Жанр: Электронное издание
Moonzund
...в, - и
родина никогда уже вас не забудет!..
Керенский верил в магическую силу словосочетаний, брошенных навзрыд в орущую и
приседающую в истеричности толпу. Ему казалось, что на словах только и держится
вся революция, и отними у нее слова - революция распадется, как дом бабы-яги,
из-под которого выдернули куриные ножки. Керенский расщедрился: агентам Колчака
выдали 25 миллионов рублей. Каждому - по "Георгию": красуйтесь на здоровье. Их
пламенно целовал плачущий Родзянко:
- Ваши лозунги - это святые слезы поруганной отчизны...
В цирке Чинизелли была устроена проба голосов. Для затравки на арену выпустили
послов Франции и Англии - Палеолога и Бьюкенена. Говорил Керенский - с
истерикой, Брешко-Брешковская - с плачем, министр-социалист Вандервельде - с
тигриными воплями, Алексинский - с клеветой на Ленина. Матросы толкнули Баткина:
- Федька, твоя очередь... прыгай!
Баткин черной пантерой выскочил на арену. Экзальтированный. Худущий. Крикливый.
Хитрый. Вот именно таких ораторов и просил Колчак у Плеханова... Баткин заговорил.
Один матрос-большевик с крейсера "Диана" вспоминал позже о Баткине: "Надо отдать
ему должное - говорил он здорово, оратор был - хоть куда!"
Выдержат ли балтийцы этот натиск? Не пойдет ли Балтийский флот на поводу у
Колчака? Неизвестно... Но черноморские делегаты осмелились задеть имя Ленина, и
это решило их судьбу.
Гельсингфорс, - волна речей нахлынула на базу линейных сил и разбилась,
откатившись назад, вся в черных помойных брызгах.
Ревель, - лавина клеветы опрокинулась на минно-крейсерскую базу, разлилась над
причалами и улицами, мутно вскипая и пузырясь, и отошла с шипением -
обессиленная.
Кронштадт... Ну, тут просто кричали Баткину:
- Где ты "Георгия" отхватил? Пройдись-ка по трапу...
По трапу Баткин спускался задом, а не лицом к крутизне, как делают все моряки.
Он был фальшив насквозь и погубил себя окончательно, когда благородный морской
гальюн назвал... уборной. Черноморцам-колчаковцам в Кронштадте кричали в лицо:
- А тебе все мало? Или больше других Босфору с Дырданеллами захотелось? Могим по
блату устроить... и в бумажку завернем!
Кончилась "агитация" потасовкой - на кулаках...
Резолюция Балтфлота: "Обратиться к матросам Черноморского флота с просьбой
расследовать действия своей делегации и те пути, по которым она идет в своей
агитации..."
Колчак потерпел от большевиков свое первое поражение.
Павел Дыбенко рассуждал в эти дни:
- А теперь мы отправим свою делегацию на Черное море. Матрос с матросом всегда
столкуются, самое же главное - Колчака надо разрушить! Ох и хитер адмирал...
Голыми руками печку горящую по флотам таскает, и даже не обжегся ни разу.
Россию трясло, било и мотало, как корабль, работающий машинами "враздрай" (левая
машина - вперед, правая машина - назад).
Финал к побудке
В середине мая дредноуты еще раскалывали в Финском заливе глыбы битого
пузырчатого льда - лето выдалось запоздалое. Потом как навалилось над Балтикой
солнце, плавя серые льдины, расквашивая смолу в пазах корабельных палуб, - и
началось жаркое лето, лето 1917 года...
Через Галерную на Английскую набережную вышли матросы. Хорошо они шли и красиво.
Мотало клеши врасхлест, ветер взвивал над шеями косицы ленточек, в ладонях -
крепких и сильных - покойно, как в люльках, лежали приклады винтовок. И гудела
мостовая от их дружного шага, - Нева текла мимо, дома мимо, прохожие мимо.
- Ать-два... ать-два!
И вдруг, раскинув руки, перед колонной встала женщина:
- Стой, матросы... стойте! Выслушайте меня...
Брякнули приклады на торцы мостовой, и стало тихо. Женщина умоляюще протягивала
к матросам руки.
