Жанр: Электронное издание
Okini
..."Невозвратное время", и мичман с тоскою припомнил вальс в Морском собрании
Владивостока... "Напрасно я там не остался!"
Вот и дачная калитка, за нею склонились ветви жасмина, а спаниель умными
человечьими глазами смотрел на мичмана.
- Ты разве не узнал меня, дружище? Или вырос и уже не помнишь, кто тащил тебя из
пруда за длинное ухо...
Спаниель, мотая ушами, радостно взвизгнул, описывая круги вокруг Коковцева, словно
клипер, обрезающий корму флагмана. Проявление собачьей радости было приятно:
- Ну, если ты узнал меня, надеюсь, узнает и твоя хозяйка...
Из сада слышались голоса, сухое щелканье деревянных шаров. Оленька была не одна.
Партию в крокет она разыгрывала с тремя молодыми людьми. Это были: упитанный
юноша в мундире лицеиста, бледная личность в сюртуке правоведа и долговязый
ротмистр в пенсне, очень гордый от сознания,что он уже ротмистр. Все они уставились на
мичмана.
Девушка застыла с молотком в опущенной руке.
Пауза в таких случаях недопустима. Коковцев сказал:
- Гомэн кудасай, как говорят японцы. Прошло всего два года, и ваш скиталец
возвратился. Я не помешаю вам, господа?
Последний вопрос был произнесен с оттенком явного пренебрежения. Ольга растерялась,
ее слова прозвучали наивно:
- Боже мой, но откуда же вы?
Крокет оставлен. Все потянулись к дому. Отец Ольги задерживался в столице, на даче
Коковцева встретила мать:
- О-о, я вас и забыла... кажется, мичман?
- Но скоро лейтенант!
- Это много или мало?
- Для меня пока достаточно.
- Я в этом ничего не понимаю, - сказала дама, жеманничая. - В гражданских чинах
проще: там одни советники. Коллежские, надворные, статские, действительные
статские... Прожив с Виктором Сергеевичем бездну лет, я так и не выяснила: если он
советник, то он советует или выслушивает советы от других... Скажите, откуда у вас такой
очаровательный загар? Вы случайно не из Севастополя?
- Нет, Вера Федоровна, меня обжаривали в других местах, куда черноморцы, запертые
Босфором, никогда не плавают.
География даму не интриговала.
- Ольга, - распорядилась она, - передай Фене, чтобы накрывала к чаю на веранде...
Прошу всех к столу, господа.
Минуя зеркало, Коковцев отогнул жесткие от крахмала лиселя воротничка, торчавшие
возле щек, словно острые крылья ласточки. Румян, пригож, строен, неотразим. Очень
хорошо! Над столичными пригородами вечерело. Мохнатые мотыльки кружились над
керосиновой лампой, из сада тянулись к веранде гроздья жасмина. Ольга, явно
кокетничая, отломила три ветки. Коковцев пожелал составить для нее букет.
- Это ведь так просто! - сказал он. - Ветвь, обращенная к небу, означает стремление к
возвышенному. Вторую склоняю как олицетворение земной любви. А средняя между
ними- судьба человека... Так делала в Иносе одна моя знакомая японка.
Правовед стушевался сразу. Лицеист, кажется, тоже признал свое поражение. И только
один кавалерист еще не сдавался.
- А вот эти гейши! - сказал он с апломбом. - В полку говорили, что, закончив танец,
они делают акробатичес кую стойку на голове... Вы, конечно, видели этот номер-прима?
Коковцев пожал плечами. Вера Федоровна сказала:
- Надеюсь, если они и вставали ногами кверху, то прежде перевязывали себя ниже
колен, дабы не потерять пристойности.
- Мама, ну как тебе не стыдно! - вспыхнула Оленька.
- Есть вещи, о которых вообще не следует говорить.
- Не еле дует, - согласился Коковцев. - Но ошибочно думать, будто все японки
обязательно гейши. Японские женщины имеют очень много обязанностей. Я, на пример,
видел гейш всего лишь раза три-четыре. Очень скромные и милые женщины...
