Жанр: Электронное издание
Moonzund
...преображалась - становилась лаковой, как из
магазина.
- Еду по делам, - сообщил. - Князь Кропоткин, наш вождь, из эмиграции
возвращается. Сорок один годочек не бывал дома человек. Большевики Ленина своего
на ять встречали. Мы тоже не подгадим... вот, еду! Ежели не приду встречать -
старикашка обидится.
2
Солнце плавило гельсингфорсский рейд, на котором в томительном зное застыли
раскаленные утюги дредноутов. Броня палуб обжигала матросам пятки. Купались
много: прямо с мостиков в воду - бултых. Потом лезли на корабль по балясинам
штормовых трапов; голые, плясали на шкафутах, вытряхивая из ушей воду. Когда
солнце уходило за античную храмину финляндского сената, над рейдом свежело.
Вечерами эскадра отдыхала от митингов, от ораторов и резолюций, от которых
команды уставали гораздо больше, чем раньше от вахт, боев и приборок. Заводили
граммофоны. Каждый корабль имел свою любимую пластинку. Ее гоняли часами, радуя
себя и досаждая другим. О, российские граммофоны, вас никогда не позабыть!..
С учебной авиаматки "Орлица" жалобно выстрадал Морфесси:
Вы просите песен - их нет у меня,
На сердце такая немая тоска...
А затем и полилось... До глубокой ночи рыдала на дредноуте "Петропавловск" Настя
Вяльцева:
Дай, милый друг, на счастье руку,
Гитары звук разгонит скуку...
На посыльной "Кунице" дурачились в грамзаписи популярные клоуны Бим и Бом, а на
благородной "Ариадне", борта которой были украшены красными крестами, гоняли по
кругу, как шахтерскую лошадь, еврейского куплетиста Зангерталя:
Армянин молодой
рядом в комнате жил,
и он с Саррой моей
шуры-муры крутил...
Из кают-компании элегантной яхты "Озилия" слышался изнуренный надлом
Вертинского:
К мысу радости, к скалам печали ли,
к островам ли сиреневых птиц,
все равно, где бы мы ни причалили,
не поднять нам усталых ресниц...
Эсминец "Эмир Бухарский" обожал Надю Плевицкую:
Средь далеких полей на чужбине,
на холодной и мерзлой земле...
Разведя высокую волну, прошел "Поражающий", изо всех иллюминаторов которого,
словно воду через дырки дуршлага, выпирало глуховатый цыганский басок Вари
Паниной:
Стой, ямщик! Не гони лошадей,
Нам некуда больше спешить,
Нам некого больше любить...
А из отдаления, с захудалых и грязных тральщиков, обиженных пайком и жизнью,
проливался на рейд Гельсингфорса, широко и свободно, сладостный сироп голоса
Лени Собинова:
Слезами неги упиваться,
Тебя терзать, себя томить,
Твоей истомой наслаждаться -
Вот так желал бы я любить...
...Разом смолкли граммофоны. Дредноуты провернули башни.
Дмитрий Николаевич Вердеревский из начальников бригады подплава стал пятым
комфлотом на Балтике с начала войны. Неглупый человек, он понимал, как будет ему
трудно.
- Андрей Семеныч, - сказал Вердеревский, поблескивая лысою головой, - я должен
исполнить свой долг.
- Сейчас, - ответил ему Максимов, - помимо долга воинского, существует еще и
понятие долга революционного. Как-то воспримут на эскадре Гельсингфорса мое
"повышение" и ваше назначение?..
Ставка не простила балтийцам выборности комфлота. Сам принцип голосования
приводил в ярость генералов из Могилева, еще вчера пивших-евших на походном
серебре императорского двора. Ставка нажала на Керенского, и он назначил в
командующие Балтийским флотом контр-адмирала Вердеревского; Максимова же, чтобы
не остался человек на обсушке мели, перепихнули в начальники Морштаба.
Вердеревский щелкнул себя перчатками по ладони:
- Обойдем корабли эскадры... вместе.
На катере, стоя рядом, два адмирала (приходящий и уходящий) выкрикивали в
мегафоны обращения к эскадре.
