Жанр: Электронное издание
Moonzund
...что проблема, над которой столько бились, столько калечились и
погибали, отныне разрешается так просто: вот они, карты и планы, лежат перед
тобой... Переноси на кальку, вручай копии штурманам, и германский флот прорвется
сразу до Ревеля, сразу до Гельсингфорса, сразу до Кронштадта.
Секрет "Крепости Петра Великого" отныне - дешевый миф!
- Именно тут, - говорил принц Генрих, лаская портфель в руках, - заложен наш
прорыв к подступам русской столицы. По сведениям агентуры, в России сейчас не
так уж спокойно, как это кажется внешне. И надеюсь, русский император будет лишь
благодарен Гохзеефлотте, который, раздавив его флот на Балтике, заодно расплющит
и русскую революцию в самом ее зародыше!
"Лампочки" гросс-адмирала светились тусклым огнем.
- Все ясно, - заключил принц. - Пусть штаб обработает эти данные, и операцию по
прорыву можно начинать. Эту честь я особо доверяю моей славной Десятой флотилии...
Десятая флотилия состояла из новейших эскадренных миноносцев типов "3", "С", и
"V", которые можно было приравнять к высокому классу минных крейсеров. Спущенные
на воду в прошлом году, они по скорости и вооружению были равноценны русским
"новикам".
Недоверчивый штаб гросс-адмирала придержал операцию:
- Пошлем для начала только два корабля. Если они проскочат благополучно и
вернутся из мышеловки целы, пустим всю флотилию!
Принц согласился и вызвал капитан-цур-зее Виттинга.
- Храбрец! - сказал он ему. - Бери два эсминца с подогрева и ступай в пасть
смерти - в Финский залив. Вот тебе карты... Ты будешь как брандер, чтобы
собственным днищем проверить, есть ли мины в проходах, указанных на этих картах...
Радиосвязь не держать, чтобы не прослушали тебя русские. Иди, мой добрый
Виттинг, и Железный крест остается за мной... Прощай!
- Прощайте и вы, мой смелый гросс-адмирал...
Два корабля ушли и вскоре вернулись - невредимы.
- Карта не врет! - доложил Виттинг. - Мы струились в указанных фарватерах, как
масло по раскаленной сковородке. Финский залив - чудо: мы часто видели русских с
непогашенными огнями, будто война их не касается. Этими же проходами я берусь
провести всю Десятую флотилию. Мы - первые германцы, которые побывали в этой
российской придворной луже Романовых...
Вечером 10 ноября - в стужу - Десятая флотилия уже покидала Либаву. Куда идут
эсминцы, командам не сообщали. Одиннадцать безголосых теней стремительно
вылетели в бурю - за волнолом.
Плотный, как тесто, ветер летел им навстречу.
В вахтенном журнале записано:
"...воздух ужасен (спичка не загоралась). Даем 400 ампер на вал, днище лодки
скрипит по грунту. Внутри корпуса давление поднялось настолько, что стрелка
барометра вышла за пределы шкалы (свыше 815). Команде дышать затруднительно...
Выходим на продувание балласта".
Осенняя хлябь воды разъялась. Из моря выскочил, словно жирный, лоснящийся
тюлень, корпус подлодки. Над рубкой, взвизгнув тугими пружинами, откинулась
крышка люка, из которого стали вылезать жадно дышащие люди. При свете луны на
бортовой скуле субмарины можно было прочесть славянскую вязь из пяти плоских
букв: "Волкъ"... "Волчицу" вел на этот раз командир Мессер[Note14 - Впоследствии
предатель - дезертировал и перешел к немцам.], а Саша Бахтин шел при нем старшим
офицером. Внутри лодки с трудом провернулись дизеля, цилиндрам которых, как и
легким людей, было тяжело "дышать" испорченным воздухом. Ночь наполнилась мерной
стукотней клапанов, и вскоре показался берег.
Бахтин нагнулся над люком, откуда несло испарениями.
- Штурманец, всплыли точно. На берегу виден огонь с хутора. Нам уже сигналят... А
какой здесь грунт?
- Песок, - донеслось до мостика изнутри лодки.
- Камней нет?
- Не гарантирую.