- Спасите, - просила она, - только вы... одни вы можете!
На улице говорить о своей беде она стыдилась. Матросы привели женщину на
корабль. Собрались всей командой в жилой палубе, сверху были откинуты люки, и
невские чайки кричали в синеве.
Женщина сказала им, рыдая:
- На вас моя последняя надежда! Сколько я ходила, сколько слез выплакала, была и
в синоде святейшем - отказывают. Измучилась я со своим извергом-мужем... не люблю
его! - выкрикнула она с лютостью. - Терпеть его не могу... ненавижу, слюнявого!
Председатель ревкома корабля поднялся над столом:
- Товарищи, тонкая деликатность вопроса вне всяких революционных сомнений. А
впрочем, мадам... что вам от нас нужно?
И женщина ответила, глотая слезы:
- Только вы, матросы, способны развести меня с мужем!
Никто не удивился - к просьбе этой отнеслись серьезно.
- И только-то? Вот чепуха... Это мы вмиг обтяпаем.
- Эй, рассыльный! - позвал председатель. - Тащи сюда из писарской корабельный
бланк, чтобы по всей форме...
Женщина с благоговением наблюдала, как ползет перо по бумаге, вырисовывая на
ней, коряво и неказисто, но искренне, долгожданные слова:
СПРАВКА.
Дана в том, что гражданка... разводится с мужем, которого она терпеть не может. В
дни назревшей лучезарной свободы не потерпим издевательства над свободою
личности, тем более - женщины. И заверяем этой справкой все российское
население, включая сюда и родственников пострадавшей, что тиран-муж может быть
вполне спокоен. Ему жены не видать как своих ушей. Жена его вполне уже созрела
для свободной любви нового мира. Да здравствует революция! Смерть угнетателям и
поработителям!
- У кого печать комитета? - спросил председатель. Бац - печатью по справке:
готово!
- Держи, гражданка. Ты тока не пугайся, отныне ты от постылой любви избавлена.
Посмотри на нас, красавцев, и выбирай любого.
Она плакала от радости, а матросы ее утешали:
- В случае, если он снова к тебе под борт причалит, ты его к нам присылай. Мы
твоего паразита навек от любви отучим!
- Чего уж там! Мы ему, гражданка, так по шее накостыляем, что он своих не
узнает. Будь спокойна - мы не трепачи какие-нибудь.
И верили, что способны быть справедливы и мудры:
- Мы все можем!
По солнечной набережной уходила женщина, прижимая к своей груди бумажку с яркосиней
корабельной печатью. Ветер был чист и прохладен. Пьянило. Дурманило...
Буржуазная революция - вещь легкая, ненадежная.
Как и та справка, которую выдали этой несчастной женщине.
Часть пятая
Прелюдия к кризису
Кронштадт... он был какой-то новенький, совсем не такой, как раньше, в
дореволюционное время, словно ему надо было пролить кровь нескольких сот
человек, чтобы обновиться, помолодеть, расцветиться радужными надеждами.
И. Ясинский. Роман моей жизни
"Виола", легкая как скрипка, посвечивая бортами, купается в усыпляющем плеске. 1
мая 1917 года над кораблем подняли красное полотнище, в центре которого два
скрещенных якоря, а по углам - четыре буквы: "Ц", "К", "Б" и "Ф", что означает -
Центральный Комитет Балтийского Флота (сокращенно - Центробалт). Это был
искристый кристалл в насыщенном растворе, который притягивают к себе все
активные элементы...
В президиуме - Павел Дыбенко, матрос с транспорта "Ща".
- Ну, вы меня все знаете, - говорит он при знакомстве и сует цепкую клешню руки,
прожигая насквозь своими глазищами.
Двоевластие в стране - Совет и Правительство.
Двоевластие на Балтике - Центробалт и Командование...
По ночам на трепетной "Виоле" - писк, визг, беготня по спящим людям - это крысы,
в которых Дыбенко швырнет ботинками.
- Стрихнину вам мало, что ли? - кричит он.