Он уловил на себе скользящий взгляд Ольги. Конечно, мичман заметно выигрывал подле
правоведа, лицеиста и ротмистра. Из глубин веранды шумно вздохнула горничная Феня:
- Мне кум сказывал, будто япошки уж больно веж ливы. А у нас, как пойдешь на рынок,
всю тебя растолкают.
- Да, - подтвердил Коковцев. - Я только один раз встретил японцев, ведущих себя
грубо на улице. Это случилось в Кобе. Мое внимание привлекла хохочущая толпа. В
середине этой толпы сжалась от стыда несчастная японская женщина.
- Что же она сделала дурного? - спросила Ольга.
- Ничего. Но ростом была чуть выше полутора мет ров. По японским канонам такой рост
для женщины - уже безобразие...
Лишь единожды из потемок сада выступила легкая тень Окини-сан с улыбкой на
застенчивых губах. Но рядом сидела Оленька - цветущая, источавшая здоровую свежесть
тела, и мичман отогнал нечаянную тоску. От станции крикнул паровоз.
- Я, кажется, засиделся, - извинился Коковцев. Вера Федоровна не пожелала отпускать
мичмана, пока ее дочь не предстанет в самом лучшем свете.
- Молодые люди давно ждут, когда ты споешь им. - Мать сама открыла рояль, указав
дочери даже романс: - "Не верь, дитя, не верь напрасно..."
Назло матери, капризничая, Ольга отбарабанила вульгарного "чижика". Ее глаза
встретились с глазами Коковцева.
- Хорошо, - сказала она. - Не верить так не верить...
В отлива час не верь измене моря,
Оно к земле воротится, любя.
Не верь, мой друг, когда в избытке горя
Я говорил, что разлюбил тебя.
Рояль звучал хорошо. Мотыльки бились о стекло лампы:
Уж я тоскую, прежней страсти полный,
Мою свободу вновь тебе отдам,
И уж бегут с обратным шумом волны -
Издалека к родимым берегам...
Это была победа! Откланиваясь Вере Федоровне, мичман испытал удовольствие, когда
вслед за ним поднялась и Ольга:
- Как быстро стемнело. Пожалуй, я провожу вас...
Они спустились с веранды в потемки сада. Между ними бежал спаниель, указывая едва
заметную тропинку.
- А сколько комаров! - заметил Коковцев. - Однажды в Киото, когда я гулял в
храмовом парке, они тоже облепили меня тучей. Но японский бонза что-то крикнул, и все
комары разом исчезли. - У калитки он кивнул на освещенные окна веранды. - Эти вот...
три идиота! Женихи?
- Да, - призналась Ольга. - Но вас они не должны тревожить. Ради бога, не надо: ведь
вы лучше их...
Этой фразой она нечаянно призналась ему в любви.
- Я их всех разгоню, - торжествовал Коковцев.
- Стоит ли? - шепотом ответила Ольга. - Они исчезнут сами по себе, как те комары,
которых испугал японский бонза.
Коковцев нагнулся и взял спаниеля за мягкую лапу:
- Я верю, что ты не мог разлюбить меня... Это правда?
- Правда, - сказала Оленька, смутившись.
Когда Коковцев обернулся, возле калитки еще белело смутное пятно ее платья. Это
напомнило ему Окини-сан, кимоно которой тихо растворялось в потемках гавани
Нагасаки.
- Саёнара! - крикнул он на прощание...
Трое кавалеров плелись в отдалении. До столицы ехали в одном вагоне, но Коковцев не
подошел к ним. Каста есть каста. Пошли они все к чертям... сухопутная мелюзга!
Вспоминая вечер на даче, он мурлыкал в черное окно:
И уж бегут с обратным шумом волны -
Издалека к родимым беретам...
Коковцев был причислен к 4-му флотскому Экипажу, расквартированному в Кронштадте.
Отпуск продолжался, и, не зная, куда деть свое время, мичман пришел в Морское
собрание, уплатил вступительные взносы. Служитель спросил его:
- За пользование бильярдом будете платить?
- Спасибо. Но я не умею играть.
Ему вручили месячную программу лекций и концертов, просили ознакомиться с
правилами Морского собрания:
- Как и на корабле, карты изгнаны. При дамах курить не положено до отбытия оных.
