурвала:
- Иди-ка лучше поспи. Я постою за тебя... Однако туман такой, будто мы попали в
хорошую прачечную. Иди, иди...
Рулевой шагнул вниз, но с трапа его сорвало сильным ударом в днище миноноски.
"Бекас" встал на дыбы, с хрустом рвало железо корпуса. Вода шумно ринулась в отсеки, и
Коковцев (молодец!) не растерялся, крикнув в кочегарку:
- Трави пар... Из "низов" - все наверх! Быстро...
Лейтенант заткнул уши пальцами: свист выходящего в атмосферу пара казался
нестерпимым. Стало видно, что "Бекас" застрял носом в черных замшелых камнях, за
которыми перепуганная крестьянская девочка пасла свиней на зеленой лужайке.
- Малюточка! - позвал ее боцман. - Кудыть занесло нас?
- На Руну, - ответила девочка, в страхе убегая.
- Кажись, докатились, - сказал рулевой и, проведя ладонью по лицу, с кровью
выплюнул на палубу передние зубы...
Ошибка в курсе была значительная. Коковцев зафиксировал в бортовом журнале
обстоятельства катастрофы, не исправляя на карте прокладку, чтобы судейская коллегия
разобралась сама. В числе судей был и кавторанг Шарло де Ливрон.
- В момент аварии кто стоял на руле? - спросил он.
- Я, - отвечал Коковцев, беря всю вину на себя...
Лейтенант был оправдан: виновата магнитная девиация! Корабельное железо столь
сильно влияло на компас, что ошибка в курсе была неизбежна, а плавали еще по старинке,
как на деревянных кораблях. "Бекас" был разворочен на камнях Руну основательно, о чем
и доложили адмиралу Шестакову. Адмирал ( по непонятной логике) решил ставить
Коковцева в пример другим:
- Господа, вот как надо разбивать миноноски!
Неожиданно Коковцев сделался на флоте известен; стоило ему появиться где-либо в
обществе офицеров, как он слышал за своей спиною: "А-а, это тот самый Коковцев, что
здорово умеет разбивать миноноски..." Владимир Васильевич вскоре сообразил, что
повседневная рутина флотской жизни может засосать его: эти бесконечные ползания в
шхерах, бессонные ночи на мостиках, мертвые дни стоянок, офицерские пирушки в
ресторанах, где ума никак не прибавится, - а что же дальше? Как жить?..
Он появился в Кронштадте перед старым Пилкиным.
- Константин Павлович! Я все продумал и прощу ваше превосходительство из
необязательных слушателей Минных офицерских классов перевести меня в слушатели
обязательные.
Пилкин был очень доволен таким оборотом дела:
- Очень рад, что вы решили взяться за ум...
На пляже Коковцев завел разговор с женою: он решил учиться, потому ей предстоит
вернуться на Кронверкский:
- Ты можешь навещать меня в Кронштадте по субботам.
Кстати, он выразил Ольге свое недоумение - почему она до сей поры не ощутила себя
матерью? Ольга отвечала:
- Мама говорит, что в этом виноваты мужчины...
Лейтенант опять поселился в знакомой квартире мастера-клепальщика, добрейшая
Глафира Ивановна снова пичкала его изделиями своей кухни. По утрам Коковцев, как
примерный ученик, спешил в Минные классы. Отныне вся его жизнь озарилась новым
светом - электрическим! Пар и броня уже застилали былую поэзию парусов. На флоте
отживали век немало заслуженных адмиралов, видевших в машинах только источник
грязи, какой в парусную эпоху флот не ведал. Но Коковцев сообразил, что цепляться за
кастовость сугубо строевых офицеров -значило похоронить себя среди якорных цепей и
рангоута, между малярными работами и приборками палуб. Конечно, это нужные знания,
но за их пределами флот уже четко делил матросов и офицеров по специальностям...
Электротоки врывались в шумы моря!
Минные офицерские классы были тогда передовой школой технического опыта, вобрав в
себя все самое лучшее из русской и зарубежной науки. Коковцев не сразу вошел в курс
лекций: высшая математика, физика и химия, теория корабля и... подводных лодок!