- Будем работать, рука об руку! - обещал Вердеревский, проплывая мимо
дредноутов, тяжко лежащих на воде, словно черепахи.
"Андрей Первозванный" отвечал ему:
- Долой Вердеревского... вернуть Максимова!
- Андрей Семеныч, что мне ответить на это?
- А лучше промолчите...
Вердеревский опустил бинокль, обеспокоенный:
- По антеннам "Петропавловска" пробежала искра передачи...
Линкор по радио оповещал "всех, всех, всех", чтобы министры признали за
балтийцами право избирать для себя начальников. 78 кораблей гельсингфорсской
эскадры поднимали флаги, тут же голосуя в реве сирен за выборное начало.
Адмиральский катер пролетал, весь в брызгах пены, под стволами главного калибра
линейных сил, грозивших Вердеревскому полным непризнанием, и новый комфлот
покорно выслушивал брань с корабельных палуб.
- Труднейшие времена, сказал он на пристани. - И подскажите, как мне выгнать эти
линкоры в море?
- Даже "Слава", - печально ответил Максимов, - даже "Слава", столь геройски
воевавшая, не желает больше держать позицию. Чтобы сдвинуть линкоры с места,
надо будить в матросах самолюбие и гордость. Я верю: они встанут на позицию,
когда будет затронута честь революции и ясен оперативный план.
- А если затронута честь России?
- Сейчас им на это плевать с фок-мачты...
Два адмирала еще раз окинули панораму рейда. Незабываемая картина - оскорбляющая
одного и ставящая в неловкое положение второго. На мачтах линкоров не был спущен
флаг Максимова (вице-адмиральский), а делегация матросов пыталась сорвать с
"Кречета" флаг Вердеревского (контр-адмиральский).
- Познакомьтесь с Дыбенкой, - советовал Максимов. - Он человек сильной воли,
ловко схватывающий суть любой мысли. Но предупреждаю, что Дыбенко - человек с
капризами и крайне честолюбив. Понравитесь ему - будет верить и поможет. Если не
понравитесь, тогда...
- Простите, а что тогда? - спросил Вердеревский.
- Тогда он станет пожирать вас на каждом углу. Именно так он поступает сейчас с
Керенским, и нет врага для Дыбенки более страшного, чем наш министр. Он его жрет
ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно, и вся эскадра слышит хруст костей
Керенского... Челюсти же у Дыбенки необыкновенно здоровые, как у негра!
Керенский совершал массу глупостей... Зачем-то сделал своим помощником лейтенанта
Лебедева, которого флот совсем не знал. Да и откуда знать, если этот Лебедев был
лейтенантом французской службы! Матросы крайне возмущались этим и говорили так:
- Ну, разве можно чужака к нашим секретам подпущать?
Офицеры вполне соглашались с матросами.
- Уважающий себя человек, - рассуждали флотские эстеты, - не станет носить
черный мундир при белых штанах. Когда смотришь на Лебедева, испытываешь лишь
одно желание: перевернуть его с ног на голову, чтобы черное - внизу, а белое
наверху...
Первый съезд Балтфлота собрался, и грызня началась сразу же. Партийные распри -
это тебе не дележ бачка с кашей. Бой для большевиков слишком неравен: поджимают
эсерствующие товарищи, анархиствующие и прочие. Павел Дыбенко совершенно спокоен
за Гельсингфорс, за Кронштадт, даже за Або и Аренсбург.
- Но зато Ревель ведрами мою кровь пьет!
Ох уж эти ревельцы... На высоких скоростях носятся по морю как ошалелые. Для них
Милюков - авторитет (профессор, как же!). Резолюции свои Керенскому пересылают,
он для них - непогрешим.
- Где Лебедев? - спрашивал Дыбенко на собрании.
Нет Лебедева. Устав Центробалта утвердили (со скрипением стульев) без него.
Слово взял Дыбенко - как берут быка за рога:
- Предлагаю лейтенанта Лебедева вычеркнуть из списка почетных председателей.
Семеро одного не ждут, а эскадра, когда она движется, не станет волокитничать,
ежели один тралец отстал...
Выбросили Лебедева! Заодно и Керенскому наука.