Появляться на балах с девицами, не имеющими к флоту отношения, никак нельзя...
- Каста! С душевным трепетом мичман вступил в святая святых русского флота. Удобные
теплые помещения, прекрасная библиотека со всеми зарубежными новинками. Здесь, в
доме графа Миниха, еще в 1786 году адмирал Грейг впервые собрал при свечах офицеров,
жаждущих разумного общения; технический прогресс продлевали лампы, масляные и
керосиновые, а теперь в Собрании блекло светились, чуть потрескивая, газовые горелки.
Старые матросы, украшенные шевронами за множество плаваний, служили дворецкими,
швейцарами и полотерами. Говорили тихо, выслушивая офицеров с достойным
почтением. Морское собрание в Кронштадте было клубом серьезным. Балы допускались
не чаще двух раз в месяц; в буфете хранились лучшие вина мира, но выпивки не
одобрялись. Офицеры имели право являться сюда с женами, а невесты попадали в
Собрание после тщательной проверки их генеалогии и нравственности. Но зато с почетом
принимались вдовы и дочери моряков, погибших в боях за отечество или утонувших при
кораблекрушениях.
Коковцев проследовал к табльдоту. Под картинами кисти Лагорио, Айвазовского,
Боголюбова и Ендогурова сидели заслуженные офицеры флота; общительные между
собой, давно дружные семьями, они не замечали мичмана, как великолепные бульдоги
стараются не замечать ничтожных болонок. Коковцев и сам понимал свою
незначительность перед людьми, ордена которых осияли еще бомбежки Севастополя,
минные атаки катеров на турецкие корабли. В этом почтенном обществе мичману лучше
не чирикать. Коковцев даже постеснялся просить к обеду рюмку водки, довольствуя себя
молочным супом и отварной телятиной, а мусс из клубники завершил его пиршество
ценою всего в тридцать пять копеек... За табльдотом рассуждали: нужно ли в морской
войне будущего уповать на удар таранным шпироном в борт противника? Среди офицеров
был и тот каперанг, которого Коковцев повстречал на перроне Парголова, и мичман
заметил, что слова этого человека выслушиваются с почтением.
- Таран опасен и для нападающего, - доказывал он. - Ибо от сильного удара в корпус
неприятеля команда свалится с ног, мачты, несомненно, обрушатся, котлы сорвутся с
фундаментов, а пушки, откатившись назад, всмятку раздавят комендоров...
Откуда я знаю этого человека? - думал Коковцев, а офицеры согласились, что будущее за
минным оружием. Коковцеву очень хотелось послушать разговоры, но сидеть, разинув рот
над пустой тарелкой, он счел для себя неудобным и удалился в библиотеку, занимавшую
весь первый этаж здания.
- Читать будете? - спросил его матрос-служитель.
- Что-нибудь почитаю.
- Тады извольте гривенник по таксе за газ.
- Возьми, братец, изволь...
По соседству с ним обложился книгами бородатый контр-адмирал с умными маленькими
глазами, часто мигающими. Это был Константин Павлович Пилкин, царь и бог в жутком
подводном царстве мин и торпед будущего. Отвлекшись от чтения, Пилкин курил
папиросу, посматривая в окно на прохожих. Он сказал:
- У вас, мичман, такой ядреный загар, что за версту видно, где вы плавали. Ну-кась,
представьтесь без стеснения.
Коковцев рассказал о себе все - вплоть до маменьки с ее простынями и наволочками в
Смольном институте.
- А что вы взяли для чтения, Владимир Васильевич?
- "Флот нашего времени" Жюльена де ла Гравьера и "Война на море с помощью пара"
Дугласа Говарда.
- Читаете свободно?
- Да, Константин Павлович.
Над головой мичмана с треском разгорелась газовая лампа. Пилкин похвалил выбор книг,
заметив, что на смену пару уже является новый зверь - электричество, могучий
двигатель мира.
