Жанр: Электронное издание
Okini
...ав все это, он
спросил Хиросо в упор:
- Зачем вы так рьяно лезете в Китай и Корею? Хиросо резким жестом сорвал с груди
салфетку.
- Почему, - спросил он, - вам, европейцам, можно заводить базы и сеттльменты в
Китае, а почему вы возражаете, если мы тоже желаем иметь все это? Если ты откровенен
в своем вопросе, буду откровенен и я в своем ответе... Когда мы взяли Порт-Артур, вы за
ставили нас покинуть его. Но тут же забрали его для себя! Мы добыли его кровью своих
солдат и матросов, а вы через взятку Ли Хун-чжану... Так?
Ответ Коковцева прозвучал в академическом тоне:
- Но, взяв Порт-Артур, ваша Квантунская армия не застряла бы там, она пошла бы и
далее, а в конечном итоге штыки вашей армии блеснули бы на окраинах Владивостока...
Так?
Хиросо хладнокровно затолкал салфетку за воротник.
- В истории народов, - сказал он, - иногда самые ничтожные поводы приводят к
серьезным последствиям. Голландцы, повысив цены на перец, не могли предвидеть, что
погоня англичан за дешевым перцем приведет их к завоеванию Индии. Я согласен, что
ваше правительство, арендуя Порт-Артур, тоже не могло предугадать, каковы будут
последствия...
...Хиросо пробыл военно-морским атташе в Петербурге до 1901 года, после чего был
отозван на флот в Японию.
Россия спешно стелила рельсы через тайгу и болота к Великому океану. До начала XX
века оставались считанные месяцы, когда Англия открыла огонь в Южной Африке -
началась война с бурами, и русские люди с большим чувством запели:
Трансвааль, Трансвааль, страна моя,
Ты вся горишь в огне...
Интеллигентная Россия перелистывала ветхие альманахи, изданные на стыке 1799 - 1800
годов, чтобы отыскать в них ситуации, схожие с 1899 - 1900 годами. Как это ни странно,
люди, встречая XIX век, уповали на то, что он станет веком разума и безмятежного
спокойствия. Но роковою нотой вонзались в розовые облака стрелы-строки Шиллера,
который приветствовал рождение уходящего сейчас века словами: "Где приют для мира
уготован? Где найдет свободу человек? Старый век грозой ознаменован, и в крови
родился новый век". В эти дни историк Ключевский закончил предновогоднюю лекцию
так: "Пролог XX века - это пороховой арсенал, а эпилог его - барак Красного Креста!"
По всей великой стране, утонувшей в снежных сугробах, отстучали ходики в избах
крестьян, откуковали кукушки в мещанских домиках на окраинах городов, хрипло и
сдавленно отзвенели бронзою напольные часы в дворянских усадьбах - век XX вступил в
свои права. Пулеметы расставлены, колючая проволока растянута. Дети, рожденные в эту
ночь, будут баловаться картинками броненосцев, спешащих в Цусиму, они вырастут в огне
мировой и гражданской войн, им стоять насмерть в 1941 году...
Были первые дни января, за окнами квартиры на Кронверкском солнечно сыпало
морозной изморозью, всегда столь приятной для русского глаза. Коковцев проснулся в
чудесном настроении, какого давно не бывало, возвращаясь из ванной, он игриво шлепнул
Глашу полотенцем:
- Двадцатый век настал! Готовься срочно замуж.
- А я вам не эсминец, чтобы все срочно, - отвечала горничная. - Это вы там у себя на
флоте командуйте...
Ольга Викторовна еще нежилась в постели, когда квартиру огласил телефонный звонок.
Она окликнула мужа из спальни:
- Владечка, кто там в такую рань?
- Из-под "шпица"! От самого Тыртова...
Монархическая Россия еще не могла избавиться от династического генерал-адмирала
великого князя Алексея; управляющим морским министерством был в то время адмирал
Тыртов. Ольга, накинув халат, вышла к столу.
- Это свинство! - сказала она, намазывая маслом горячие гренки. - Все-таки не просто
Новый год, когда бывают чинопроизводства, наступил новый век - хотя бы ради этого
могли дать тебе чин каперанга. Ты больше других плавал!