Профессор А.С. Степанов подсказал ему тему для диссертации: "Вторичные свинцовые
электроэлементы французского физика Plante". Коковцев подружился с Васенькой
Игнациусом, плававшим на фрегате "Светлана"; молодые лейтенанты дотемна пропадали
в лабораториях, ставя опыты аккумуляторами Планте и Фора. Вскоре профессор Степанов
выступил в Морском собрании Кронштадта перед офицерами Балтийского флота.
- Господа, - объявил он, - наш солидный журнал "Электричество" опубликовал
статью об опытах английского физика Спенсера, но пусть нас радует, что наши юные
лейтенанты, Коковцев с Игнациусом, до стигли тех же результатов с аккумуляторами, но
гораздо раньше известного английского физика...
Первые аплодисменты в жизни - какое это счастье!
На финской вейке, до глаз закутанная в шубу, приехала в Кронштадт и Оленька, румяная
от мороза. Расцеловала мужа:
- Меня послала мама - узнать, как ты живешь?
- Опять мама! - горько усмехнулся Коковцев...
Глафира Ивановна сразу же замесила тесто для создания пышек с изюмом. Радуясь
встрече с женою, Коковцев взахлеб читал отрывки из диссертации, измучив Ольгу
разными непонятностями. Зато как была счастлива она, когда вечером пошли на бал в
Морское собрание - только тут, под оглушительные всплески музыки, в ослеплении
мундиров и эполет, в пересверке бриллиантов на титулованных адмиральшах, Ольга вдруг
осознала, какой волшебный мир ожидает ее в будущем, если...
- Если ты будешь меня слушаться, - шепнула она.
Коковцева радовало оживление Ольги, ее безобидное кокетство, с каким она танцевала,
наконец, в ресторане Собрания к ним подсел крепко подвыпивший контр-адмирал
Пилкин.
- Мадам, - сказал он, - я предрекаю вашему супругу скорую и блистательную карьеру.
Поверьте, так оно и будет...
Когда супруги вернулись домой, на квартиру судоремонтного мастера, Ольга, даже не
сняв бального платья, опрокинулась на диван, блаженно улыбаясь, и, кажется, не замечала
ни ободранных тусклых обоев на стенках комнаты, ни мокрых тряпок, подложенных под
текущий от изморози подоконник, - молодая и красивая женщина, она была еще там, в
этом сверкающем электричеством зале Морского собрания.
С отчетливым стуком упали на пол ее бальные туфельки.
- Владечка, иди ко мне, - позвала Ольга. - Я так счастлива сегодня... Ах, как бы я
хотела быть адмиральшей!
- Ты и будешь ею, - отвечал Коковцев. - Но все-таки ответь: почему до сих пор ты не
стала матерью?
- Боже мой! Ну откуда я что знаю, Владечка? Если тебя это так тревожит, спроси у моей
мамы...
Минные офицерские классы поддерживали тогда научные связи с университетом.
Коковцев не раз выезжал в столицу для консультаций с профессурой. Воротниковы,
кажется, не совсем-то понимали его устремления. Им было бы, наверное, приятнее видеть
зятя делающим карьеру под "шпицем", а не бегающим вприпрыжку на уроки, зажимая
под локтем студенческие учебники. Диссертацию его опубликовали в "Известиях Минных
офицерских классов", и Коковцев не находил себе места от счастья... Ну, скажите, какая
дубина не дрогнет, увидев свое имя, свой труд в печати? Лейтенант шагал по Грейговской
улице Кронштадта, не в силах сдержать улыбки, и нес журнал в руке, уверенный, все
прохожие смотрят на него - вот, видите, идет сам автор! После этой научной
публикации Владимир Васильевич удостоился почетного диплома члена "Русского
Физико-Химического Общества при СПб. Императорском Университете".
- Ну, вы у меня молодцом, - похвалил его Пилкин. - А теперь нам предстоит
поработать напоказ. Как выяснилось, Россия не имеет специалистов по электричеству,
кроме... офицеров Минных классов! Государь император в мае будет короноваться в
Москве, а устройство пышной иллюминации поручается нам.