- Утешил. Можно пропороться...
"Волчица" с шипением раздвинула днищем плотные пески пляжа, на котором росла
высокая осока, и села носом на грунт. Команда еще не знала цели этого странного
для лодки подхода к Либаве, и Бахтин коротенько объяснил:
- Сейчас уйдем. Шпиона снимем. И уйдем сразу.
Боцман зябко поежился в своем бушлате:
- И не боятся же люди шпионить... в экую погодку!
От хутора, едва видного в темноте, отделилась фигура человека. Он добрался по
воде до борта лодки, матросы вытянули его на палубу и только сейчас поняли, что
это женщина.
- Уходите скорей, - сказала она. - Здесь вдоль берега все время шныряют
кавалерийские разъезды. Могут заметить...
Чтобы углубить работу винтов, Мессер велел перекачать в корму четыре тысячи
литров воды, и дизеля, едко чихнув, сдернули "волчицу" на чистую воду. Дойдя до
приличных глубин, сразу же погрузились. На смену отчаянному грохоту дизелей в
симфонию подводных звуков влился ровный, почти усыпляющий гул электромоторов.
Мессер передал женщине пакет, в котором были купоны литера "А" на проезд в
мягком вагоне до Петрограда.
- Рижский поезд отходит утром. Если с нами ничего не случится, то вы на этот
поезд не опоздаете... Спокойной ночи, мадам.
Бахтин провел женщину в свою каюту. Желание пассажирки переодеться смущало юного
офицера. Он открыл свой шкафчик:
- Мадам, извините... Выбирайте что вам угодно.
- Благодарю. Еще попрошу чаю... Водится у вас таковой?
- Только чаем и держимся, мадам. Чаем сохраняем себя.
- И даже такой приятный цвет лица, как у вас?
- Это уже не от чая, мадам. Обычно мы, подводники, бываем в море бледно-зеленые,
как ростки картошки в подвале. Мой цвет лица сегодня - лишь румянец восхищения
перед вами...
Со стоном моторов "волчица" падала и падала в разъятую под ней пустоту. На
глубиномере было девяносто футов, когда командир задержал ее падение. Подлодка,
словно торпеда, стала пронзать перед собой плотный мрак пучины. Что-то
заскрежетало за бортом противно и гнусно, словно ножом провели по сердцу
каждого.
- Наверное, прорвали сети, - сказал Мессер, морщась. - Вряд ли рыбацкие, нам
повезло... Легла эта стерва? - спросил он потом у Бахтина, когда тот протиснулся в
боевой пост.
- Почему вы так ее называете? Она хорошая женщина.
- Хорошие спят дома, а не шляются черт знает где.
- Она вполне приличная женщина.
- Приличная не станет заниматься шпионажем. Только подзаборные шлюхи способны на
это ремесло... Грязная работа даже для мужчин, а про женщин и говорить не
приходится.
- А вы не подумали, - спросил Бахтин, - что она проделала грязную работу ради
высоких идеалов любви к отчизне?
- Ну, это фантастика! Как бы эта пассажирка не накликала беды на нашу лодку. Я
успокоюсь лишь тогда, когда спихну ее на рижскую набережную... Добавить оборотов
на вал!
На глубине в 90 футов Клара Изельгоф (это не настоящее ее имя) уже крепко спала.
Впервые за последние дни... Сейчас ей снились ромашки и чужой ребенок, оставленный
в высокой траве.
11
Крейсер "Страсбург" довел одиннадцать эсминцев до траверза Гангэ.
Последний проблеск узким лучом фонаря Ратьера: "Желаю удачи", и крейсер тут же
отвернул, быстро исчезая в ненастье.
Десятая флотилия - строем клина, как топор, - разрубала перед собой мрак осенней
балтийской ночи. Кованые форштевни кораблей, снабженные бивнями для таранов
подлодок, легко разламывали волны. Виттинг держал флаг на головном; мостик "V72"
стал тесен для множества штабных специалистов. Ветер Балтики, негодующий,
разметывал над палубами эсминцев черные хлопья сажи.
- Приближаемся, - разом отметили штурмана.
Да, они приближались к минным банкам.