- С колокольни виднее, - утешил ее Коковцев.
В передней ему услужала Глаша:
- Кашне. Треуголка. Сабля. Я вам подам шинель.
Напряжение нервов все-таки прорвалось:
- Сколько раз талдычить тебе, любезная, что шинель бывает в пехоте. Мы же, офицеры
флота, носим форменное пальто...
Тыртов ожидал его, стоя посредине громадного ковра.
- Разговор для вас неприятный, - предупредил он.
Коковцев подтянулся, замер навытяжку. Только указательный палец, нервно дергаясь,
отбивал дробь по эфесу сабли. Тыртов сказал, что пришло время послужить на берегу:
- Вы уже много лет на ходу или на подогреве. Ценз достаточный! Между тем флот имеет
офицеров, годами ждущих корабельных вакансий. У меня списки перепол нены людьми,
которые отвыкли от моря, а кавторанги согласны командовать хоть землечерпалками...
Пора и честь знать! - заключил Тыртов.
Для Коковцева это был удар. Он отдал флоту лучшие годы своей жизни, не жалея сил для
развития минного оружия, но сейчас его ретивость одернули. Тыртов понял его
состояние:
- Вас охотно берет к себе в штаб вице-адмирал Макаров...
Степан Осипович занимал высокий пост военного губернатора Кронштадта и командира
Кронштадтского порта. Служить под личным руководством этого человека Коковцев счел
за честь для себя. Он сразу же согласился:
- Надеюсь, я останусь флагмином при штабе?
- Иначе и быть не может, - отвечал ему Тыртов.
Минный отряд устроил ему пышные проводы - с шампанским и речами, Владимир
Васильевич провозгласил тост:
- Я был счастлив служить с вами, господа, и уношу в своем сердце любовь к вам и к
нашим миноносцам. Если броненосцы приравнивают к боевым слонам, а крейсера к
легавым, которых пускают по следу крупного зверя, мы, миноносники, похожи на
скорпионов, готовых смертельно ужалить противника. Выпьем за наши будущие победы.
Гимн, господа... гимн!
В едином движении сдвинулись бокалы:
Погибнем от чего угодно,
Но только б смерть не от тоски.
Нет панихиды похоронной,
Как нет и гробовой доски.
Но, даже мертвые, вперед
Стремимся мы в отсеках душных.
Живым останется почет,
А мертвым орденов не нужно.
Коковцев получил казенную квартиру в Кронштадте. Он решил прочесть "фантастический
роман" адмирала Макарова!
Фантастика была слишком реальна. "Весь мир, - начинал Макаров, - был как громом
поражен неожиданным известием о появлении грозного броненосного флота,
принадлежащего какому-то государству, о существовании которого никто не знал". Где-то
далеко в океане укрылась неизвестная страна с талантливым народом древней культуры.
Наконец ему надоело жить в самоизоляции, он решил сбросить с себя покрывало тайны и
"смело положить свой меч на весы равновесия всего мира". Макаров писал, что этот
загадочный народ уже давно наблюдал за политикой европейцев, а "вечные интриги и
притязания англичан окончательно вывели островитян из терпения, и одним взмахом
меча они надеялись рассечь все дипломатические узлы, чтобы переместить центр
политического равновесия на Тихий океан..." Коковцев позвонил Эйлеру по телефону:
- Леня, но ведь Макаров пишет конкретно о Японии!
- Ага, ты понял? - обрадовался Эйлер. - А дочитал ли до момента, когда островитяне
разгромили все флоты мира? Потому что они изучили недостатки наших закос нелых
флотов и создали свой флот - идеальный... Читай дальше.
Макаров писал, что непотопляемость - падчерица ' морского дела, флоты Европы
пренебрегают ею, все внимание и деньги вкладывая в броню и пушки. Теоретически
каждый корабль непотопляем, ибо разделен на самостоятельные отсеки, при заполнении
водой лишь части их корабль обязан существовать! Но практически они тонут от любой
дырки в борту. Почему?.. Только восторженный Ленечка Эйлер мог назвать статью
Макарова романом. Какой там роман? Это же призыв к действию. Это пророчество о
гибели...