Приехал опоздавший Лебедев, сразу поперся на трибуну:
- Утверждение устава Центробалта в таком большевистском виде есть предательский
акт, означающий непризнание правительства.
Дыбенко, мрачный, шлепнул перед Вердеревским устав:
- Ваша очередь... перышко есть? Подпишите.
- Не могу, - отвечал комфлот.
- Чернил нет, что ли?
- Министр еще не подписал - Керенский!
- Вы же клялись, что "рука об руку".
- И будем работать дружно, но... не могу, Павел Ефимыч! Поймите и меня: Керенский
подмахнет, тогда и я "добро" спущу.
В середине съезда на трибуну поднялся матрос. Седой. С тиком на лице. Еще не
обсохший.
- Я прямо со дна моря, - сообщил он. - Пролежала наша лодка на грунте в шхерах
пять часов. Затонула! На глубомере тридцать два показывало. Воздух кончился.
Амба пришла. Тогда жребий бросили: кому какая судьба? Восемнадцать ребят
остались лежать на грунте. А пятерым лафа выпала... по жребью через люк всплыли
мы! Пятый - это я. А те восемнадцать, может, и сейчас стоят на цыпочках, в воде
по уши. Добирают с подволока последние граммы воздуха. Пятеро нас... поседел вот
некстати. Братцы! - выкрикнул подводник. - Уж вы постарайтесь общим решением:
кончайте войну...
Вердеревский склонился к уху Максимова:
- А я хотел ее начинать.
Керенский прибыл. На перроне Гельсингфорса выли оркестры.
Дамы просили своих кавалеров поднять их, чтобы взглянуть на "министрасоциалиста".
"Ах, душка! Как он демоничен..."
Керенского уже завинчивало в гулком зените славы:
Пришит к истории, онумерован и скреплен,
и его рисуют - Бродский и Репин.
Вердеревский был со штабом и скомандовал Дыбенке:
- Центробалт - в кильватер... ходу!
С рукою на черной перевязи, в гетрах и бриджах, во френче британского покроя,
жестковолосый, Керенский шел не улыбаясь, а за ним из вагона сыпало, сыпало,
сыпало... как из дырявого мешка мусор! Это его адъютанты. Изредка, встретив
просьбу или заметив непорядок, министр бросал уголком скептического рта:
- Адъютант, запишите... - и шествовал дальше.
Павлу Дыбенко он сказал с угрозой:
- Ну, хорошо. Я приду на "Виолу". Адъютант, запишите...
Встретили его на "Виоле" честь честью. Как министра. За Керенским по трапу
просигналили белые штаны Лебедева. Министр сказал:
- У меня двадцать три минуты свободного времени.
- Ничего. Справимся, - утешил его Дыбенко.
И подсунул для подписи устав Центробалта.
Керенский даже не глянул - подписал: "Утверждаю". Лебедев, которого перед
употреблением надо было переворачивать с ног на голову, был удивлен.
- Но я своих решений не отменяю. Адъютант, запишите... Дыбенко, радуясь, что так
обошлось, объявил Центробалту:
- Слово для приветствия народному министру...
Поговорить Керенский любил, и двадцать три минуты прошли.
- Вы же уходить собрались. Не опоздайте...
Керенский растерянно замолчал. Повернулся к свите:
- Состав Центробалта пересмотреть. Адъютант, запишите! Вдогонку ему гаркнул
Дыбенко:
- Состав Временного правительства тоже пересмотреть... Адъютант, запишите!
И записали.
Анархисты собирались встречать князя Кропоткина. О широте их натуры можно было
судить по ширине клешей. Шестьдесят пять сантиметров - это еще не предел
анархических возможностей.
- Могим и больше, да тряпок не нашли... Обедняла Русь!
Хатов с "Новика", готовясь к церемониалу встречи, повесил на грудь себе кулончик
из сапфира (между нами говоря, в Ревеле одну дамочку вечерком обчистил, потому
как - свобода!). Золотой, браслет с сердоликом крутился на волосатой руке
котельного машиниста с эсминца "Разящий". Пили денатурат из графина
хрустального, который в 1813 году забыл в Митавском дворце король Франции
Людовик XVIII. Закусывали хамсой, разложенной на газетке.