В составе Центробалта 33 депутата, только 12 членов РСДРП(б). Остальные - эсеры,
меньшевики, анархисты. Есть и офицеры, которые желают добра, видят это добро в
революции, но еще многое неясно для них. Они скользят по поверхности революции,
боясь окунуться с головой в ее бушующие недра. Они только "сочувствующие", и
спасибо им за это сочувствие...
Флот раскололся на куски, как перезрелый арбуз, который трахнули об мостовую, -
каждый корабль вырабатывает на митингах свои местнические решения. Центробалт
должен, как пуповина, связать воедино разорванные артерии Балтики, насыщенные
бурной кровью, которая вскипает от сумбура событий. Взволнованная страна ждет
созыва Учредительного собрания, которое, казалось, разложит по полочкам все
чаяния народа. Центробалт мечтает о созыве первого общебалтийского съезда... Как
при этом поведут себя офицеры?
Ревель - столица кораблей быстроходных, часто рискующих. Они принимают на палубы
и мостики тонны воды; жестокие ветры съедают кожу, наливают одурью глаза.
Порывисты и резки, крейсера и эсминцы накладывают отпечаток и на свои команды.
Может, оттого-то ревельские офицеры стали действовать активнее других. Там
верховодил Дудоров, начальник Балтийской Воздушной дивизии. Дыбенко еще раз
перечитал резолюцию съезда офицеров Ревеля:
"Под влиянием неправильно понятой проповеди борьбы с буржуазией, которую ведут
среди матросов идейные люди, все офицеры, несмотря на то, что большинство из них
фактически принадлежит к интеллигентному пролетариату, считаются буржуями,
против которых надо бороться..."
В какой-то степени так: сыновья врачей, педагогов, мелкотравчатых чиновников -
вряд ли они станут врагами народа. Но выборности не признают и грозят
Центробалту бойкотом. "Выборное начало командного состава в армии и флоте вообще
ведет к разрушению военной силы, во время же войны проведение этой реформы
является изменой..." Крепко загибают крейсера и эсминцы!
Большие черные крысы скачут через Дыбенку. Среди ночи он вынимает из-под подушки
громадный наган, открывает пальбу:
- Надоели вы мне...
Как дети малые, играли матросы со свободой, и эти игры становились порой опасны.
Опасны для них же - для самой революции! За бастионами фортов, отрезанные морем,
кронштадтцы варились в собственном соку, и сок бродил, грозя закваситься
микробами анархии, вредными бациллами самочинств и самостийности.
Арестованных офицеров Кронштадт держал в тюрьме. В листовках писали: "Правда,
тюремные здания Кронштадта ужасны. Но это те самые тюрьмы, которые были
построены царизмом для нас. Других у нас нет..." Все это так. Но комендант тюрьмы,
выбранный из матросов, каждодневно обучал офицеров пению революционных песен.
Какой-нибудь каперанг, прошедший через Цусиму, по первому приказу коменданта
вскакивал и услужливо запевал:
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут...
А в глазах стояли слезы. Это было уже издевательство над человеком, но
кронштадтцы, ослепленные днями свободы, этого не понимали.
- Мы же пели для них "Боже, царя храни", пусть и они теперь стараются.
Кронштадтцы "драили" свой город, как медяшку перед смотром, как поясную бляху
перед любовным свиданием. Город засверкал! Попался ты пьяным - всыплют так, что
забудешь опохмелиться. Алкоголиков наказывали полной конфискацией имущества.
Плачь не плачь, а последний стул из-под тебя выдернут и в клуб утащат. По
вечерам, в море разноцветных огней, подсвеченная с моря прожекторами, Якорная
площадь кишела митингами, где каждый говорил что хотел. Чтобы пресечь вздорные
слухи в народе, Кронштадт (впервые за всю историю свою) открыл ворота, приглашая
к себе гостей.
И потянулись паломники, как пилигримы ко святым местам. Город-крепость поражал
людское воображение. Но порядок был идеальный. И при посещениях тюрьмы арестанты
в офицерских мундирах дружно пели - по приказу коменданта:
Вставай, проклятьем заклейменный
Весь мир голодных и рабов...
Прибывшие в Кронштадт экскурсанты дружно подхватывали...
Это была уже профанация.
Линейный корабль "Республика" - (бывший "Император Павел I") прибыл в Ревель под
красным знаменем. На бортах его был растянут лозунг: "Вся власть Советам!"