С бригадою матросов-гальванеров Коковцев спешно перебрался в первопрестольную. Он
уже имел опыт электроосвещения казарм в Кронштадте, но теперь предстояло нечто
грандиозное. Требовалось растянуть шестьдесят верст проводки и соединить три тысячи
лампочек. Иностранные фирмы просили за иллюминацию Кремля миллион золотом -
флот взялся за это дело из принципа: искусство ради искусства! В мировой практике еще
не было подобных случаев, чтобы осветить такое гигантское сооружение, каковым
являлся ансамбль Московского Кремля. Обычно цари при коронациях баловались
"шкаликами" с фитилями, которые задувал на высоте ветер, а копоть от сальных плошек
неудачно гримировала придворных красавиц. Коковцев не успел еще поставить
генераторы, как архитекторы набросились на него с требованием: электромонтаж никак
не должен испортить кремлевского силуэта. Возникла еще одна трудность -
политическая: когда гальванеры с веселым гомоном разносили шнуры, опутывая Кремль
электропаутиной проводки, царская фамилия испугалась - как бы эти шустрые ребята не
взорвали их по всем правилам современной науки! Коковцев заявил жандармам, что не
может работать спокойно, если под ногами путаются... посторонние. Колокольня Ивана
Великого была выше любой корабельной мачты, а лесов вокруг храмов архитекторы
возводить не разрешали. Матросы поневоле сделались альпинистами. С земли было
страшно видеть, как, обвязавшись ниточками веревок, они букашками переползают через
округлость храмового купола, тянут за собой арматуру. Но тысячи лампочек имели
последовательное включение в сеть, отчего неисправность хоть одной лампочки гасила
сразу всю иллюминацию... Матросы спустились с Ивана Великого:
- Мы свое дело сделали. Хотите проверить - пожалуйста!
Конечно, если бы Коковцев смолоду не побегал по реям и вантам, ставя паруса в штормах,
вряд ли рискнул бы он забираться до самого креста Ивана Великого! На высоте он оценил
подвиг матросов: купол храма покрывал скользкий иней, его обдувало свирепым,
обжигающим ветром. Подтягиваясь на руках, лишенный всякой страховки, боясь смотреть
на Москву, что лежала под ним как на ладони, Коковцев проверил работу матросов,
выкинул вниз одну неисправную лампу, достал из кармана целую и вставил ее в общую
сеть иллюминации...
Смотреть вниз - жутко! Скорее бы на землю.
Наградою ему был орден Станислава третьей степени.
Только теперь, став российским кавалером, лейтенант не стыдился носить и японский
орден "Восходящего Солнца". Впрочем, не раз попадал в неловкое положение.
Станислава приходилось объяснять иллюминацией Ивана Великого, а "Восходящее
Солнце" - тушением пожара в трущобах Иокогамы, - не слишком-то романтично все
это выглядело, но что поделаешь?
Осенью 1883 года в Вене открылась Международная электротехническая выставка, куда
Коковцев и выехал вместе с Ольгою (разочарованной дороговизною в магазинах), но в
конце ноября телеграммой из-под "шпица" он был срочно отозван на родину. Поезд
прямого сообщения "Вена - С.-Петербург" прошел через ночную Варшаву, не
останавливаясь, мимо окон стремительно пронесло сверкание вокзальных огней, потом в
купе снова хлынула тьма. Рано утром были уже в Режице.
Поезд разом окунулся в овсяные и льняные поля родины, мокнущие под заунывными
дождями. Ольга открыла сонные глаза:
- Владечка, как хорошо мне с тобою... Ты заказал чаю?
Под "шпицем" решилась судьба: Коковцев был определен на должность флагманского
офицера по электрогальванике и обслуживанию "самодвижущихся мин Уайтхэда" (так
назывались тогда первые торпеды). Вскоре последовал номерной приказ о назначении
лейтенанта на корабли Практической эскадры, стационировавшей в регионе
Средиземного моря:
- Я, дорогая, телеграфирую тебе, когда ты сможешь на недельку выбраться ко мне - в
Неаполь или в Афины...