Хатов, между прочим, в газетку посматривал.
- Во! Адмирала Колчака, пишут здеся, надо всенародным диктатором сделать, чтобы
он всем нам деру задал хорошего.
- Черноморцы у него, - сказал котельный с браслетом, - сырком в маслице
катаются. Жри - не хочу! Добавку за борт отрыгивают.
- Хохлы там. Они привыкли. Сало с салом. Хутора имеют. Хозяйственные. Коли кто в
дезертирство ударится, так обязательно пушку или пулемет до жинки прут... в
хозяйстве все сгодится!
Явился главарь кронштадеких анархистов.
Очевидец пишет:
"Черный длинный плащ, мягкая широкополая шляпа, черная рубашка взабой, высокие
охотничьи сапоги, пара револьверов за поясом, в руке наотмашь - винтовка, на
которую он картинно опирался. Не помню лица, только черная клином борода всем
врезалась в память. Карбонарий! Заговорщик!"
- Пить хочу, - сказал он голосом капризного ребенка.
- Не дать ли, миляга, водички из-под крантика?
- Ходят по миру злостные слухи, - отвечал главарь, - что в мире существует такая
жидкость - вода, которую употребляют обычно для стирки белья. Но мы ведь не
белье стирать собрались...
Ему налили денатурату, и он успокоился. Поправил шляпу:
- Пошли! С песнями...
За князем Кропоткиным, ученым с мировым именем, человеком чистейшей души и
сердца, волочился шлейф грязной накипи. Он уже знал по газетам и слухам, какие
появились у него "последователи" на родине, и сердито посматривал в сторону
декольтированных матросов...
Князь сказал им:
- Анархизм совсем не то, что вы думаете. Надо вам учиться. На одном мне свет
клином не сошелся. Без знаний не будет свободы!
- Да мы знаем... мы же читали, - ответил ему Хатов.
- Вы и мою "Пошехонскую старину" читали?
- Ну как же! Только ее и прорабатываем.
- А мою книжку "Господа Головлевы" тоже читали?
- С нею и спать ложимся. Почитай, у каждого под подушкой.
"Историю одного города", выяснилось, они законспектировали.
- Врете! - И князь пошагал от них прочь.
Анархисты шли за ним, поплевывая семечки.
- Дурит старикашка. Цену себе набивает. Не на таких напал...
В зале ожидания вокзала Кропоткин встал на лавку и заговорил с вокзальной
публикой, как говорят люди сами с собой:
- Я глубоко верю в образование безначального коммунистического общества. Верю в
организацию коммунистических общин в крестьянстве. А сейчас России надо лечь
костьми, но - никакого братания с гуннами и вандалами... Где же слава Плевны?
Мимо него таскали мешки спекулянты и перли на перроны дезертиры с винтовками
визжали бабы... Плевать на Плевну!
Балтика своим крылом задела и солнечный Севастополь. Большевики-балтийцы
переломили черноморцев на митингах - в их же базах! Черноморский флот
развернулся на борьбу с контрреволюцией, и пришел последний час Колчака. По
каютам эскадр гремели выстрелы - не убивали, нет, это офицеры сами кончали с
собой.
В этот последний свой час Колчак сбросил маску демократа. На флагмане "Георгий
Победоносец", вокруг которого собралась эскадра, покраснев от натуги, Колчак
кричал в мегафон:
- Вы не свободные граждане, а бунтующие рабы. Вас не вразумить словами - вас
надо стрелять как собак!
Эскадра ревела:
- За борт его! Эй, на "Георгии", - хватайте за ноги...
Флаг Колчака дрогнул, сползая вниз по мачте броненосца.
- Сдать оружие, - приказали ему.
Колчак выхватил свою саблю, сломал ее на колене и обломки вышвырнул за борт.
Сбежав с мостика, прыгнул под капот катера, и мотор сразу заторкал, быстро
доставив его на Графскую пристань. Придя домой, он сказал жене:
- Соня, моя карьера сегодня кончилась навсегда.
- Нет, - ответила жена. - Ты посмотри, что пишут о тебе в газетах: тебя прочат в
диктаторы всей России...