Словно того и ждали крейсерские - кинулись на линкор с кулаками, сорвали с мачты
"Республики" красный флаг и, вместе с лозунгом, разодрали его в мелкие клочья.
Здесь, на крейсерах, были сильны авторитеты не только эсеровские. На крейсерах
чтили Плеханова с его "Единством", крейсерские Керенского за брата считали:
- Сашка-то сказал... А наш Сашка Федорыч не так учит!
Когда откроется Общебалтийский съезд, из Ревеля придут на рейд Гельсингфорса
серые, будто обсыпанные золой, крейсера - "Олег" и "Богатырь" с "Адмиралом
Макаровым". Защитники министров-социалистов, они сдернут чехлы со своих орудий.
Ты, товарищ, с докладом своим выступай. Ты, товарищ, декларируй себе в
удовольствие. Ты резолюцию пиши, конечно. Но все-таки в окно поглядывай... Вот они
- крейсера! Вот их калибр!
...Согласия не было. Его предстояло завоевать. В драках. В спорах, когда от ярости
из глаз сыплются искры.
Близился кризис.
Кризис
Вердеревский: Я вижу, что развал идет полным ходом. "Петропавловск" вынес
резолюцию с ультиматумом Временному правительству убрать 10 министров в 24 часа
и постановил бомбардировать Петроград, если это требование не будет выполнено...
"Слава" отказывается идти в Рижский залив... Я уже не говорю о доверии к себе.
Теперь, в таких серьезных событиях, личности тонут...
Протокол беседы адмирала с Центробалтом
1
Опять они уходили - "Новик" отдавал концы... Дунуло ветром слегка. Качнуло эсминец
справа. Вот и море!
- Слава богу, - перекрестился Артеньев. - Здесь митингов нет, и брататься
корабли еще не умеют. Это тебе не солдаты.
Сунул в карман кителя блокнот, обошел нижние отсеки:
- Товарищи, подписывайтесь на "заем свободы"... Ну? Кто даст? Портнягин, тебя на
пять рублей подписать можно? Не похудеешь?
Качнуло еще раз, и матрос уперся сапогами в палубу.
- Чего, чего? - спросил, потускнев лицом.
- Ну, три рубля. Будешь подписываться?
- Нет. На кой?..
Поход продолжался. От носа до кормы. Никто не жертвовал денег на продолжение
войны. Артеньев вернулся на мостик, уже весь мокрый от брызг, косо взлетающих
из-за борта, и там отряхнулся.
- Хоть бы дали мне кавторанга, и уйти с этой собачьей должности. Визгу много, а
шерсти мало, как от поганой кошки...
Балтийский флот вступал в новую полосу испытаний, для многих неприятную: стали
тасовать офицерские кадры. Для офицеров чистка кают-компаний была как жупел...
Куда денешься?
"Новик" пролетал за Гангэ, берега едва белели вдали.
- За себя я спокоен, - зевнул Грапф. - Меня чистка не коснется, ибо я вступил в
демократический союз офицеров... А вы?
Артеньев поднял к глазам бинокль, чтобы не отвечать сразу. В панорамах линз
серебристо струилась морская тишь, косо и безнадежно мазнуло по горизонту
клочком паруса. Над рыбным косяком кружили чайки - словно пчелы над банкой с
вишневым вареньем.
- Какой я политик? - ответил старшой. - Впрочем, если меня выбросят с флота, это
станет трагедией всей моей жизни. Буду на Невском, весь в орденах, продавать
спички... поштучно!
Неожиданно он вспомнил того пленного немца с крейсера "Норбург", который
советовал экономить на спичках. Черт побери, а ведь он был прав тогда - спички
на Руси пошли на вес золота, а дрова в Питере ценились чуть ли не в
бриллиантовых каратах.
- Пусть вышибают, - сказал Мазепа, - меня примет Колчак! Черноморский
комплектуется из украинцев, и над его флагманом скоро уже взовьется желтоблокитное
знамя великой Украинской Рады.
Из штурманской рубки с юмором откликнулся Паторжанский:
- Рада и сама не рада, что она Рада!
