Жанр: Электронное издание
Moonzund
...ого посыпались
пули. Я шел в голове колонны, а те, что шагали в хвосте ее, даже не слышали
выстрелов, - столь велика была наша сила. Пули бились под ногами, многие даже не
сразу поняли, что по ним стреляют. Первая кровь брызнула на панель. Колонна
расстроилась. Я укрылся в подворотне, видел, как ползут раненые. Вокруг меня
сдергивали с плеч винтовки, стали палить по окнам и чердакам. Я выпустил всю
обойму, вставил новую...
- Стройся! - раздалась команда, но построить нас снова в порядке было уже
невозможно.
- Не нервничай! - орали вокруг.
Мы шли дальше уже стенкой, забив не только мостовую, но и все тротуары. Помню,
как при нашем приближении с визгом опускались железные шторы на витринах
магазинов. "Кронштадт идет!.."
Вот и Таврический, здесь вдоль Шпалерной, за решетками садовой ограды, теснились
рабочие. Рядом со мной шагали два матроса, один с "Авроры", другой со
"Штандарта", они разговаривали:
- Свернем шею сразу всем, и... даешь Советы!
Кто-то сказал, что арестовали министра Чернова - он был эсер, по земледелию,
кажется. Все кричали по-разному, и мало кто понимал, что происходит и зачем сюда
пришли.
- Стой, братцы! Декабристы так же стояли.
- Ого! Много они выстояли?
- Пальнут с чердака... пропадай молодость!
- Стой, говорю. Ленин уже прибыл...
Из толпы стали выкликать имя Церетели:
- Церетели! Пусть он скажет, что происходит...
Вышел из дворца Свердлов:
- Вместо Церетели сегодня - я!
Мы засмеялись. Я протиснулся через ораву матросов к рабочим. На руках женщин
спали дети. Звякали кружки с водой, за которой бегали куда-то далеко. Я спросил
одного мастерового:
- Отец, а давно вы здесь загораете?
- Второй дён на земле... не пимши, не жрамши.
Тут и другие вступились:
- Вы-то, кронштадтские, еще первачи. А мы вот ночь здесь околевали. Дюже озябли.
Неужто так и уйдем ни с чем?
- А чего добиваетесь? - спросил я. - Лозунг у вас есть?
- Эй, Локтарев, покажи малому лозунг наш...
Один рабочий вскинул над садиком красное полотнище, на котором я прочитал: "Вся
власть Советам!" Все ясно. Я вернулся.
- Долго будем стоять? - у дружков спрашивал.
- Да хто его знае... Народу уйма, а толку нет.
- Делегатов-то к Ленину послали?
- Были уже. Там вциковские о нас совещаются...
Неожиданно раздался возглас:
- Всем, всем, всем... всем можно разойтись!
Нас было тысяч сорок в бушлатах, и, когда мы разом заревели, казалось, обрушится
купол Таврического дворца.
- Это почему же разойтись? А на что шли?
Вциковские стали нам разъяснять:
- Товарищи, своей солидарностью и своими большевистскими лозунгами вы цели уже
достигли... Подумайте о ваших братьях рабочих, которые сидят тут давно. Дайте им
уйти в уверенности, что вы их защитите. Ваша воля не пропала для революции
даром!
Надо возвращаться. Часть наших ребят оставалась в Питере - кто в охране дворца
Кшесинской, а кто попал в гарнизон Петропавловской крепости. Я встретил тут
приятеля с миноносца № 217, который у стенки завода трубки в котлах менял, и на
этом эсминце переночевал. Вот, кажется, и все, что можно кратенько сказать об
этой исторической демонстрации.
Утром я проснулся на чужой подвесушке, стал во фланелевку головой пролезать, еще
босой на линолеуме стою, а ребята (с этого "минаря" № 217) и говорят мне:
- Ты, приятель, поживи у нас.
- А чего?
- На улицу не совайся.
- Это почему?
- Наших братишек в городе лупцевать стали...
Так я узнал, что дела наши - швах. Балтику брали к ногтю.
Я бы и больше вам рассказал, но я - только матрос, мне тогда из колонны мало что
виделось. А документы того времени сохранились. Ежели их пошерстить, они
расскажут, что положение было гораздо сложнее, нежели я тогда думал... Молод я
был!