Здесь, в Средиземном море, русские Практические эскадры издавна несли стационарную
службу, как и в портах Дальнего Востока, наносили "визиты вежливости" дружественным
странам, вели гидрографические работы, своей мощью противостояли недругам России.
Политическая обстановка требовала присутствия русских в бассейне Средиземного моря:
Англия обосновалась в Египте, а эвентуальные враги России (Германия, Австро-Венгрия
и Италия) объединились в могучем Тройственном союзе... Адмиралтейство умышленно
послало к берегам Африки наилучший броненосец "Петр Великий", и он был
действительно лучший в мире, этот массивный великан, облаченный в панцирь
путиловской брони. А в кают-компании крейсера "Африка" часто слышались разговоры:
- Государство без флота подобно голосу певца за сценой: его выслушивают, но с ним
никто не считается. Мы, офицеры кораблей, как никто другой, связаны политикой, и
любое ее колебание отражается сначала на флоте, потом на армии, а затем уже газеты
доносят вибрацию дипломатов до широкой публики.
- Сначала, - добавил Коковцев со смехом, - политика отражается на флоте, правда, но
затем сразу же на наших женах.
- Само собой разумеется, - согласились с ним...
Пробыв на Практической эскадре почти целый год, Коковцев покинул ее в Неаполе, где
нищие просили сольдо "на макароны" (как в России клянчат пятак "на водку"). Поездом
он вернулся в Петербург, где стояла такая неслыханная жарища, что на булыжниках
мостовых, казалось, можно испекать блины, как на сковородках. Коковцев, даже не
заглянув на Кронверкский, сразу же поехал в Парголово. На перроне станции ему опять
встретился тот самый офицер с бородой и орденами в чине капитана первого ранга.
Очень приветливо каперанг сказал:
- Вторично и снова на том же месте, не так ли?
- А ваше лицо мне очень знакомо.
- Очевидно, по портретам... Степан Осипович Макаров, - представился каперанг. - А
вы не с Практической? Как-то там поживает командир крейсера "Африка"?
Понятно, что Макаров спрашивал о Федоре Дубасове, и Коковцев не скрывал, что с
Дубасовым никто из офицеров не мог ужиться, а когда "Африку" покинул и старший
офицер, Коковцев его подменял, хотя с Дубасовым они как-то сошлись.
- У меня, наверное, покладистый характер.
Макаров спросил - где Коковцев служил на Балтике?
- На" Минном отряде.
- А ведь я им командовал! Вы какого Экипажа?
- Был Четвертого, теперь в Двадцатом.
- И я одно время служил в Четвертом... У вас здесь дача?
- Не моя - женина. Во Втором Парголове.
- Это неподалеку от дачи Стасовых?
- Почти рядом. Из моих окон видны Юкки.
- А я селюсь в Старожиловке, возле Шуваловского парка. При случае заходите. - К
нему подошла дородная, очень нарядная дама вызывающей красоты, и Макаров протянул
руку Коковцеву. - Извините, лейтенант. Кучер ждет... А это равнозначно флотскому
докладу с вахты: "Катер у трапа!"
Общение с народными героями всегда лестно для самолюбия, и Коковцев радовался этому
знакомству. Воротниковы же с некоторой иронией сообщили, что дача у Макарова -
развалюха, а жена - мотовка, каких свет не видывал. Вера Федоровна сказала, что
Макарова "окрутили" на Принцевых островах, его Капочка училась в иезуитском
монастыре в Бельгии.
- Но от монашенки там капли не осталось! Одевается только у Дусэ и Редфрена, а сам
Макаров - сущий мужик.
- Побольше бы нам таких... мужиков, - ответил Коковцев.
Оставшись наедине с Ольгой, он сладостно ее расцеловал. Жена ему понравилась -
загорелая, стройная, ладная.
- Плавание было интересным, - говорил он, раскрывая чемоданы с подарками. -
Шесть месяцев не видел берега! Законов на флоте нет, зато полно всяческих негласных
традиций. Одна из них - старший офицер не просится на берег, ожидая, когда командир
сам предложит ему прогулку. Но Федька Дубасов, горлопан такой, берега ни разу не
предложил... Вот и сидел в каюте, будто клоп в щели!