- Вова, ты дочитал до конца? - спрашивал Эйлер.
- Нет.
- А жаль...
Коковцеву что-то мешало дочитать "роман", а что - не мог понять. Санки с морского
льда вынесли его на кронштадтский берег. На балконе здания командира порта -
подзорная труба на штативе, чтобы Макаров мог озирать всю эскадру, прямо из своего
кабинета выискивая промахи в корабельной службе. В приемной теснилась притихшая
очередь матросов и рабочих Пароходного завода. Кавторанг подошел к адъютанту
Шульцу:
- Я прибыл представиться адмиралу.
В кабинет двинулся старый матрос Иван Хренков, неся на подносе кофе. Из дверей
высунулась бородища Макарова:
- Владимир Васильевич, входите... - Он сразу заговорил круто и напористо, будто
возражая кому-то. - Думаете, я на месте? Нет. Меня пошлют туда, где я нужен, когда
наши дела станут плохи. А пока меня держат за этим столом, как собаку на привязи. Мое
место там - на Дальнем Востоке...
Коковцев спросил, чем ему сейчас заниматься.
- Отправляйтесь в Четвертый экипаж, проверьте в библиотеке, что читают матросы. Это
первое. Второе: в том же Экипаже, чтобы далеко не ездить, разденьте матросов догола и
переставьте их на весы. Тощих и пузатых в три шеи гоните к врачам, пусть выясняют,
отчего такая ненормальность, для флота неугодная... Желаю успеха. А вечером прошу
ужинать ко мне.
С шести часов утра на ногах, Макаров неистово трудился в поте лица, принимая доклады,
выслушивая дураков и умников, выезжая в порт, посещал корабли, все замечая, все
перетрогав, оправдывая неудобную для него славу "беспокойного адмирала". В пять часов
он возвращался домой и сорок пять минут спал как убитый. Пообедав в кругу семьи,
запирался в кабинете с библиотекой, куда имел доступ только его вестовой. Макаров
писал острыми, как штыки, карандашами, отбрасывая затупленные в сторону. Тихим
голосом называл он Хренкову книги, которые надо подать, номера папок, которые
следовало открыть. В восемь часов опять был свободен для службы, вызывал начальников,
драил их, распекал, вставлял им "фитили" и подпаливал их снизу, требуя служебного
рвения. К десяти вечера отправлялся в Морское собрание, где слушал лекции или сам
читал их. Вернувшись домой, Степан Осипович писал новое или редактировал ранее
написанное. В половине двенадцатого ночи, прихлебывая чай из стакана, диктовал
машинистке письма друзьям, а гостиная уже наполнялась близкими ему людьми...
Макаров разбудил дремавшего в кресле Коковцева.
- Вот как вас разморило! Разве не проголодались?
За столом адмирала - мужская компания, ни одной женщины, а прислуживали матросы.
Со вкусом выпивалась анисовка, двигались бороды и усы моряков, заку-сывающих
редькой и грибками... Ровно в час ночи адмирал поднимался:
- Господа, завтра у нас новый служебный день!
Служить с Макаровым было очень утомительно, но зато интересно. Незаметно прошло
жаркое лето. На Амуре творилось что-то ужасное! Вырезав наши погран-посты, войска
Цыси форсировали Амур. В речных станицах остались дети и старики - все мужчины и
женщины взялись за оружие. Пассажирские пароходы, наспех закрывшись листами
котельного железа, превратились в самодельные канонерки. Китайцы навек запомнили
имя одной из них - "Селенга": вся как решето, в команде убитые и раненые, но она
огнем своих пушек гнала с русского берега непрошеных гостей. Доблестная "Селенга" и
положила начало славной Амурской флотилии... Из этого нападения следовало делать
скорые и решительные выводы! Коковцев нашел время изучить материалы, английские и
австрийские, опубликовав статью о развитии канонерской мощи Амура. За основу
амурской канонерки он взял канонерки, плававшие у англичан по Нилу, у австрийцев по
Дунаю...
- Это интересно, - похвалил его работу Макаров. - Пошлите-ка статью в Сормово...
там народ очень сообразительный.