"Правда" была разгромлена первой. Матросов, которые остались в столице,
разоружали. Мало того, балтийцев теперь били все кому не лень. Почтенные дамы и
милые барышни тыкали их зонтиками.
Адмиралтейство ликовало. Дудоров сиял:
- Кронштадт замкнуть в блокаде. Не давать мяса и хлеба.
Гельсингфорс в смятении. Загнали на вокзальные пути три цистерны со спиртом -
появились пьяные. Центробалт почуял: в городе - безвластие. Советчики
Гельсингфорса бились над вопросом: как угодить Временному правительству и
"стравить пар" возмущения в рабочих и матросах... Крысы выживали Центробалт с
"Виолы", и Павел Дыбенко перенес свой флаг на царскую яхту "Полярная звезда".
Лучи от этой "Звезды" расходились по флоту - пугающе, как острые клинки. Многое
было еще неясно. Здесь, вдали от событий...
Дыбенко приказал:
- Караулу - на "Кречет"! Занять радиорубки. Посадить своих людей на аппараты
береговой канцелярии штаба комфлота...
Власть на эскадре целиком перешла в руки Центробалта. Гельсингфорс запрашивал
Кронштадт: "Сообщите точно, что у вас случилось и нуждаетесь ли в помощи?.." В
этот момент, когда бушуют политические страсти, а на главные калибры уже сочится
по лифтам боевая сила из погребов, - в этот самый момент:
- Шифровка! Из Моргенштаба... вам, господин адмирал!
Вердеревский вчитался в приказ Дудорова, который требовал от комфлота срочно
прислать XI дивизион эсминцев:
- Одиннадцатый дивизион: "Победитель", "Забияка", "Орфей" и "Гром". Требуют
подать их в Неву - к стенке Зимнего дворца.
Сейчас в руках адмирала - судьба кризиса правительства, судьба будущего русского
флота. Клочок бумажки: плюнь да брось!
Аппараты стучат, опять шифровка - строго секретная:
Временное правительство, по соглашению с Исполнительным Комитетом Совета
трудящихся и солдатских депутатов, приказало принять меры к тому, чтобы ни один
корабль без вашего на то приказания не мог идти в Кронштадт, предлагая не
останавливаться даже перед потоплением такого корабля подводной лодкой...
- Ну да! - сказал Вердеревский. - Расчет на то, что я командовал бригадой
подплава, а подводники, если я им прикажу, не станут сентиментальничать и всадят
торпеду даже в боженьку.
Вердеревский встретился с членами Центробалта.
Это был самый рискованный шаг в жизни адмирала. За многие столетия рода
Вердеревских были они стольниками, были воеводами, сидели в думных дворянах. Но
еще никакой век и никакое время не порождало перед ними таких вопросов, которые
предстояло разрешить сейчас их потомку. Дмитрий Николаевич сказал матросам:
- Вот сугубо секретная шифровка. Там, в Петрограде, под влиянием последних
событии совсем уже сдурели (адмирал выразился еще грубее). Приказывают мне
выслать дивизион "новиков". Мне рекомендуют не останавливаться даже перед
потоплением кораблей.
Дыбенко сказал:
- Ох и положение, адмирал! Надо бы огласить по флоту.
- Не размахивайтесь на весь флот. Будет вредно для дела.
- Но все шифрованное слишком волнует команды кораблей. Люди подозревают в
оперативных распоряжениях контру.
- Я, пардон, служу не людям, - отвечал ему Вердеревский, - я служу только
отечеству. И если флот вовлекают в политическую борьбу, то я... - он передохнул, -
не исполню приказа. Да! Что же касается подводных лодок, то я сейчас же отошлю
их от греха подальше - пусть лучше держат в море позицию...
Центробалт сразу потребовал ареста Дудорова и Лебедева.
Резолюцию об их аресте вызвался отвезти в Петроград сам Дыбенко:
- Лично в руки Керенскому... я ему покажу!
Ровно в полдень 6 июля "Гремящий" ворвался в Неву, тяжело дыша котельными
отсеками. Когда Дыбенко с товарищами сошли на берег, их замкнули в кольцо
штыков. Юнкера взметнули над ними приклады винтовок:
- А, собаки! Большевистское отродье... продались? Дыбенко, отбиваясь от ударов,
упал на мостовую:
- Стой, сопляки... Кому продались? Дыбенку не купишь...