Ночь была душной. Ольга спросила его:
- Если не спишь, так о чем думаешь, Владечка?
- О послужном списке. Считай сама: клипером на Дальний Восток, разбил "Бекаса" на
Руну, затем Минные классы, иллюминация Кремля, минером на Практической, где
подменял старшего офицера на "Африке". А ведь мне нет и тридцати лет!
- Ты у меня умница. Помни, что я хочу быть адмиральшей...
Вскоре из-под "шпица" сообщили: открылась вакансия командира уже не миноноски, а
миноносца "Самопал", недавно построенного на заводе "Вулкан". Перед отбытием в
Гельсингфорс, случайно заглянув в туалет жены, Коковцев обнаружил набор
предохранительных средств парижской выделки.
Он обозлился. И даже накричал на Ольгу:
- Опять школа твоей мамочки! Полагая, что я развратник, она изгнала из дома Фенечку,
но подавила в себе скромность, обучив тебя этим хитростям... Сейчас же все вон - на
помойку!
После этой ссоры Ольга Викторовна очутилась в положении, какое в русской литературе
было принято называть "интересным". По прошествии срока, определенного природой,
она родила первенца - Георгия (Воротниковы звали мальчика Гогой). Коковцев понял,
что этот ребенок не станет любимцем матери...
"Самопал" ретиво вспахивал крутую балтийскую волну. Зажав в углу рта папиросу,
Коковцев колдовал над курсами, напевая:
Рвутся в цепях контрафорсы -
Это наш прощальный час.
От причалов Гельсингфорса
Провожали дамы нас...
Пусть читатель, мой современник, не думает, будто политические кризисы, волнующие
его мирное бытие, ранее случались реже, нежели сейчас... Германия вдруг с небывалым
ожесточением вломилась в Африку, колонизируя ее в Того и Камеруне, флот кайзера
бросил якоря у берегов Новой Гвинеи, Франция воевала с Китаем из-за Вьетнама
(Аннама), Англия деловито и торопливо прибрала к своим рукам Бирму.
Шел дележ мира. Точнее - грабеж его!
Русский флот учащенно маневрировал на морях, торопливо обстреливая полигоны
Тронзунда и Бьёрке, чтобы иметь полную боевую готовность. Коковцев, пригнав
"Самопал" в Ревель, забирал с береговых складов запасы для команды миноносца:
солонину и сухари, пшено и горох, чечевицу и водку, на борт брали бочонок коньяку и
ящик египетских папирос для офицеров. Тонкая сталь палубы мелко дрожала от перегрева
машин... Теперь, в роли командира, Коковцев уже на самом себе испытал всю горечь
салонного отчуждения. Переступив морскую традицию, он, командир, сам же напросился
обедать в кают-компании. Просто ему хотелось поговорить, и он - говорил:
- А смешно выглядит Япония, бегущая за Европой с такой завидной скоростью, что
позади уже остались гэга и кимоно, догоняющие ее по воздуху... Но самое смешное,
господа, уже стало оборачиваться кровавыми слезами для бедных корейцев!
Корейская королева Мин, женщина умная и энергичная, в какой уже раз просила
Петербург взять Страну Утренней Свежести под свой протекторат, ибо на китайцев у нее
надежды были слабые. Помимо японцев, в Корею лезли и нахальные американцы, без
стыда и совести позволявшие себе грабить даже могилы корейских властелинов.
Певческий мост испытывал чудовищные колебания: встать на защиту Кореи опасно, ибо
за каждым движением России пристально следила Англия, не снимавшая руки с
политического пульса.
- Благодарю, господа, что накормили, - сказал Ко ковцев, наговорившись; в открытых
иллюминаторах голубино отсвечивала сизая балтийская свежесть; юные мичмана
натягивали тужурки, отчаянно скрипящие; Коковцев занял свое место на мостике.
- Однако, - сказал он, - если верить питерским слухам, вопрос о строительстве
железной дороги до Владивостока скоро решится. Именно сейчас, когда англичане
укрепились в Египте и лезут в Персию, желательно, чтобы наши грузы для Дальнего
Востока не зависели от прохождения через Суэцкий канал...