- Не смешно, - злобно отвечал Мазепа. - Украина способна стать великой мировой
державой. Она засыплет всю Европу дешевым хлебом, даст свой уголь, свое железо,
свой интеллект Пилипенок...
В белом кителечке скатился по трапу артиллерист Петряев:
- Мало вам политики, так вы еще в этот щербет навоз мешать стали. Я вот русский
и знаю только одну Раду - Переяславскую!
Грапф подтянул на руках истертые старые перчатки:
- Одно могу сказать: раньше, в так называемое проклятое царское время, русский
флот подобных вопросов не ведал...
Минер, поняв свою отверженность, с вызовом нырнул в люк.
- А мы вот посмотрим, - выпалил снизу, - как запоет великая Россия, когда
миллион солдат-малороссов откажется за нее воевать и ногою не ступит дальше
своей Украины...
"Новик", легко кренясь, шел на среднем. Артеньев машинально глянул в репитер
гирокомпаса, спросил Паторжинского:
- Вацлав Юлианович, отчего мы изменили курс?
- Не меняли - сто восемнадцать.
- А ни румбе - тридцать четыре.
- Может, гирокомпас у нас скис?
В низу корабля, в кардановых кольцах, гудел ротор гирокомпаса. Возле него
вахтенный электрик читал Дюма.
- Ты его не ударил ли? Или перегрелся ротор?
- Нет. Точно держимся в меридиане...
На руле, невозмутим, стоял кондуктор Хатов.
- Хатов, - спросил его Артеньев, - какой был дан тебе курс?
- Сто восемнадцать.
- А на румбе?
- На румбе - тридцать четыре.
Сергей Николаевич не находил слов:
- Под монастырь нас подводишь? Куда гонишь?
- На базу, и не кричи на меня.
- Кто тебе приказывал?
- Команда устала шляться без толку, - ответил Хатов. - А ревком "Новика" плевать
хотел на ваши приказы. Гоню в Ганга...
Кулак Артеньева ловко перехватил сзади фон Грапф:
- Спокойно, Сергей Николаич, спокойно... Или вы не знаете, какие сейчас настали
счастливые времена?
Артеньев в яростном бешенстве наблюдал, как наплывает на корабль финский берег.
Его похлопал по плечу штурман:
- Хочешь, развеселю последним анекдотом?
- Вот самый веселый анекдот, - показал Артеньев вниз.
На шкафуте стоял механик Дейчман и подхалимски подхохатывал в окружении
матросни. Было в его фигуре что-то мерзкое.
- А ведь был человек, - сказал Артеньев. - Вот до какого скотства может довести
подленький страх за свою шкуру.
- Зато наш мех понимает, что тебя вот с "Новика" выкинут, а он останется. Потому
что ты - сатрап, а он - демократ...
Едва зашвартовались в Гангэ, как Артеньев сразу спустился в каюту, нажал педаль
на расблоке. Явился рассыльный.
- Гальванера Семенчука... быстро!
Семенчук явился. Сесть ему он не предложил, но, учитывая новые времена, и сам не
садился. Расхаживал, словно зверь в клетке:
- Это ваша работа? Комитетчиков? Можно ли до такой степени разорять дисциплину?
Самовольно снялись с дозорной линии и обнажили Перед врагом громадный кусок
моря...
Семенчук шагнул на середину каюты:
- А разве я развернул эсминец на Гангэ?
- Ты большевик, - ответил ему Артеньев. - Это ваше влияние. Кто, как не вы,
замудриваете лукаво насчет ненужности войны... Вот и результат! Чего ваша левая
пятка еще пожелает?..
Семенчук, не дослушав, хлестанул за собой дверью.
Жилую палубу забили матросы. Пришли офицеры, подавленные, одетые на новый манер
- английский: без погон, с нашивками на рукавах, без кантов на фуражках. Сейчас
их жизнь, их судьба зависят от этих зубастых и вихрастых парней, которые раньше
по ниточке у них бегали, а сейчас - господа положения! - бросают окурки в
иллюминаторы, кричат весело, будто собрались в цирке:
- Начинай! Кто первым номером у нас?