- Перестроение, - скомандовал Виттинг. - В кильватер!
Когда суда идут в нитку - это безопаснее при узости фарватера. Штабные офицеры
придирчиво сверяли точность штурманской прокладки с пометками на русских
секретных картах. Видимость была скверной - не больше шести кабельтовых, и
капитан-цур-зее, оборачиваясь, видел в одном створе лишь три ближних эсминца -
остальных поглощал ревущий мрак...
Три замыкающих кильватер по оплошности отстали.
Отставший "S-57" вдруг выпрыгнул из моря - мина ударила его под крамбол, и сталь
корабельного борта, словно кровельный толь, стала закручиваться в уродливый
рулон. Виттинг передал по радио на "V-75", чтобы тот принял команду. Эсминец, во
исполнение приказа, начал снимать экипаж, но тут дважды рвануло взрывами... "V-75"
разбросало на три части, которые стали плавать отдельно одна от другой, -
эсминец налетел сразу на две мины!
Штабные специалисты на мостике "V-72" заволновались:
- Туда ли мы идем? Может, лучше и не соваться?
- Перестаньте! - возразил капитан-цур-зее. - Я уже проходил здесь. Это просто
роковая случайность, как при игре в карты... "G-89" приказываю подойти к "V-75" и
забрать обе команды.
"G-89" принял на себя экипажи двух погибших эсминцев, и в отсеках стало не
повернуться от тройного состава команды. После чего командир "G-89" уже не хотел
рисковать:
- Мы уходим... обратно... на Либаву!
Под флагом Витгинга осталось 8 эсминцев, и он благополучно вывел флотилию в
Финский залив. Вот она, заколдованная минами и батареями, русская зона
"абсолютной недоступности".
- Конечно, - радовались на мостиках, - два прискорбных эпизода не следует брать
в расчет. Это просто роковая случайность...
Теперь, когда они забрались в чужой сундук, надо поскорей выбрать из него добро.
Но в четких панорамах отличной германской оптики виделась только ночь... ночь,
волны, безлюдье!
- Что случилось? - поражался Виттинг. - Когда я прорвался сюда в прошлый раз,
здесь было оживленно, как на швейцарском курорте... Полно огней! Я же видел их...
Финский залив словно вымер - ни лайбы! Десятая флотилия резала курсы на острых
углах, выискивая цель для торпедирования. Они были извещены, что именно здесь,
между Ревелем и Гельсингфорсом, шатаются могучие русские великаны-дредноуты.
"Где же они сегодня?" В задраенных рубках стучали одографы, стрелки тахометров
плавали по голубым табло датчиков, отмечая порывы скорости - небывалой.
Пакерортский маяк давал во тьму отрывистые проблески...
- Ляжем на Рогервик, - решил Виттинг, чтобы не уходить из этой сокровищницы с
пустыми руками.
Рогервикский залив был пустынен. Возле острова Оденс-хольм Десятая флотилия
видела, пробегая мимо, разваленный остов крейсера "Магдебург", погибшего в
начале войны на камнях в бесславье. А в глубине залива покоился Балтийский
Порт[Note15 - Балтийский Порт (или Балтийск) - ныне эстонский городок Палдиски
близ Таллинна и рыболовецкий порт местного значения.].
Курортный городок уже спал. Лишь издалека пыхтел паром коптильный заводик,
известный на всю Европу прекрасной выделкою шпрот. С вокзала немцам гугукнул
паровоз, отходящий на Ревель.
- Бразильское танго, - сказал Виттинг, навострив ухо.
Да, со стороны климатической водолечебницы Десятая флотилия уловила музыку:
танцевали полуночники. Виттинг приказал:
- За гибель двух наших эсминцев - огонь по бездельникам!
Снаряды протыкали плотный занавес ночи и уносились вдаль с тихим шелестом,
словно опадающие с дерев листья. На спящий город обрушилась смерть. В грохоте
рушащихся зданий трупы людей вместе с кроватями проваливались в погреба.
Полуголые женщины в ужасе метались по улицам. Кричали дети. Никто из них не мог
понять - откуда пришла смерть? Виттинг велел включить прожектора, и в их
мертвящем свете город ослеп совсем.