Было прохладное лето 1885 года - русский народ жил в тревоге: война с Англией
казалась неизбежной! Наш солдат поднялся на вершины пограничной Кушки (где стоит на
часах и поныне), и, конечно, политики Уайтхолла отреагировали на это моментально:
британские крейсера снова замелькали на подходах к Владивостоку, их часто видели
возле берегов забытой богом Камчатки.
Свежий упругий ветер летел навстречу миноносцу.
- Выходим на дистанцию залпа, - доложил минер.
- Залпируйте, - разрешил Коковцев.
Есть: попадание! Это привело его в благодушное состояние.
Завтра утром развернемся
Мы к погасшим маякам.
Далеко от Гельсингфорса
До прекрасных наших дам...
Поздней осенью Владимир Васильевич перегнал миноносец обратно в Гельсингфорс, где
снимал удобную квартирку возле финского сената; здесь его поджидала Ольга,
приехавшая недавно.
- А я измотан вконец, - сказал ей Коковцев.
Он с удовольствием погрузилсяяв удобное шведское кресло.
- Как прошли стрельбы, Владя? - спросила жена.
Коковцев молча протянул ей золотые часы. Щелкнул крышкою, на которой Ольга
прочитала гравировку: "Лейтенанту В.В.Коковцеву за отличные минные стрельбы в
Высочайшем Присутствии Их Императорских Величеств".
- Их? - удивилась Ольга Викторовна.
- Да. - Крышка часов захлопнулась. - Если и дальше пойдет все так, - сказал он, - я
раньше срока получу капитана второго ранга.
Далее говорить ему было трудно: в кармане мундира, прожигая его до самого сердца,
лежало письмо из Нагасаки от ресторатора Пахомова, сообщавшего, что мальчик,
рожденный Окини-сан, подрастает, скоро надо думать о школе, цены в Японии сейчас
бешеные, за обязательное учение дерут три шкуры, а бедная и одинокая Окини-сан живет
крайне скудно...
Коковцев начал разговор издалека:
- Я встретил на эскадре Дубасова.
- Федора Васильевича?
- Да. Он вернулся из Нагасаки и...
Как ни было тяжело Коковцеву, он все-таки набрался мужества рассказать Ольге все об
Окини-сан, не скрыл от жены и того, что в Японии остался мальчик - его сын.
- Прости. Но молчать об этом я тоже не могу...
Странно повела себя Ольга! Не успев огорчиться, она тут же взяла себя в руки, рассуждая
с трезвой ясностью:
- Конечно, я всегда догадывалась, что тут не обо шлось одним цирком с попрыгуньей
Эммой Чинизелли. Впрочем, ты поступил правильно, что сказал мне об этом. Иноса
настолько далека от меня, что мне порой кажется, будто ты любил эту женщину на
планете, не доступной для моего понимания... Бог с тобою, я даже не ревную, -
великодушно простила она.
Потом делю и сосредоточенно раскуривала дамскую папиросу "Сафо" с золотым
наконечником и легла на кушетку.
- Ты хоть знаешь ли, как зовут твоего сына?
- Иитиро.
- Что значит Иитиро?
- Тигр... Эта женщина родилась в год Тора, но ее сын, по японским поверьям, должен
быть счастлив в жизни, и его все должны бояться, как тигра, а несчастная мать утешится
на старости лет счастием и могуществом своего сына...
- Тигр Владимирович Коковцев, - съязвила Ольга Викторовна. - Звучит совсем
неплохо... Но сейчас я, поверь, обеспокоена только твоей порядочностью. Я сама недавно
стала матерью, и я не хочу, чтобы по твоей вине эта несчастная, как ты объясняешь мне,
оказалась на уличной панели...
Она сказала, чтобы он отсылал в Иносу денежный пансион, достаточный для того, чтобы
не нуждалась Окини-сан и чтобы не нуждался ее "тигренок". Коковцев никак не ожидал
такого благородства от жены, урожденной Воротниковой, в доме которых принято
считать каждую копейку, и он, опустившись на колени, расцеловал ее
...Закладка в соц.сетях