В кабинете Макарова висел плакат: "ПОМНИ ВОЙНУ!"
Коковцев больше не появлялся в доме Эйлеров с женою: "Опять раскритикует - не так
едят и пьют, не так одеваются". Леня, человек тактичный, все понял и потому не стал
допытываться - где же, мол, Ольга? Втроем было хорошо. Но кавторанг иногда пугался
мысли, что Ивона нравится ему больше, чем надо бы...
Однажды (это случилось в начале лета) Коковцев в пустой квартире застал печальноодинокую
Ивону:
- Гомэн кудасай! А где наш трюмач?
- На испытаниях нового крейсера - в Ревеле. Коковцев смотрел на Ивону. Ивона
смотрела на него. - Жаль, что у меня нет сейчас под рукой миноносца.
- А зачем он нужен? - спросила женщина.
Коковцев показал ключи от квартиры в Гельсинг форсе:
- До счастья шесть часов приличного хода...
Ивона попросила его не терять головы. Коковцев, смутившись, предложил ей прогулку на
острова, и, судя по тому, с каким удовольствием женщина засуетилась, догадался, что она
рада приглашению. Фиолетовый муслин облегал ее фигуру, из-под широкой шляпы
блеснули озорные глаза:
- У меня условие - чтобы Леон ничего не знал!
Коковцев условие принял, но вскользь заметил:
- Однако мы с тобой далеко не дети, чтобы нам бояться грозных родителей... Ты готова?
Величавым жестом, словно завершая свое торжество, Ивона до локтей натянула длинные
перчатки и щелкнула кнопками.
- Так? - спросила она, повернувшись перед ним.
- Так, - ответил Коковцев, оглядев ее...
В этот вечер они катались по Стрелке. Подле Ивоны кавторанг ощутил себя молодо, будто
вернулся в беззаботную мичманскую эпоху. Он спросил, где бы она хотела поужинать?
Ивона удивила его, назвав скромный ресторан Балашова в Летнем саду, который обычно
посещался чиновниками среднего делового пошиба.
- Водить такую женщину, как ты, под зонтики к Балашову - это все равно что
бриллиант оправлять в деревяшку.
- А мы с Леоном ели там вкусное мороженое.
- Вы... простаки! - засмеялся Коковцев.
У Кюба (бывший ресторан Бореля) играл румынский оркестр, а знаменитый скрипач
Долеско на цыпочках, будто вор, подкрадывался к дамам, и в сердце каждой оставлял
своей музыкой глубокую рану. Коковцев догадался, что в Париже, наверное, Ивона
ограничивала себя уличными кафе. Она кому-то вдруг кивнула в зале и покраснела,
шепнув:
- Вот и все! Меня узнали. Там сидит коллега Леона с Балтийского завода, он бывал у нас
дома.
- Успокойся! Никто не станет звать полицию для составления протокола о твоих
похождениях...
Он заказал легкомысленный ужин с клубникой и ананасами, его память увлекло в
тропические моря, когда он был молод. Воспоминания прервало явление из отдельного
кабинета пьяного кавторанга Коломейцева.
Коломейцев нежно спел для Ивоны:
В мире нет прекрасней радости,
Кроме ваших чистых слез,
Я восточные вам сладости
Из далеких стран привез...
- Ты пришел на "Буйном"? А где стоишь?
- У стенки Франко-Русского.
- Котлы холодные?
- На подогреве. А тебе куда надо? Я готов. Всегда... Коковцев многозначительно
посмотрел на Ивону.
- Нет, - сказала она.
- Так на чем меня прервал этот нищий конферансье?
- Ты начал рассказ о втором открытии Америки.
- Да! Это было удивительное зрелище. Я тогда плавал на "Минине", входившем в
международную эскадру для встречи каравеллы "Santa Maria". Испанцы сделали точную
копию корабля, на котором Колумб открыл Америку. Представь же всеобщий восторг,
когда с океана приплыла "Santa Maria". Как и четыреста лет назад. День в день, час в час!
Командовал каравеллой адмирал Сервера, что ныне морской министр Испании. Америка
сделала его кумиром дня, Сервера носили по улицам на руках, будто сам великий Колумб
восстал из праха. А через шесть лет, у берегов Кубы, разгромив испанскую эскадру, янки
вытащили из воды израненного, рыдающего от позора человека. Это был их почетный
гость - адмирал Сервера!