Избитого в кровь, юнкера потащили его в Зимний дворец. Тащили и били. Побьют,
снова тащат... Церетели вышел из дворца с портфелем, пошагал куда-то. Важный.
Социалист!
- Эй, министр-социалист, - позвал его Дыбенко, - это как понимать вашу
демократию? Так и надо, чтобы нас лупцевали?
Следом за "Гремящим" в Неву залетел и эсминец "Молодецкий" под флагом контрадмирала
Вердеревского. Комфлот сошел на берег, и его тут же обступили офицеры
из Адмиралтейства:
- Сдайте кортик... вы арестованы!
- В чем я, командующий флотом, провинился?
- Измена родине и революции, - отвечали ему.
- Это лишь красивые слова, а где же факты?
- Секретный приказ товарища министра Дудорова вы огласили перед большевикамиматросами.
Разве это не есть измена?
Тут же, на набережной, Вердеревский вывернул карманы:
- Чист, аки голубь. Ведите.
Они встретились в Зимнем дворце - избитый Дыбенко, которого отвозили в "Кресты",
и общипанный, без нашивок адмирал Вердеревский, которого сейчас отвезут в
Алексеевский равелин.
- Веселенькая у нас с вами история, - сказал Вердеревский Дыбенко. - Прямо мухи
дохнут от непонимания... Сколько можно быть глупцами? Комфлот и Центробалт
встретились, и... где?
5
Эссен - Канин - Непенин - Максимов - Вердеревский... Теперь начальник Минной
дивизии контрадмирал Развозов, получил приказ сдать дивизию контр-адмиралу
Старку, а самому заступить пост комфлота. С чего начать и за что браться?..
- Я за старые порядки, - предупредил Развозов. - Флот распустился, он потерял
боевые качества. Вернем ему божеский вид...
Керенский, став премьером, публично объявил балтийцев германскими агентами,
сознательно разрушающими русский флот. Центробалт переизбрали заново, и Развозов
взял его в свои руки, как когда-то Колчак держал в руках вожжи черноморских
ревкомов.
- Товарищи! - убеждал Развозов. - Только поменьше политики, только побольше
дела. Пишите мандаты, обсуждайте резолюции, но не суйтесь в оперативное
руководство флотом...
На Сенатской площади Гельсингфорса, на крутых маршах лестницы финляндского
сената, с утра до вечера толпились матросы.
- Сашку долой! Почто он Балтику матеряет?
- Товарищи, никакого доверия временным!
- Слыхали... А чем тебе Керенский не угодил?
- Это ты брось, а то и в ухо могу заехать.
- Крейсерские, валяй сюды... туг большак затесался!
- Бей его, дай в зубы шпиону.
- Это ты кого бьешь? Да я кавалер "Георгия".
- Видали мы таких... отфорсился!
А на рейде дымят, стоя близехонько один к другому, два враждующих линкора:
"Республика" - партийный флагман большевизма, и "Полтава" - мощная цитадель
эсерства; катеров с "Республики" полтавские даже не принимают под трапы.
- Отчаливай по-хорошему, а то все зубы тебе по палубе раскидаем Ишь, бойкие
какие... им Керенский не пофартил!
В море деловито вышел крейсер "Адмирал Макаров" - под черным пиратским флагом: с
черепом и костями, как на будке трансформатора токов высокого напряжения.
Костями загремели они не от анархизма - это от милюковского патриотизма. Крейсер
объявил себя "кораблем смерти", беря пример с женского "батальона смерти". По
радио с крейсера оповещали: "Умрем за Россию!" (а умереть за революцию уже не
хотели). Кризис не прошел даром для флота. Даже такие твердыни большевизма, как
Кронштадт и Гельсингфорс, и те дали трещины. Матросы "переписывались" в эсеры, в
анархисты, сваливались в беспартийное болото, где быстро и закисали.
Теперь слышались и такие разговоры:
- А разве при царе плохо жилось? И кормежка была лучше. И по стопке давали. От
этих революций только башка трещит, ну ее!
Немцы наступали по всему фронту, и сложный вопрос о братании заглох сам по себе.