- Пока мы сидим здесь при свете газовых горелок, этот зверюга начинает вращать
колеса. Природа электричества пока не выяснена никем, но человек уже приручает его
ходить в своей упряжке. Совсем недавно немцы запустили по рельсам первый
электрический трамвай... Зверь забегал! Именно сейчас, - убеждал его Пилкин, - с
ростом техники, вам, строевым офицерам флота, следует освободиться от ложной
кастовости. Будущий офицер будущего флота -инженер! Не бойтесь этого слова. Оно
никак не опорочит ваши новенькие эполеты... Скажите честно, вас никак не прельщает
минное дело?
- Признаюсь, с артиллерией мне не везет.
- Тогда ступайте в Минные офицерские классы. У нас подобрана лучшая столичная
профессура, да и каждый офицер, если он не дурак, выходит знающим специалистом
минного дела, гальванного, электрического... Подумайте, мичман!
- Благодарю, Константин Павлович, я подумаю...
В смятении чувств, понимая всю важность этого разговора, Коковцев приехал в
Петербург, навестив кегельбан на Пятой линии, где вечеряли старые офицеры флота.
Чайковский разыгрывал "гамбургскую" (групповую) партию, и потому мичман не стал
отвлекать его. Он дождался, когда Петр Иванович послал в желоб последний шар и
натянул сюртук. Выслушав мичмана, Чайковский сказал, что минное дело - заманчиво и
опасно.
- С артиллерией же у вас завязались чересчур странные, я бы сказал, отношения: то вы
лупите пробкой по цели, то вдруг заколачиваете целый фугас в штандарт государя
императора.
- Вижу и сам, что это - не моя стихия. Чайковский одобрил Минные классы, но
предупредил:
- Не следует, однако, отрываться от моря. Если я поговорю с приятелями на Минном
отряде, чтобы дали вам миноноску?
- Как дали? Мне? - обрадовался Коковцев, не смея верить.
- Вам. Двадцать четыре тонны водоизмещения. Десяток человек команды с боцманом.
Узлов тринадцать дает машиной свободно. Базируются на Гельсингфорс и Дюнамюнде с
частыми заходами в Ревель. Офицер один - вы! Берите и не раздумывайте...
Русский флот переживал трудные времена: офицеров много, а кораблей еще мало. Не
имея вакансий, моряки старели на берегу, выхолащиваясь душевно. От этого не было
продвижения по службе, ибо для успешной карьеры требовался ценз. Всегда помня об
этом и зная, что за него никто не похлопочет, Коковцев ухватился за первую попавшуюся
корабельную вакансию: бери, что есть, пока другие не взяли. Он навестил Пилкина.
- Я решил, ваше превосходительство! Но быть обязательным слушателем Минных
офицерских классов подожду, ибо хочется продлевать ценз. Прошу зачислить меня в
необязательные...
Из состава 4-го Экипажа мичман был переведен в 20-й флотский Экипаж,
квартировавший в Финляндии для обслуживания миноносцев. Загруженный литературой
и программами классов, он приехал в Гельсингфорс, где базировался Минный отряд, в
штабе которого явно скучал капитан второго ранга Атрыганьев.
- Пошли, Вовочка, - сказал он так, будто они и не расставались; в гавани, борт к борту,
качались узкие тела миноносок. - Вот они, полюбуйся: никаких деревяшек с
калабашками - только железо и бронза. Страшные корабли. Недавно на одной
миноноске котел взорвало, трое заживо сварились. Ну, как? - спросил Атрыганьев,
распушив бакенбарды. - Согласен командовать такой чудесной кастрюлькой?
- С удовольствием, - отвечал Коковцев. Он стал командиром миноноски "Бекас".
Незабываем день посвящения в миноносники! Если офицеры с крейсеров носили золотые
перстни с именами своих кораблей, а плававшие на броненосцах имели в ушах крохотные
сережки с жемчужинами, то миноносники гордились наручными браслетами из чистого
золота, украшенными славянской вязью: МИННЫЙ ОТРЯД. ПОГИБАЮ, НО НЕ
СДАЮСЬ.
- Боже, как мне повезло! - радовался Коковцев... Соленые брызги, вылетавшие из-под
форштевня, казались ему брызгами шампанского, откупоренного в его честь ради
великого торжества жизни. Кто из флотской молодежи не завидовал тогда славе героев
первых минных атак - Степану Макарову, Измаилу Зацаренному, Зиновию
Рожественскому, Федору Дубасову и прочим!