В дверь постучали, и (как в сказке) появился долговязый американский адмирал
Глэнон, прибывший в Севастополь с миссией.
- Мы прибыли, чтобы учиться у вас. Америка - страна богатых возможностей, и она
сумеет расплатиться с вами...
Колчак был очень сдержанным человеком, но иногда он взрывался, как бешеный
огурец, и тогда сам себя не помнил:
- Убирайтесь к чертовой матери... все, все, все!
Вечером Колчак уже покинул Севастополь, и едва исчезли окраины города, как в
купе к нему просунулась голова Глэнона.
- Адмирал, - сказал он, - Штаты нуждаются в таких людях, как вы. Поверьте, здесь
вы уже никому не нужны, а в Америке...
- Закройте дверь. Я устал, - ответил ему Колчак.
- Чего он хочет от тебя, Саня? - спросила жена.
Колчак открыл окно. Бурный поток воздуха ворвался в купе, и запахло степью -
мятой, чебрецом и навозом.
- Американцам нужны наши секреты минного дела. Ты же знаешь, что в этом вопросе
мы, русские, обскакали флоты всего мира. За океаном - детские игрушки, а не
минные постановки...
На вокзале в Петрограде опять подкатился Глэнон:
- На досуге, адмирал, поразмыслите над нашим предложением. Мы не пожалеем
золота. В случае согласия - вот мой адрес: Зимний дворец - миссия адмирала
Глэнона...
В Мариинском дворце Колчак выступал перед министрами.
- Вы слабые люди, - заявил он правительству. - Вы замусорили Россию
высокопарными словами, когда требуется только кулак...
Ему предложили ехать обратно в Севастополь и поднять на флагмане свой вымпел -
тогда якобы все уладится.
- Мой вымпел разорван в клочья... Вам этого не понять!
- Может, примете на себя Балтийский флот?
- Из огня да в полымя? - спросил Колчак, кося глазами.
На выходе из дворца за адмиралом вдоль тротуара следовала машина под звездным
флагом Штатов... Глэнон помахал рукой:
- Адмирал, садитесь. Я подвезу вас... Кстати, опять об Америке. Вы напрасно так
относитесь к поездке за океан. Вы, русские, плохо представляете страну, которая
вас отлично знает.
Колчак, не отвечая, развернул столичную газету. В глаза бросилось крупное клише.
Плакат. Не русский плакат - американский! Дядя Сэм в шляпе квакера строго
указывал на Колчака пальцем, а под плакатом - броская надпись:
I WANT YOU FOR US ARMY (ВЫ МНЕ НУЖНЫ ДЛЯ АРМИИ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ)
Колчак в раздражении перевернул страницу... Стихи. Кому сейчас, в такое время,
нужны стихи? Он пробежал их глазами:
Америка - могучая страна
возможностей необычайных,
ты расточительнее сна
о творческих вещаешь тайнах...
"Похоже, будто все сговорились с адмиралом Глэноном!"
- Остановите здесь, - сказал Колчак. - Благодарю.
Софья Федоровна пристально вглядывалась в лицо мужа.
- Саня, у тебя какие-то изменения? К лучшему?
- Сейчас я опять встретил этого прилипалу Глэнона. Я отправлю тебя с сыном в
Париж, где будешь ты жить, пока в России все не изменится. Я понял одно: без
помощи Америки, Англии и Франции нам с революцией не справиться.
- Ты решил ехать в Америку?
- Пока нет. Я жду...
- Чего, Саня?
- Я очень многого жду от своей судьбы.
Он ждал момента, когда реакция призовет его в диктаторы: нужен Наполеон, нужен
кулак! Но... Колчак просчитался, ибо в диктаторы уже нацелился сам Керенский.
Адмирал сейчас ему просто мешал, и, кажется, он был не прочь спровадить его от
себя подальше - за океан...
Колчака навестил французский легионер Зиновий Пешков:
- Адмирал, имею до вас поручение Пуанкаре - вас ждет высокий пост, если вы
согласитесь взять на себя командование...
- Постойте. Не торопите меня. Я жду...
Лига георгиевских кавалеров (самая отпетая, самая монархическая) вручила Колчаку
золотое оружие. Колчак почти с яростью схватил его в свои костистые пальцы.