Куда же там брататься, если брат-немец своего брата-русского на штык сажает и
радуется... Кайзер забрал Тарнополь, наши войска оставили Галич и Станислав, все
рушилось в наступлении, к которому призывал Керенский, и наступление обратилось
в беспорядочное бегство и дезертирство. Русские войска разложились! Не желая
воевать, они мародерствовали, занимались грабежом, насиловали женщин. Это была
уже не та победоносная армия России, какую знали раньше, - это был
деморализованный сброд... Ленин был прав, когда эту армию распустил и стал
создавать новую армию - на новых началах.
А сейчас наши дела плохи, читатель!
Вскоре дезертировал минер "Новика" - лейтенант Мазепа. Вещички свои он оставил в
каюте, чтобы они его в бегстве не связывали. Бежал в лучезарное сияние желтоблокитной
хохлацкой автономии. Неожиданно к Артеньеву явился с рапортом
Паторжинский.
- Я тоже ухожу, - заявил он.
- Дезертируете, - поправил его Сергей Николаевич.
- Нет. Я ухожу. Минер удрал на мотив "Ой, не ходы, Грыцу", а я ухожу по мотивам
благородного полонеза Огинского...
Артеньев жестоко изодрал в клочья рапорт штурмана:
- К чему это? Бегите уж так. Без официоза...
С вахты доложили:
- От Куйваста подходит "Гром"...
Мягкий толчок корпуса, скрип кранцев, хруст швартовых канатов - и "Гром"
прильнул бортом к своему старшему брату. В дверь каюты Артеньева сразу же
постучали - вошел артиллерист с "Грома", совсем молоденький лейтенант Владимир
Севастьянов[Note21 - В. В. Севастьянов - погиб в 1919 году в боях за Советскую
власть, будучи командиром эскадренного миноносца "Гавриил".].
- Садись, красно солнышко, - невольно обрадовался Артеньев свежему человеку. -
Откуда пришли и куда уходите?..
В разговоре о том о сем Севастьянов сказал:
- А я по делу... У меня сразу три гальванера сбежали, Сергей Николаич, не
пожертвуешь ли для "Грома" одним? А то ведь случись - противника встретим, нам
даже не отругаться от него. Со Старком мы договоримся: перепишет. Не скупись -
дай!
Артеньев долго молчал, соображая. Потом сказал:
- Дам. Вот, ознакомься с этой светлой личностью...
Просматривая бумаги гальванера, Севастьянов спросил:
- Нет ли подвоха, Сергей Николаич, с твоей стороны? Ты сам был артиллеристом,
как же можешь отдать такого специалиста?
- Ты просишь. Я уступаю. Чего не понять?
- Да ведь гальванер этот сущее золото для ПУАО.
Артеньев решил быть честным с товарищем:
- Володя, отдаю потому, что он большевик... Забирай! Севастьянов пожал плечами,
засмеялся, наивный человек:
- А у нас на "Громе" уже четырнадцать большевиков. Я с ними вполне лажу. Ладно,
давай заберу и пятнадцатого...
На вечерней поверке Артеньев прочел команде приказ верховного главнокомандующего
генерала Брусилова:
- Слушай: "Воспретить всякого рода митинги и общие собрания... считать их
незаконными сборищами, направленными против родины и свободы, и рассеивать их
силой оружия. Пункт второй: означенное запрещение считать боевым приказом, не
подлежащим никакому обсуждению..." Надеюсь, в связи с этим вопросов у вас не
возникнет.
- А кем подписан приказ? - раздалось из команды.
- Подписал генерал от кавалерии Брусилов.
- Так мы же на лошадях не ездим.
- Все равно, - сказал Артеньев, сворачивая бумагу. - По кавалерии, по
инфантерии, по дизентерии - это безразлично. Важен приказ и суть приказа...
Семенчук! - вдруг резко выкрикнул он. - С вещами. Быстро. Перейти на "Гром"...
Два эсминца стояли, тесно прижавшись один к другому, словно предчувствуя скорую
разлуку. В страшной тишине, нависшей над двумя кораблями, Семенчук перекинул
свое барахло на "Гром". Перепрыгнул и сам. Артеньеву помахал рукой с мостика
Севастьянов:
- Отдайте нам кормовые... благодарю!