Заслуга Артеньева, как старшего офицера, что "Новик" не знал мордобоя, - это
обстоятельство, которому раньше даже не придавали значения, сейчас, после
революции, стало весьма существенным. Судя по настроению матросов, офицеры
поняли, что сегодня их семья кого-то лишится... Знать бы - кого? Артеньев даже не
удивился, когда поднялся Хатов и доложил собранию:
- Итак, братишки, всю нечисть, доставшуюся нам в наследство от Николая
Кровавого, покидаем сегодня за борт. Чего молчите? Выдвигай кандидатуры на
удаление с флота... - И сам бросил в галдеж кубрика, как бомбу: - Старлейт
Артеньев - рази не деспот? Доколе же терпеть мы его тиранство станем?
- Постой, - встал Семенчук, - о старлейте потом. О нем разговор особый. Сначала
профильтруем спецаков...
Грапфа не тронули как "демократа". Дружно перетирали кости минеру и
артиллеристу. Решили не вышибать. Только продраили с песком и с мылом за
привычку не "выкать" матросу, а "тыкать". Ладно, еще молодые - исправятся.
Дейчман демонстративно отошел от трапа, возле которого собрались все офицеры
эсминца. Инженер-механик решил окончательно "слиться с народом"; забился в самую
гущу своих машинных да котельных, дымил оттуда (вполне демократично) козьей
ножкой, даже покрикивал на офицеров:
- Ничего. Этих можно. В случае чего - поправим! И вот тут поднялся Портнягин.
- А вот наш мех! - сказал про Дейчмана. - Как его прикажете обсуждать - за
матроса или за... офицера? В котельных у нас беспорядок, только жабы еще не
скачут. Кочегары изленились. Холодильники текут. А мех из нашей же махры цигарки
себе крутит...
- Хоб што ему! - раздался голос. - Бессовестный!
- Верно, ребята. Зачем нам такого? Мы раньше тридцать два узла давали играючи. А
сейчас? Двадцати пяти не вытянем.
- Я думаю, - сказал Семенчук, косо посмотрев на Артеньева, - такие, как Дейчман,
не нужны. Флот без порядка - не флот, а шалтай-болтай. Приятелев разных мы и
сами себе сыщем. Не за тем ты офицером сделан, учился стока, чтобы покуривать с
нами...
Веселые скрипки запели в душе Артеньева. Он крикнул:
- Встаньте, мех! Это ведь про вас говорят...
Дейчман поднялся, крутя в пальцах бескозырку. Кителечек раздрызган, без пуговиц,
без воротничка, весь в маслах едучих. Чувство золотой середины дается не
каждому, нужен для этого талант. А бездарные актеры всегда переигрывают.
- Я же за вас, братцы! - провозгласил он плачуще.
И тут раздался хохот. Страшный. Издевательский.
- Гляди-ка! Он за нас... Ну, комик-зырянин! Сченушил!
- Долой его с эсминца, чтобы пайка даром не трескал. В стране бабы сидят
голодные, детишки. А он жрет здесь... за что?
- Убрать с флота! Сами справимся.
- Я с вами, - взывал Дейчман, - как матрос с матросом!
- А коли матрос ты, - отвечали разумно, - так валяй в боевое расписание по
графику. К форсункам вставай!
Дейчман поплелся к трапу, и офицеры расступились перед ним, как перед
прокаженным. Один вылетел из их компании. Что ж, решение справедливое. А сейчас
будет несправедливое, и Артеньев уже внутренне сжался в комок, беду
предчувствуя.
- Теперь о старлейте, - настырно тащил за собой собрание Хатов. - Ведь он, когда
послабление всем нам от революции выпало, гайку эту самую взял и... крутит,
крутит, крутит. - Исказив лицо, Хатов показал, как Артеньев крутит гайку. - Ведь
он - садист! Ведь он наслаждается, когда мы с вами дисциплинированны!
Кубрик надсаженно орал сотнею здоровых глоток:
- Давай контру за старшим, чтобы по всей важности...
- Контра будет! - пообещал Хатов, поворачиваясь к Артеньеву. - Вот вы нам и
обрисуйте в красках свое отношение к борцу за народную свободу - министру
Керенскому... Пожалте!