Был 1 час 20 минут ночи на 11 ноября 1916 года...
Музыка отзвучала. Виттинг послушал тишину, разрываемую криками раненых. По его
приказу шарахнули по городу еще осколочными, чтобы побольше угробить народу, и
стали выбираться из бухты. Десятая флотилия, закидывая чехлы на горячий калибр,
уже ложилась на обратный курс...
- Как пойдем обратно? - говорили на мостиках.
- С песнями! По уже проверенным каналам.
Пошли. Флагманский "V-72" первым приблизился к минному полю, и страшный удар
потряс его мостик. Виттингу доложили, что четыре отсека уже в воде. "G-90"
подвалил к борту флагмана, начал снимать с него команду. Счастье их, что море к
утру потишало. Раненых передавали на узких, как байдарки, носилках, в которые
матросы были ввязаны iкертовкой, чтобы не вывалить их за борт. Виттинг удачно
перескочил на палубу "G-90", не замочив ног.
- Добейте моего флагмана, чтобы затонул поскорее!
На эти самоубийственные выстрелы развернулись другие эсминцы, решив, что напали
русские. Когда они подошли ближе, то рядом с флагманским "V-72" тонул и "G-90",
задирая в небо корму. А из воды вытащили и капитан-цур-зее Виттинга. Лязгая
зубами от нестерпимой стужи, он перешел на мостик "S-58". Теперь он уже не
говорил, что это роковая случайность.
- Но иного выхода у нас нет. Продолжать движение!
Власть над флотилией была им потеряна. Словно волчья стая, напуганная облавой,
эсминцы стали кидаться в разные стороны. Ночь превратилась в ад, а вода в
клокочущий кипяток. Взрывы мин порождали в отсеках кораблей газы. Спасенные
люди, забившись в кубрики, уже безвольно поддавались размахам качки, и волною их
швыряло с борта на борт, как пустые бездушные мешки. Среди них появились первые
сумасшедшие, и они радовались взрывам, как дурачки. Корабли были контужены
близкими взрывами, стальные листы бортов едва держались на расшатанных
заклепках. Из цистерн началась утечка пресной воды, от морской же котлы быстро
засолились, и эсминцам стал угрожать машинный паралич...
В четыре часа утра взрыв "S-58" оповестил флотилию о гибели еще одного корабля.
Виттинг опять тонул; мимо него как раз проходил "S-59", и капитан-цур-зее из
череды волн, качавших его, пронзительно кричал, чтобы его приняли на борт:
- Не уходите... это я - ваш флагман!
Его спас эсминец "S-59", который тут же напоролся на мину. Не успев обсохнуть,
Виттинг опять плавал в воде. И опять его вытащили. Капитан-цур-зее остался в
живых, но... какой ценой? Утром, когда прояснело, Десятая флотилия застопорила
машины... идти было некуда! Эсминцы качало на пологой волне, а первые лучи солнца
пробили сизую морскую толщь.
- Смотрите! - кричали с мостиков. - Смотрите...
Под ними, возле их бортов, качались на глубине черные шары. Они виднелись слева
и справа, за кормой и прямо по курсу. Виттинг отстранил от телеграфа командира и
сдвинул рукояти:
- Мы все погибнем. Но... не стоять же здесь! Кто-нибудь из нас да останется жив.
Пусть Германия знает...
Досасывая из цистерн последние литры пресной воды, вышли к Либаве только три,
трясясь корпусами в контузии, полностью деморализованные. Десятой флотилии -
гордости германского флота - более не существовало. В одну только эту ночь
кайзер потерял восьмую часть всех своих эсминцев, погибших за время войны,
которая длилась 1600 ночей...
- Что это было? Колдовство? - спрашивали себя немцы.
Русская столица провела эту ночь спокойно. Не спал только флот, из радиорубок
которого выплескивало в морзянке каждый вопль гибнущей Десятой флотилии. Русские
отомстили за все!
"Лампочки" буркал гросс-адмирала медленно погасали.
- Теперь, - сказал принц, - дело за нашей разведкой...
Адрес известен: улица Святого Мартина, дом г-жи Штранге. Кинулись туда, чтобы
схватить очаровательную кельнершу, но обнаружили только оставленную ею на столе
фотографию... кайзера!