"Гром" наполнился теплом, мелко задрожал и оторвался от "Новика". В какой-то
момент Артеньеву показалось, что Семенчук вот-вот перескочит обратно. Но "Гром"
уходил все дальше и дальше, весь в ослеплении бурого заходящего солнца.
- Ррразойтись! - скомандовал Артеньев (дело сделано).
Мало было охотников в дни революции занимать полицейскую должность старшего
офицера: чуть-чуть перегнул палку - и пулю в лоб заработал! Команда "Славы"
своего старшого спровадила подальше. И сейчас матросы были удивлены, что на это
вакантное гиблое место нашелся смельчак... Кавторанг Лев Михайлович фон
Галлер[Note22 - Л. М. Галлер (1883-1950) - один из активных создателей
советского флота, адмирал; командовал Балтийским флотом; начальник Главного
морского штаба; заместитель наркома ВМФ в период Великой Отечественной войны;
начальник Военно-Морской академии кораблестроения и вооружения.].
- Фо-он? - насторожились все. - Этого нам еще не хватало...
Вообще, Галлер не вызывал симпатий. "Фон" он имел мало привлекательный: хмурый
взгляд, пронизывающий насквозь, голос звучит резчайше - будто обжигает кнутом,
рыжеватая щетка усов тоже не украшала кавторанга. Этот человек, специалист флота
высокого класса, начал наводить порядок в "славянстве". Казалось, Галлер с луны
свалился и не знал, что офицеров убивали. Он требовал! Не выносил обсуждение
приказов на митинг для голосования, не ждал, когда выпадет ему резолюция, - нет,
он совершал почти непростительную дерзость: Галлер приказывал, а отдав
приказание, он зорко следил - исполнено или нет?..
Большевики "Славы" собрались в корабельной прачечной, где было прохладно от
цементного настила палубы. Городничий сказал:
- Все, братцы, меняется. Сейчас положение такое - никакого пораженчества, даже
не моги думать. О братании забудь, скоро драка начнется. Иначе нельзя: конец
России - конец революции... А к старшому уже присмотрелись: мужик дельный. Приказы
его исполнять!
Время было трудное. "Слава" до середины лета не стронулась с антивоенных
позиций: штабы и уговоры не могли снять ее с рейда. Старая заядлая обида на
дредноуты из Гельсингфорса, которые всю войну канителились в Финском заливе,
сейчас прорвалась. Люди устали. Тогда и большевики на митингах выступали так:
- Где же справедливость? "Слава" - туда, "Слава" - сюда, а эти биндюжникидредноуты
загорают и купаются, будто дачники. Дадут нам, славянам, отдых или
нет? У нас же больных полно в команде. Психами многие стали... Почему нас, как
будочников, на зимней стоянке в Моонзунде держат? Мы же подыхаем здесь. А деньги
дают, будто в насмешку, русские. Финскими марками не платят. Придешь когда в Або
или в Гангэ - хрен в тряпке купишь!
"Слава" была отличным кораблем, испытанным в боях, и лишиться броненосца
командование не хотело. Всю команду подвергли медицинскому осмотру. Просветили
рентгеном. Выстукали каждого, как на курорте. Психованных списали. В отпуск
ездили "славяне" по белому литеру "А", будто аристократы. Заплатили им финскими
марками. Они себе накупили конвертов, расчесок, помазков для бритья, пива
выпили... Повеселели! После чего им была объявлена особая благодарность по флотам,
и они выбрали якоря с грунта.
"Слава" снова вошла в Рижский залив. Командир ее, каперанг Антонов, осунулся за
эти дни, жаловался на нервы. Старший офицер фон Галлер ни на что не жаловался. В
пять часов утра, вместе с горнистами, он был уже на ногах. Правда, без улыбки и
без вежливостей, но от старших офицеров никто и не ждет нежностей.
В команду "Славы" прислали сто человек салажни последнего набора. Пахло от
новобранцев еще казарменной карболкой. Сами лопоухие, стриженые, прожорливые. От
вида сытной казенной пищи, за которую и платить не надо, они словно одурели.
Позавтракав, обеда ждут. Пообедав, об ужине гадают. Поужинав, крестятся и
зевают. Валят в церковь, молятся. Очень подозрительны ко всему на свете.