Надвинулась осень, сырая и дождливая, секущая лицо ветром и снегом, а Коковцев гонял
своего "Бекаса" в узостях финского побережья, обретая опыт вождения миноноски там,
где другие корабли, более уважаемые и драгоценные, старались не плавать. Перед
мичманом сразу же возникла дилемма: или "Бекас", или Ольга? Выбирать не
приходилось: должность командира корабля, пусть даже маленького, всегда для офицера
священна, а Ольга... Ольгу ему заменила бесшабашная компания офицеров-миноносников!
Отчаянные ребята, ежедневно игравшие со смертью, скрипящие мокрой кожей
штормовых тужурок, они ценили жизнь в копейку, а потому, вернувшись с моря, не
щадили червонцев в разгулах. Излюбленным местом в Гельсингфорсе стал для них
ресторан "Балканы", дрожавший от залихватского гимна 20-го Экипажа:
Нам, миноносникам, - вперед!
И что нам рифы, что туманы?
Приказ в машину - полный ход,
А денег полные карманы.
Спешим на самых острых галсах
В разрывах пламени и дыма.
Поправим перед смертью галстук
И выпьем за своих любимых.
Погибнем от чего угодно,
Но только б смерть не от тоски.
Нет панихиды похоронной,
Как нет и гробовой доски.
Что лучше пламенных минут,
Чем наша гибель в этой стуже?
И только женщины взгрустнут,
Слезу пролив тайком от мужа.
Но, даже мертвые, вперед
Стремимся мы в отсеках душных,
Живым останется почет,
А мертвым орденов не нужно...
Лежим на грунте, очень тихие,
А ведь ребята - хоть куда!
И нас от Балтики до Тихого
Качает мутная вода.
Зима прервала эту бравурную жизнь. Под Новый год офицеры всегда ожидали указа о
наградах и чинопроизводствах. Коковцев получил эполеты лейтенанта. Одновременно с
этим в управляющие морским министерством выдвинулся молодой адмирал Шестаков,
заносчивый англоман, нелюбимый на флоте.
В молодости Шестаков умудрился вдребезги разбить на камнях клипер, которым
командовал, и теперь адмирал любил рассказывать об этом случае, заканчивая свою
новеллу обязательным нравоучением:
- Господа, вот как надо разбивать клипера!..
Морозное солнце освещало корабли в хрустком инее. Коковцеву было радостно
"козырять" на улицах юным мичманам, женщины улыбались красивому лейтенанту из
пышного меха, карьера складывалась отлично, программы и учебники Минных классов
были молодецки заброшены, - это ли не жизнь? В феврале Коковцев ночным поездом
выехал в Петербург, появился на Кронверкском. Кажется, madame Воротниковой он в чине
лейтенанта понравился гораздо больше, нежели ранее, когда был в мичманах.
- Я не служила во флоте, - сказала Вера Федоровна с ехидцей, - но, очевидно, у вас
так принято - пропадать надолго...
На этот раз Коковцев осмелился явиться с подарками. Вере Федоровне он поднес
сиреневую шаль из японского крепдешина, Виктору Сергеевичу подарил пепельницу из
раковины, а перед Оленькой, вспыхнувшей от удовольствия, лейтенант раскрыл дивный
черепаховый веер, расписанный голубыми ирисами. Наконец, тишком от родителей, он
вручил ей красивое мыло, шепнув:
- Японское, оно очень долго сохраняет аромат хризантем...
Кажется, мичман Эйлер прав: лейтенант в отличной форме, и семейство Воротниковых
сразу же оценило, какое сокровище прибило к порогу их чиновной квартиры. Коковцев
был подвергнут перекрестному допросу - о родстве и имущественном положении. Это
отчасти задело лейтенанта, который уже выяснил, что дед Виктора Сергеевича выслужил
герб при Николае I, начиная карьеру с побегушек в канцелярии графа Канкрина, после
чего министерство финансов сделалось наследственной "кормушкой" в роде
Воротниковых... Приосанясь, лейтенант сказал:
- Коковцевы со времен Екатерины Великой служили на флоте, мой прадед Матвей
Григорьевич был в Чесменской битве, потом увлекся изучением Африки, оставив после
себя труды, и в научном мире его считают первым русским африканистом. Кстати уж,
мой прадед был влюбчив, у него возник роман с чернокожей красавицей, он привез ее в
Петербург, где она представлялась императрице... У нас в именьице долго хранился ее
портрет!