Бледными от волнения губами он истово целовал мерцающее лезвие. Он задыхался:
- Клянусь! Все свои силы... единая и неделимая... триста лет династии... А Руси -
восемьсот... стояла, стоит и стоять будет! Я, адмирал Колчак... торжественно...
клянусь при всех...
Глэнон первым поздравил его с высокой наградой:
- Завтра об этом будут писать наши газеты. Вас там ждут, а чего ждете здесь вы?
Британская "Интеллидженс сервис" уже взяла вас под негласное наблюдение. О,
пусть это вас не пугает: просто британской разведке стало известно, что
германская агентура готовит на вас покушение в Петрограде. А вот за океаном...
Временное правительство выдерживало Колчака на льду, чтобы он сохранился в
лучшей форме для боев с революцией. Оно требовало от адмирала жертвы. "Принесите
себя в жертву... ради нас!" - так прямо и заявляли ему министры. Но ради них он не
хотел идти на заклание, как глупый агнец. Разговоры и слухи о его диктаторстве
не прекращались. Суворинские газеты декларировали открыто:
"Пусть все сердца, которые жжет боль об армии, будут завтра на улице... Пусть
князь Львов уступит место председателя в кабинете адмиралу Колчаку. Это будет
министерство победы!"
Германские подводные лодки, шныряя по Северному морю, задерживали для обысков
корабли, идущие в Англию. Шла проверка документов - немцы искали Колчака. Под
измененным именем, с подложным паспортом в кармане, одетый в статское платье,
Колчак благополучно прибыл в Америку как почетный гость США.
...Революционная Россия на время рассталась с адмиралом, чтобы встретиться с ним
уже в сибирских снегах. Именно там, поддержанный всесильной Антантой, он и
станет тем Колчаком, которого знает наш народ. Россия забудет, что он был
прекрасным минером и талантливым флотоводцем, что он был полярником и
гидрографом, - отныне и во веки веков адмирал Колчак останется памятен как враг
народа - самый опасный, самый коварный и самый сильный.
Плыть бы и плыть мне к седой земле,
бредящей именем адмирала,
так, чтобы сердце, на миг замлев,
хлынувшей радостью обмирало...
И это верно: если бы Колчак занимался только тактикой и только гидрографией, он
мог бы принести большую пользу своему народу. Многие его товарищи служили в
советском флоте, воссоздавая его, усиливая и совершенствуя, и умерли в высоких
чинах и всенародном Почете.
Но не иная земля у плеча
и не акулье скольженье у клюзов:
путь мой искривлен рукой англичан,
бег мой направлен рукою французов...
Под шпилем Адмиралтейства - суетня, хлопанье дверей, звонки телефонов, авральная
работа по спасению флота от революции.
Ревельский Дудоров - теперь помощник Керенского по морделам, а Лебедев -
заместитель по морделам. Первый - контр-адмирал, а второй лейтенантик, но это
дела не меняет. Ребята они еще молодые, горячие, хваткие, нахальные, верткие.
Петроград бурлит за окнами. Путиловцы идут, как шли 9 января к Зимнему дворцу,
но теперь демонстрация заворачивает к Таврическому. Рабочие идут с женами и
детьми - как шли когда-то к царю, чтобы сказать о нуждах своих. Толпы
перегородили мосты, ревут грузовики с пулеметами. Министры-кадеты вышли из
кабинета (опять кризис власти). Коалиция разваливается - революция строится. А
впрочем, подобная обстановка не радует и большевиков. Члены ленинского ЦК
призывают Петроград к спокойствию. Нельзя начинать. Еще рано. Демонстрации
преждевременны. Не допускайте, товарищи, призывов к свержению Временного
правительства...
Стихия - не машина, ее не остановишь.
- Задвигался Кронштадт, - сообщил Лебедев. - Если он войдет в Петроград,
набережные захлестнет... все погибнет.
- Кронштадт удержать! - бесновался Дудоров. - В конце концов, мы не остановимся
перед торпедированием кораблей...
Кронштадт звонил в ЦК партии, просил к телефону Ленина, но к аппарату подошел
Зиновьев.