- Узнаете ее почерк? - спросили фон Кемпке.
- Да, узнаю.
- Прочтите, что она пишет вам на прощание...
Кемпке прочел посвящение ему на портрете кайзера: "Я так и не удосужилась снять
портрет с себя, но думаю, что изображение славного Вильгельма утешит вас. Вы,
конечно, неотразимый мужчина, Ганс, но вы такой же дурак, как и ваше
начальство..."
- Итак, вы работали на пару с этой шпионкой?
- Простите, но я знал ее за кельнершу. - Кемпке решил спасать себя и даже
осмелел: - Я ведь мужчина опытный, и меня не проведешь. Она лишь притворялась
скромницей. Но я сразу понял, что она низка, порочна, корыстолюбива. В сердце
этой мегеры уже не осталось места для женских добродетелей...
Его разуверили - все не так. Клара Изельгоф - опытная русская разведчица,
проходившая под кличкой "Ревельская Анна", которая всегда отличалась
удивительным нахальством в своей работе. Она много лет занималась только
германским флотом.
- И она изучила дела нашего Гохзеефлотте, будто это ее кухня. Пока мы не
отыскали других виноватых, вам придется побыть в роли главного виновника этой
трагедии германского флота.
Неотразимого мужчину лишили сабли. С плеч опытного обольстителя женщин с мясом
выдрали офицерские погоны.
- Но в чем же я провинился? - горько рыдал фон Кемпке.
- Солдат Кемпке, вас ждут грязные окопы под Ригой! Марш...
Корабли - как и люди. Среди них тоже бывают бездельники, которым выпадают многие
почести. И есть корабли - старательные труженики-скромники, о которых
помалкивают. Кажется, они уже привыкли, что лавры не украшают их мачт. Только по
ночам, когда затихнет суета рейдов, обидно слезятся желтые глаза их прожекторов.
Корабли жалобно всхлипывают в ночи придонными помпами...
"Слава" тоже была кораблем обиженным. Линкор с честью проносил свои знамена
через войну, а жирный паек и уважение Ставки доставались громадным верзиламтунеядцам
из Гельсингфорса, которые и пороху-то не нюхали. Ладно, история нас
рассудит... После трагической гибели каперанга С. С. Вяземского командовать
"Славой" прислали кавторанга Л. В. Антонова. На левой стороне его кителя
неизменно болтался Владимир 4-й степени (без мечей). Человек среднего роста, с
проседью в волосах, немногословный. Под его салоном грузно проседали в пучину
моря 13 500 тонн путиловской брони, насыщенной живыми людьми и мертвой техникой.
А над водой вырастали, словно этажерки с полками, мостики, рубки, марсы и
площадки дальномеров. Скоро подморозит. Из широких труб старого линкора
растрепывало рыжий дым...
- Господа, - сказал Антонов за чаем в кают-компании, - зима предстоит опять
суровая. Кажется, нашу "Славу" оставят на зиму в Моонзунде. Надо утеплиться
перед морозами. И надо закрасить весь линкор белилами - для маскировки от
авиации противника... Кстати, кто у нас сегодня стоит the dog wacht[Note16 - The
dog wacht (анг.) - "собачья вахта", или просто "собака": вахта с 00.00 до 04.00.
Называется так потому, что самая утомительная, в это время человек больше всего
хочет спать.]
Из-за стола вскинулся юный мичман Гриша Карпенко:
- Я заступаю после "собаки", сменяя лейтенанта Иванова.
- Простите, господа, я еще не освоился... Иванов - какой?
- Вадим Иванович, командир кормовой башни.
- А вы, мичман?
- Стажируюсь на носовую башню, - ответил Гриша Карпенко.
- Благодарю. Спокойной ночи. Спокойной вахты...
Холодом тянуло от Ботники, линкор укачивало. "Слава" по-старушечьи устраивалась
на зиму. Верный страж Рижского залива и Моонзунда, она уже сроднилась с этими
краями. Пусть счастливчики уйдут зимовать в яркие, ослепительные города, где
льется вино в ресторанах, где на улицах млеет сердце от женских улыбок, где
звучит танго по вечерам, - "Слава" останется здесь. Надо только забить все щели
в броне, чтобы холодные вьюги не мешали команде жить и бороться. Надо еще до
ледостава выстроить над тамбурами люков дощатые будки для сохранения внутреннего
тепла...