Вера Федоровна сказала, что не понимает этой любви:
- Ни с чернокожими, ни с желтокожими...
Коковцеву и в голову не приходило, что его Окини-сан "желтокожая", и за домашним
столом "белолицых" Воротниковых он ощутил некоторую уязвленность души. Виктор
Сергеевич угощал его бенедиктином, столь модным тогда в кругу петербургских
чиновников. Ольга восторженно смотрела на лейтенанта поверх раскрытого японского
веера с голубыми ирисами, а ее мать повела дальновидную атаку на... Владивосток:
- Говорят, очень развратный город, и даже директрису тамошней женской прогимназии
зовут "царицей ада". Вы были там?
Коковцев догадался, куда она клонит, и пояснил:
- На каждого мужчину во Владивостоке приходится лишь одна двадцать девятая часть
женщины... До раз врата ли тут?
Разговор был ему неприятен, и он даже обрадовался, когда Воротников стал
расспрашивать о видах на карьеру:
- Есть ли на флоте перспективы для продвижения?
- Их немало. Мое долгое отсутствие у вас объясняется именно тем, что я желал
выплавать ценз...
Он объяснил, что цензом называется стаж плавания. Например, в чине лейтенанта он
обязан пробыть двенадцать лет, но следующего Чина не получит, если пять лет из
двенадцати не проведет в море. Воротниковы ловко выудили из Коковцева, что
именьишко продано, мать служит ныне в Смольном институте. Виктор Сергеевич
спросил:
- А простите, любезнейший, кем она служит?
- Она... кажется, классною дамой. Воротников оказался настырен, как прокурор:
- В каких классах? В младших или старших?
Коковцеву пришлось врать и изворачиваться:
- Честно говоря, я что-то и сам точно не знаю...
Возвращаясь от Воротниковых, он ругал не только себя: "Черт меня угораздил солгать им!
Да провались вы все со своим допросом... не велики бояре! Может, и не бывать в этом
доме?" Однако, прожив в столице полмесяца, он продолжал навещать Воротниковых.
Наверное, его сочли за жениха, ибо он получил разрешение сидеть в комнате Ольги до
семи вечера, но Коковцев осмотрительно не выражал никакой нежности.
В одно из свиданий Ольга расплакалась. Коковцев догадался о причине слез: своим
появлением на даче в Парголове он вспугнул женихов, как комаров, но сам-то в женихи не
слишком напрашивался.
- Вы разлюбили меня, - плакала Ольга чересчур громко. - А мама права: морякам
никогда нельзя верить....
Это взбодрило Коковцева для бурных объяснений. Он стал пылко убеждать Ольгу, что его
отношение к ней прекрасное, он всегда рад ее видеть, что она удивительная девушка.
- Не верю, пока не поцелуете меня, - сказала Ольга.
Коковцев не замедлил исполнить ее просьбу.
Двери растворились - явилась Вера Федоровна.
- Будьте счастливы, дети мои, - прослезилась она. - Владимир Васильевич, я отдаю
вам самое святое... Виктор, где же вы? - перешла она на французский. - Идите скорей
сюда. Нашей Оленьке сейчас было сделано страстное предложение...
На улицах трещал морозище, для обогрева прохожих полыхали костры, возле них хлопали
рукавицами замерзшие извозчики и дворники. Коковцев тоже постоял у костра,
размышляя. К сожалению, в кегельбане Чайковского не было, он уехал из Питера в свое
имение - болеть и умирать... С кем посоветоваться?
- Дофорсился... дурак! - сказал Коковцев сам себе.
Атрыганьев отыскался в отдельном кабинете "Балкан".