- Выступление Кронштадта, - доложил Кронштадт, - совершенно неизбежно, и
отвратить его мы, большевики, не способны.
- Подождите у аппарата, - сказал Зиновьев, - я сам не решаю. Я посоветуюсь с
Владимиром Ильичей...
Кронштадт ждал. Зиновьев снова взял трубку:
- Ленин нездоров и сам подойти не может. ЦК рекомендует Кронштадту превратить
демонстрацию в мирную манифестацию.
- У нас все вооружены до зубов. Мы хотим драться!
- Ленин - против. Пусть демонстрация будет вооружена, но Кронштадт должен
демонстрировать лишь с мирными намерениями...
Адмиралтейство связалось с Гельсингфорсом. Дудоров наказал Вердеревскому
выставить на путях к Петрограду подводные лодки: команды их охотно повинуются
своему бывшему начальнику. Ревель уже ощетинился против большевистского
Центробалта. Накануне пришли и бросили якоря в Гельсингфорсе крейсера "Олег",
"Богатырь" и "Рюрик". Посверкивая пушками, прилетели эсминцы "Внимательный",
"Выносливый", "Орфей", "Самсон", "Меткий". Затаенно перемигиваясь, словно
заговорщики, подкрались к Центробалту три субмарины: "Рысь", "Пантера" и "Тигр".
На "Кречете" раздумывал над приказами Вердеревский:
- Как быть?
На "Виоле" Дыбенко тоже думал:
- Как фуганем по "Кречету" парочку снарядов - пустое место останется, и даже
галоши комфлота не всплывут... Завтра, завтра... Завтра поворот: или мы - или они!
Читатель! Я понимаю - об этой июльской демонстрации, которая вошла в историю
нашего государства, ты уже читал не однажды. Ты знаешь о ней еще со школьной
скамьи, и написано об этой демонстрации столько, что можно составить целую
библиотеку... Писать сцену собрания трудно. Еще труднее описать демонстрацию. Даже
когда она несет через улицу идею. Ибо движение людской реки многолико и
однолико, многоголосо и одноголосо. У демонстрации нет героя - здесь один герой.
Это сама демонстрация... Я смотрю сейчас на старые фотографии, запечатлевшие
июльскую демонстрацию, я знаю, что ее ждет сейчас не победа, а поражение, и я
чувствую, как сам незаметно сливаюсь с этой толпой. Изнутри ее, растворившись в
ней, я описываю ее - молодой и красивый!
...Я всю ночь не спал, как и братва. Всю ночь не спал Кронштадт, не спал
Гельсингфорс. А небо над Балтикой было в тучах. Моросил теплый дождик. В
Маркизовой Луже нас встречал буксир, на котором был член Исполкома
Петроградского Совета, и он нам через матюгальник долго мозги вкручивал:
- Убирайтесь к чертовой матери назад... Предатели! Подлецы! Вас никто не просил в
столицу, в которой все спокойно...
Корабли входили в Неву, подруливали прямо к Английской набережной. Здесь нас
встречали большевики, предупреждая:
- Не стрелять, товарищи! Демонстрировать мирно.
Напротив университета стоял автомобиль. Когда подошли ближе, из машины встала в
рост с речью Маруся Спиридонова. Что она кричала нам - я не помню, наши колонны
шли скорым маршем. Тысячи были нас, многие тысячи, и мы шли ко дворцу
Кшесинской. Вот и садик, голубели в небе пасмурном эмали татарской мечети.
- Ленина! - стали просить матросы. - Давайте сюда Ильича!
Выступал с балкона Луначарский, говорил с нами Свердлов.
- Ленина! - просили мы у них с улицы...
Ленин вышел на балкон. Ильич извинился, что сегодня не в настроении говорить,
потому что болен. Его речь - два слова, не больше. Никаких программ. Никаких
призывов к свержению. И мы пошли дальше... Он тогда словно предчувствовал, что
ждет Балтику впереди, и - стойкость, выдержка, вера! - лишь к этому он призывал.
Военные оркестры трубили уже на Троицком мосту. Прохожие глядели на нас с
ужасом. Особенно на Невском нашего брата боялись. На углу Литейн
...Закладка в соц.сетях