Артеньев скупо кашлянул в кулак.
- Видите ли, - начал с сердцебиением, - Александр Федорович - это в моем
понимании - как политик пока не дал ясных решений. Он отделывается речами,
которые способны удовлетворить каждого в принципе, но никого на практике. Что же
касается моего личного - я подчеркиваю это - отношения к нему как к военному
деятелю, то... пока он себя не проявил в этой области.
- Во! - расцвел Хатов, довольный. - Видели, как он гнусную контру плетет? Такого
голыми руками за хвост не поймаешь.
- А ты бы за шею хотел его? - спросил Хатова Семенчук.
- Ответ давай, - ревела палуба, - конкретно о Сашке!
Артемьев позеленел от гнева. Стоит ли осторожничать?
- Даю ответ по существу, - объявил он команде. - К вашему Сашке Керенскому я
отношусь как к жалкому фигляру... Политическая проститутка! Вот я сказал, а теперь
вышибайте меня с флота!
Ему сразу стало легко. В палубе наступила тишина.
- Опять гайку законтрил, - вздохнул кто-то, будто сожалея.
Подал голос боцман эсминца - "шкура" Ефим Слыщенко:
- А чего вы в Сашку-то вклещились? Нам с Керенским не воевать, не плавать.
Старшой здесь фигура, вот о нем и рассуждайте.
Неожиданно завел речь больной матрос из минной команды. Лежал он на втором ярусе
стандартных коек, говорил тихо с высоты:
- Старшого-то как раз и надобно поберечь. А за гайки евоные спасибо надо
сказать. Крутит, и верно делает, что крутит. У него такая собачья должность. Нам
волю дай, так мы в два счета все тут раздрипаемся... Не понимаю, - говорил
больной, - чего вы так дисциплины пужаться стали? Не волк же - не сожрет она
вас...
- Замашки старорежимные, - начал было Хатов наседать снова.
Но тут Артеньев бросился от трапа в контратаку:
- Врешь! Дисциплина воинская - это не замашка тебе. Режим старый, режим новый, а
дисциплина всегда будет основным правилом службы... Я не против революции, но я
враг разгильдяйства, которое некоторые прикрывают именем свободы! Что за дурная
появилась манера? Если я говорю, что палуба грязная и ее надо прибрать, вы
устраиваете митинг. На тему: убирать или не убирать? Я ненавижу ваше
словоблудие. Морду бы вам бить за такие вещи...
- Слышали? - спросил Хатов. - Он еще вас закрутит.
- Закручу! - открыто признался Артеньев и взялся за поручни трапа. Следом за ним
поскакали наверх и другие офицеры.
Артеньев не любил споров на политические темы, но после этого собрания он
разговорился...
- Я не совсем понимаю, как мыслят себе большевики дальнейшее. Оттого, что они
провозглашают конец войне, война ведь сама не закончится. Иной раз финал войны
гораздо труднее ее прелюдии. И что будет? - спрашивал Артеньев. - Что будет,
если немец пойдет на большевика со штыком наперевес?
- Он побежит, - огорчился Петряев.
- Да! А за ним, увлеченные его пропагандой, побегут и другие. Вот что страшно,
вот что преступно!
- Маркс учит, - заметил Грапф, - что у пролетария нет отечества, нет любви к
родине. Патриотизм коммунисты причисляют к серии буржуазных извращений ума и
сердца...
Вестовой Платков сбросил с плеча полотенце, навестил Хатова.
- А там опять... контрят! До чего мне надоело посуду для них перемывать. Петряевгад
сейчас сразу две тарелки испачкал. Хлеба кусок возьмет - давай под него
тарелку. Ведь скатерть чистая. Взял бы да положил хлеб на стол, как все
порядочные люди делают. Так нет, ему еще тарелку подавай. Мне уж так опротивело,
что я плюну, бывает, полотенцем по тарелке, плевок разотру и подаю к столу -
"чисто, ваше благородие!".
Хатов собирался ехать в Петроград. Набрав в рот сахарного песку, он разжевывал
его до сиропного состояния, потом клейкую жижицу искусно размазывал языком по
своим ботинкам. Обувь на глазах
...Закладка в соц.сетях