- Даже пить больше не могу, - сказал он. - Эта проклятая тщедушная Европа, черт бы
ее побрал... хочу на Восток! Неизбежное случилось: Англия захватила Суэцкий канал,
выставив оттуда французов, и это удар для меня. Сейчас "Таймс" откровенно пишет, что
безопасность Англии возможна лишь в том случае, если ей будут принадлежать Тибет и
Памир... Я уже перестал понимать, где предел викторианской наглости!
Коковцеву было сейчас не до Англии и ее каверз: он честно рассказал, как его сделали
женихом.
- Я хочу взять свое слово обратно, - сообщил он.
Атрыганьев долго соображал:
- Ты был при кортике и погонах?
- Нет, при сабле и эполетах.
- Тогда надо жениться, - решил Атрыганьев. - В каждом деле существует священный
ритуал. Не будь ты при параде, можно и отказаться. Но мы же - каста! А каждая каста
имеет свои традиции, будь любезен им подчиняться. Офицер флота его императорского
величества, застигнутый наедине с женщиной при сабле и эполетах, отвечает за все, что
он там успел наболтать.
- Геннадий Петрович, а если я все-таки откажусь?
- Я первый стану говорить на Минном отряде, что лейтенант Коковцев обесчестил свой
мундир и ему не место на флоте.
Вслед за этим Атрыганьев пожелал произнести тост.
- В другой раз, - отказался слушать его Коковцев...
Ближе к весне состоялась церемония обручения, потом суетная закупка нарядов в
магазинах "Пассажа". В канун свадьбы Ольга призналась, что до него испытала лишь
одну гимназическую страсть к тенору Мельникову, а Коковцев сказал, что гардемарином
бегал в цирк Чинизелли, пылая к его дочери Эмме, вольтижировавшей в манеже. Оленька
тут же предала фотографию тенора жестокому аутодафе над пламенем свечи.
- Очень хорошо, что мы объяснились, - сказала она. - Но я жажду экзекуции над этой
гадкой наездницей из цирка.
Коковцев обещал уничтожить цирковую афишу, на которой легкокрылая Эмма Чинизелли
в газовой юбочке пролетала через горящий обруч. Впрочем, это не помешало ему спрятать
фотографии Окини-сан как можно дальше. Коковцев пошел под венец, невольно
вспомнив давнее напутствие: "Жизнь есть любви небесный дар! Устрой ее себе к покою,
и вместе с чистою душою благослови судеб удар..." Предупредить свою маменьку, что он
выставил ее классной дамой, было стыдно, а маменька, подвыпив за свадебным столом,
завела речь о том, что инспектриса Смольного института, госпожа Норова, как ни фырчит
на нее, но придраться к порядку не может:
- У меня еще ни одна простыня не пропала, у меня такая аккуратность, что каждая
тряпочка свое место знает...
Вера Федоровна стала называть зятя "Вольдемаром", а Ольга звала мужа "Владей";
Коковцев никому не перечил. После свадьбы лейтенант заметил, что в доме появилась
новая горничная - ужасная мегера из лифляндских аккуратисток, именовавшая русский
завтрак немецким "фриштыком". Он спросил:
- А куда же делась симпатичная Фенечка?
Фенечку, оказывается, уволили, ибо теща сочла неприличным держать молодую прислугу
в доме, в котором появился офицер флота. Ольга сослалась на авторитет матери:
- Мама считает, что моряки опасны для женщин.
- Что за чушь! - фыркнул Коковцев. - Я никогда не был бабником... что мне эта Феня?
Ах, как все это нехорошо...
Дом жены - полная чаша, будущее казалось праздничным, но Коковцеву отчасти было
неловко ощущать себя в обстановке чиновного дома. Он даже не совсем понимал, к чему в
большой зале белая мебель с позолотой, в гостиной - красного дерева, в столовой - дуб,
в спальнях - палисандр, а паркеты в доме оливковые. "Тюлевые" занавески для окон
покупались не в Гостином дворе - их заказывали по размерам окон в самом городе
Тюле. После убожества мелкопоместной порховской усадебки, после строгих дортуаров
Морского корпуса многое в этом доме казалось ему излишне стесняющим свободу.
Особенно - родители жены! С тестем он мог бы еще поладить, но Ольга находилась под
сильным влиянием матери, учившей доченьку не всегд
...Закладка в соц.сетях