Ивона вращала бокал, как ребенок игрушку:
- А где же конец истории?
- Тебе еще мало трагедий?
- Я люблю смешные концы...
Во втором часу ночи ехали по пустынным улицам. На Английской набережной Коковцев
проводил Ивону до парадной лестницы.
Потом вернулся на Кронверкский, ему открыла двери Глаша в одной сорочке, босоногая,
быстро юркнувшая в свою медхен-циммер. В темноте супружеской спальни он хотел
улечься бесшумно, ящерицей нырнув под одеяло.
- И где ты был? - спросила Ольга, включая свет.
Коковцеву показалось, будто мостик его миноносца в ночной темени ослепил луч
прожектора с крейсера.
- Случайно повстречал Эссена. Заболтались. Прости.
- Николай Оттович разве не в Порт-Артуре?
- Был! Но его там обкормили германским маргарином... Мучается бедняга, - вдруг
пожалел он Эссена. - Вот и опять прикатил в Питер, чтобы подлечить хронический
гастрит.
- И чем же, если не секрет, вы его лечили?
- Брыкаловкой со всякими примесями.
Ольга погасила лампу, произнеся во мраке ночи:
- Вы напрасно беситесь, господа! Гастрит - болезнь серьезная. Скажи Николаю
Оттовичу, чтобы не относился к ней так небрежно. Кстати, и тебе не грех подумать о
своем здоровье. Отвернись! Не могу слышать запах... брыкаловки!
Больше всего на свете вице-адмирал Макаров любил цветы!
Это была его слабость, трогательная и наивная. Ни жену, ни дам к своим цветам он
решительно не подпускал:
- Дуры-бабы обязательно что-нибудь испортят... Раблезианский язык Макарова
непередаваем! Коковцев застал его сегодня в дурном настроении.
- Слышали? Англичане отказывают в угле нашим кораблям. Стоит зайти к ним, как в
порту возникает забастовка. Они провоцируют их нарочно, дабы парализовать наш флот...
Степан Осипович любил шумные мужские застолья, мог немало выпить и не хмелеть,
женщины льнули к нему, и адмирал сам любил их общество. Это был живой и
удивительно веселый человек, которому ничто человеческое не чуждо. Однако неудачное
супружество сделало его ироничным по отношению к светским дамам, а о жене лучше
было его не спрашивать.
- Моя Капочка блистает... талией! - говорил он. - Зато в невестах была скромницей,
на мои ордена глаз не смела поднять, при ней слова "яйца" не скажи, следовало называть
их "куриными фруктами"... Уж ладно, если бы я взял графиню Кампо де СципионКассини,
а то ведь Якимовскую! Я вот сын боцмана, сам гальюны драил, мне и
притворяться не надо...
Коковцеву вдвойне было неловко и даже больно видеть, как этот заслуженный
флотоводец, вроде обнищавшего мичмана, вынужден иногда в карете объезжать своих
приятелей и просить у них двадцать пять рублей в долг до получения жалованья:
- Иначе завтра в доме нечего будет жрать...
Четвертную просил адмирал, известный во всем мире, хорошо обеспеченный, имеющий
казенный дом, собственный выезд и свою яхту! Капитолина Николаевна не хотела понять,
в какое глупое положение ставит она мужа своим транжирством. Но самое страшное, что
подрастающую Дину, любимицу адмирала, она сделала такой же беспардонной мотовкой.
В один из дней Макаров выложил на стол кусок угля:
- А вот и наш... из Сучанских копей!
- Боевой ли? - осмотрел уголь Коковцев.
- К счастью! Близок к кардифу. Испытан в топках фрегата "Память Азова". Дал
отличные результаты. Плотность. Чистота сгорания. Бездьшность. И большая
экономичность... Боевой! - повторил он радостно. - Не пойдем на поклон к
англичанам... В этом году, - продолжил он, - мы не будем соседями по даче. Летом я
уйду на "Ермаке" к устью Енисея. Возможно, предстоит зимовка во льдах. Вас не зову.