В четыре часа ночи Гриша Карпенко заступил на вахту. Ветер гудел в громадных
чехлах, под которыми мерзли орудия главного калибра. Что ж, скоро он станет
командиром носовой башни. Что ж, наверное, к весне и в лейтенанты произведут.
Прежняя служба на "Гангуте" представлялась теперь кошмарным сном. Зато на
"Славе" было ему хорошо... Здесь лучше! Летом они побывали в огне, а боевая
обстановка раскрыла перед мичманом характеры матросов - прямодушные, смелые,
откровенные. Теперь о "Гангуте" даже вспоминалось с неприязнью, как о тюрьме, в
которой пришлось отсиживать срок.
Перед побудкой к "Славе" подвалил буксир из Рогокюля, доставив команде два мешка
писем. Буксир сразу отошел, а на палубе линкора сиротливо осталась темнеть
фигура вновь прибывшего матроса с чемоданом. Карпенко с мостика окликнул его в
мегафон:
- Отпускной?
- Нет. Для прохождения.
- Поднимись сюда...
В синем маскировочном свете рубки предстал перед мичманом стройный юноша в
коротком бушлате. Стал докладывать:
- Сигнальный юнга Виктор Скрипов для прохождения службы...
- А раньше где плавал? - спросил его Карпенко.
- На подводках.
- Под водку хороша только селедка с луком.
- Простите, ваше благородие, буквы "л" не выговариваю.
- А долго был на подлодках?
Витька Скрипов снял бескозырку, как на похоронах:
- Один поход отломался. Списали!
- Один? И... да ты никак седой?
- Не от страху - совесть замучила.
Карпенко закинул над смотровыми окнами рубки броневые пластины, врубил яркий
свет. Вещи и юнга сразу ожили.
- Сейчас-то ты прямо из экипажа к нам? Из какого?
- Я к вам на линкор из госпиталя.
- Болел?
- Нет. Вешался...
Карпенко в раздумье потянул из кармана портсигар:
- Если куришь, бери. Я не спрашиваю, что у тебя там в жизни стряслось. Но
напрасно ведь люди веревкой не давятся. Пусть горе твое будет последним горем. А
на "Славе" люди хорошие...
До побудки он велел юнге посидеть на диване:
- Чтобы ты не шлялся по кораблю, еще все спят. А когда ты Школу юнг закончил?
Последнего выпуска? А правду говорят, что большевики в этой школе вашей юнгам
мозги давно чистят?
- Не знаю, - отвечал Скрипов. - Я политикой не занимался. На одних флажках
намотаешься. Да еще Трехфлажную книгу назубок знать надо. Опять же морзянку, как
"Отче наш"... Не. Не знаю!
В пять утра тишину взорвало горнами и матюгами суетливых боцманов. Мичман
отправил юнгу вниз. Сказал, как отыскать сигнальную палубу. Витька спустился в
преисподнюю линкора, где было удивительно светло, тепло и чисто. Нарядно
сверкали поручни и медные рожки пожарных "пипок". Все переборки, как в добротной
гостинице, выкрашены под орех или разведены полосками - под мрамор. Словно
ухарские дьяволы, летали мимо него матросы, стегая подошвами по ступеням трапов.
Витька ошалел от их беготни, запутался в лабиринте коридоров, люков, переходов и
лазов.
- Эй, седая башка! - окликнули его. - Чего разинулся?
- Я заблудился, - честно признался Витька.
- В какую тебе палубу? Ну, сигай за мной...
Только успевай. Будто на американские горы попал. Возносило по трапам наверх,
швыряло в провалы люков, било в тупиках коридоров, возносило опять ввысь. Даже
взмок. Пихнули в спину...
- Эй, сигнальные... к вам новенький!