Экипаж прежний.
Он подарил Коковцеву свою книгу ""Ермак" во льдах", размашисто начертав на титуле:
"My ship is my home".
- Мой корабль - мой дом, а в море всегда мы дома...
"Ермак" возвратился на родину только осенью, его корпус отлично выдержал
невероятные сжатия льдов, а машины ледокола работали, как сердце здорового человека.
Но в этих сжатиях началось сжатие сердца адмирала Макарова; вернувшись, он
рассказывал, что пришлось отказаться от вина, папирос и кофе. Его огорчало, что ледовая
обстановка оказалась слишком суровой, исполнить все планы не удалось, зато он таранил
ледяные поля к Земле Франца-Иосифа, заглянув в такие гиблые места, где Арктика уже
заменяет понятие "север"... Николай II распорядился; "Ограничить деятельность ледокола
"Ермак" проводкою судов в портах Балтийского моря".
Повалил мокрый снег. Макаров долго стоял у окна.
- Вот как легко у нас посадить человека на кол! Впрочем, вернемся к исполнению
прямых служебных обязанностей...
Он, как и "Ермак", начал ломать лед равнодушия к делам Дальнего Востока, настаивая на
усилении Порт-Артурской эскадры. Скоро в морских кругах стали поговаривать, что
адмирал Вирениус начинает готовить эскадру, в которую войдут броненосец "Ослябя",
крейсер "Аврора" и миноносцы.
- Это все, что мне удалось выцарапать, - сказал Макаров; занятый делами флота, он не
забывал следить и за событиями в мире. - Боюсь, что в Лондоне именно сейчас, будут
крайне податливы к японцам, которые с подозрительной спешностью загружают
английские верфи заказами...
- Степан Осипович не ошибся в своих предположениях: Япония заключила союз с
Англией. На офицеров русского флота этот внезапный англо-японский альянс произвел
сильное впечатление.
- Ясно, что он направлен против России. Но, господа, удивляет, с каким восторгом его
восприняли и в Берлине и в Вашингтоне. Мы, кажется, опять вкатываемся в вакуум
политической изоляции, и только одни французы еще с нами!
- А чего Вирениус ждет? Надо скорее уводить эскадру.
- Лед держит. Крепкий лед. Морозы!
- А на что же "Ермак"? Сейчас надобно отправлять на Дальний Восток эскадру за
эскадрой... Черноморскую тоже.
- Но ее через Босфор не пропустят турки.
- Босфор! О, как надоело жить со сдавленным горлом.
- А мне приятель с владивостокских крейсеров пишет, что там живут весело и никто о
войне не думает...
Коковцев, расстроенный признался Макарову:
- По натуре я, вы сами знаете, чистокровный европеец, но жизнь каким-то дьявольским
образом все время поворачивает меня лицом к Дальнему Востоку, и когда эта карусель
кончится - не знаю.
- Боюсь, что никогда, - ответил Степан Осипович. - Я провел на Дальнем Востоке
юность, плавал там гораз до больше вашего. В тех краях русские дела намечены пока
жалким пунктиром, ничего основательного не сделано. Сейчас особенно я ощущаю
необходимость своего присутствия в Порт-Артуре...
Коковцев знал, что Макаров живет уже в 1923 году, когда русский флот обретет - по его
планам - небывалую мощь.
- Хочу не умереть до этого года, - говорил он.
Очень немногие тогда его понимали...
Коковцев переступил через сорокалетие. Годы не угнетали его, а крутизна корабельных
трапов не тяготила. Кавторанг умел спать почти сутки, но, когда требовала служба, мог
вообще обходиться без отдыха. Любил изысканные обеды в лучших ресторанах, но умел
насытиться и сухарем. А прослышав однажды, что адмирал Рейценштейн упал на
маневрах с трапа, Владимир Васильевич долго и взахлеб хохотал:
- С трапа? Для моряка это так же постыдно, как если бы кот свалился с лавки или гусар
выпал из седла...
Возраст никак не отразился на его внешности. Коковцев выглядел видным, интересным
мужчиной, и на улицах городов ему было лестно внимание женщин, с удовольствием
озиравших его крепкую молодцеватую стать, свежее обветренное лицо с ослепительной
улыбкой, - так что Ольга Викторовна ревновала его не напрасно! Жил он исключительно
на жалованье, а положение обязывало ко многому. Теперь у него три квартиры (в
Петербурге, в Гельсингфорсе и Кронштадте) да еще дача в Парголове, требующая ухода...
Приходилось поддерживать общение с людьми, нужными или совсем не нужными (но
зато нравившимися Ольге Викторовне), а одни только счета из винных погребов "Никольс
и Плинке" приводили его в тихое содрогание...
Был обычный мирный день в дворянской семье Коковцевых. Чинно и благородно супруги
обедали, а горничная Глаша услужала господам. Ольга Викторовна неожиданно сказала:
- Можешь полюбоваться на ее фигуру.
- А в чем дело?
- Ты посмотри и все поймешь...
Только сейчас Коковцев заметил приподнятый живот горничной, украшенный
накрахмаленным фартучком с кружевами.
- Глаша, что это значит? - спросил кавторанг.
- То самое и значит...
- Я не могу на нее жаловаться, - снова заговорила Ольга, - она не шлялась по
бульварам и не торчала в подворотнях. Все произошло дома - в этой квартире. Твой
любимец Гога решил срочно продолжить славный и древний род дворян Коковцевых.
Коковцев перестал есть суп:
- Глаша, это... Георгий Владимирович?
- Да, - созналась горничная.
- С абортом уже опоздали, - произнесла Ольга Викторовна. - Но я не стану держать в
своем доме эту псину.
Глаша вдруг запустила подносом в стену:
- А вот рожу и плакать не стану! Меня любой и с дитем возьмет. Уж если хотите, так я
скажу... Гога ваш ни при чем тут! Сама на него вешалась - сама за все и отвечу!
Ольга Викторовна строжайше указала Глаше:
- Сейчас же подними поднос и убирайся в медхен-циммер. А как у вас будет с Гогою
дальше, это уж мне решать.
- А может, и мне? - с вызовом ответила Глаша.
Коковцеву сделалось тяжело. Он по себе знал, какую страшную силу может иметь
женщина, и если Глаша сумела покорить сына, то эта цепкая плотская память останется
на всю жизнь несмываемой, как глубокая японская татуировка. Подавленный внутренним
признанием своей слабости (и потому сразу же начиная оправдывать слабость и сына),
Коковцев не находил нужных слов. Ясным и чистым голосом жена сказала:
- Все это результат женской распущенности...
- Прекрати, - тихо велел ей Коковцев.
- Почему ты кричишь на меня? - вышла из-за стола Ольга. - Ты кричи на нее! Кричи
на сына! Кричи на своих матросов!
Глаша подняла поднос.
- Жаркое подавать? - спросила она, неожиданно улыбнувшись, будто скандал в доме
Коковцевых доставил ей удовольствие.
Ольга Викторовна нехотя вернулась за стол.
- Подавай! Но с Гогой продолжения у тебя не будет. Уж я сама позабочусь об этом,
миленькая.
- А куда он денется., от меня? - хмыкнула Глаша.
- Глаша, - сказал Коковцев, - ты сейчас лучше молчи...
В субботу из корпуса вернулся цветущий Гога.
- Гардемаринов отпустили сегодня раньше, - сообщил он.
- Вот и отлично, - ответил отец, - Значит, у тебя хватит времени, чтобы иногда
побыть и с родителями.
Лицо сына сделалось настороженным.
- А что здесь произошло? - спросил он.
- Ни-че-го.
- Но, папа, ты это сказал... таким тоном...
- Я всегда, ты знаешь, говорю таким тоном.
В комнате Гоги воцарилась долгая тишина.
Ольга Викторовна в раздражении сказала мужу:
- Наблудил и притих. Ты разве еще не говорил с ним?
- О чем мне говорить с этим балбесом?
- Сам знаешь, что следует ему сказать.
Коковцев был очень далек от семейной дипломатии:
- Зачем же я, как попугай, стану повторять сыну то, что ему наверняка успела доложить
сама же Глашенька?
- Но она предс
...Закладка в соц.сетях