Витька поспел как раз на мурцовку. Вокруг столов сидели сигнальщики, будущие его
товарищи но вахтам, и было их человек с полсотни (не меньше). Все они в
отстиранных робах, выпущенных поверх штанов. Потеснились за столом, освобождая
место:
- Садись. Какавы до субботы не будет. Хлебай наше...
Мурцовка с холодрыги была хороша. В крепкий чай кладут сухарную крошку, обдав ее
предварительно кипятком, чтобы убить червяков; затем коки валят туда коровье
масло и крошат лук репчатый, - мурцовка, считай, готова. Пойло горячее,
густейшее, сытное. Даже балдеет матрос, как от пива... За столом разговорились.
- На подлодках-то как? Велик ли сектор обзора?
- Да всяко, - отвечал Витька. - Когда с офицером на мостике стоишь, тогда
горизонт пополам делим. Каждому по шестнадцать румбов приходится. А снизу люди
просятся наверх - подышать. Коли кто поднялся, без дела не оставят. За чистый
воздух ему кусок от горизонта, как кусок от торта, отрежут и - смотри. Тогда мне
уже легче. Вообще-то глаза устают... А как у вас?
- У нас для начала тебе дадут для наблюдения градусов тридцать от горизонта,
вроде крысиного хвостика, и - стереги!
Из каюты сверхсрочников, где мурцовку заменяют офицерским кофе, явился
сигнальный старшина - кондуктор Городничий:
- Ты тут новый? А-а, юнга... Ну-ну! Люди свои, так не бойся, скажи по совести:
небось еще со школы ты большевик?
- Я в политику не лезу. Мне бы так... Попроще.
- Ты нам тут не конспирируй, салажня худая, - обиделись сигнальщики. - Мы-то
знаем, что все юнги как раз грешат политикой.
Кажется, они решили, что он не признается. Кажется, Витька Скрипов проспал в
Школе юнг политику. Кажется, ему предстоит нагонять... Вообще, вопрос сложный. С
чего она, эта политика, начинается? И что будет с нее иметь юнга Витька Скрипов?
Решил на всякий случай молчать.
- Кто не был сегодня на молитве? - грозно вопросил Городничий. - Батька наш
перед кавторангом Антоновым опять свару устроил. Обижается поп - не ходят
сигнальные в церковную палубу.
- Да мы все были, - загалдел кубрик.
- Я был! - гаркнул Городничий. - Но вас там не видел...
Десять горнистов вышли уже на спардек. Разом исполнили "движение вперед",
призывая к работам. Линкор опять наполнился грохотом трапов. Витька Скрипов
боялся вторично заблудиться...
Балтика бывает разной. Удивительно разной бывает она!..
До чего же ласково это море в летние дни. Сколько света и музыки изливается от
его пляжей, окантованных драгоценным ожерельем из пены. Как солнечны и прозрачны
в такие дни тела женщин, когда они сбегают в теплые волны...
Усталые эсминцы - под флагом адмирала Развозова - добирали последние обороты
винтов. Скоро Ревель, скоро конец кампании. И сегодня Балтика совсем иная:
брезенты сорваны со шлюпок, над люками виснут шапки инея, антенны обледенели.
Неистовствует в шторме, празднуя последние дни свободы, предзимняя Балтика.
Скоро ее волны скует морозами, и с последним стоном оцепенения она, уже тихая,
примолкнет до весны.
"В терновом венце революций" 1916 год заканчивался.
В канун Нового года начались рождественские бои под Ригой. Латышские и сибирские
стрелки повели наступление на Митаву - городишко неважный, хотя и славный в
истории. Митава была сейчас плацдармом, с которого немцы нажимали на рижские
ворота. В одном строю со стрелками шагали матросы-добровольцы.
Держа винтовку наперевес, покуривая не спеша, шагал в атаку невозмутимый
красавец, который никогда не думал, что его могут убить. Мороз стоял крещенский,
солнце сияло вовсю, кровь на снегу была ярко-алой. Красавец матрос выделялся
среди всех товарищей по фронту своим бесстрашием.
Это и был Павел Дыбенко...
Наступление на Митаву, плохо подготовленное, провалилось. Возле озера Бабите
войска засели на Пулеметной горке, громоздя бастионы из т
...Закладка в соц.сетях