- Где война-то у вас здеся? - спрашивают. - Небось страшно по воде воевать?
Дома-то речка... там вольготно!
Раньше, когда такой молодняк попадал на корабли, их брали в оборот "шкуры" -
всякие унтеры, боцмана, боцманматы и кондукторы. Брали их круто, учили "по
бельмам" и "по мордасам", но зато из любого сельского теленка в месяц делали
порхающего по трапам дьявола. А сейчас вся салажня из-под контроля
сверхсрочников выпала. Центробалт, исходя из революционных побуждений,
распорядился всех "шкур" с флота выгнать. Это была непростительная ошибка. Шкура
шкурой, но все-таки флот держался на боевом опыте сверхсрочников, занимавших на
кораблях положение между кубриками и кают-компаниями. Среди демобилизованных
были и очень нужные люди, крепко любившие флот и знавшие свое дело досконально.
Их не стало теперь, в службе сразу что-то хрустнуло...
Правда, ушли не все. В один из дней в сигнальную палубу спустился кондуктор
Городничий, бросил на рундук свои чемоданы.
- Принимайте, - сказал, - к своему корыту...
Китель он оставил в "пятиместке", оделся в матросскую робу. Пил по утрам
мурцовку, а не кофе. Человек уже немолодой, возле губ скорбные морщины, и Витька
Скрипов ему посочувствовал:
- Жалко мне вас. Табанили-табанили, и все маком!
- Сопляк ты еще, - отвечал бывший кондуктор. - Я бы тоже ушел. С превеликим
удовольствием. Думаешь, не надоело мне по звонку вставать? По звонку уже сколько
лет ем, как пес подопытный. А только, брат, сейчас с флота никак нельзя уходить.
Раньше служил за погоны, а сейчас буду служить за партию.
- Вся власть Советам - так, что ли? - умудрел Витька.
- Этот лозунг уже снят.
- Как же так? Выходит, временных признать надо?
- Кости их, как и раньше. Но свергать погоди...
Витька слышал, как Балясин однажды сказал Городничему:
- Дыбенко сплоховал, скрыл - от матросов правду. Ему-то сейчас в тюрьме хорошо,
и думать не надо, а мы вот тут - давай выкручивайся как знаешь...
Дыбенке в тюрьме хорошо, конечно, не было. Человек сильной воли и выдержки,
Дыбенко допустил ошибку... Когда Вердеревский принес ему секретную телеграмму из
штаба флота, Дыбенко скрыл от матросов истину. Он свалил всю вину на министров
Временного правительства. Личная ненависть к Керенскому затмила ему глаза.
Он хотел спасти честь Советов, а... спасать-то и не стоило!
Гнев Ленина сейчас был направлен не только против министров-капиталистов и
министров-социалистов. Казалось, в равной степени ненавидел Владимир Ильич и...
Советы!
Партия временно сняла лозунг "Вся власть Советам!".
Ленин писал: "В данную минуту эти Советы похожи на баранов, которые приведены на
бойню, поставлены под топор и жалобно мычат". Потому-то Ленин и считал, что
"лозунг перехода власти к Советам звучал бы теперь как донкихотство или как
насмешка...".
"Новик" покачивало на двинской воде, зеленели лужайки Больдер-Аа, паслись
задумчивые коровы на травке, а вдали смутно брезжила Рига... Рига! Неужели с ней
можно расстаться? В улицы лифляндской столицы уже вступил царь-голод, уже
стреляли по ночам, и кого-то казнили там - было не понять. Смутно! Нехорошо!
Фон Грапф утром спустился в кают-компанию - благоухающий, даже без погон, он был
элегантен. В руке каперанга, украшенной перстнем, хрустела свежая газета.
Попивая чай, обратился к Артеньеву, явно вызывая его на откровенность:
- А знаете, политика все-таки капризна, как испорченная женщина. Вы напрасно ею
пренебрегаете - иногда она доставляет острейшие пароксизмы удовольствия.
- Назовите мне самое острое удовольствие.
- Пожалуйста, - охотно согласился фон Грапф. - Сейчас, после бурной вакханалии,
я, как и многие мыслящие личности, стою за... Только не пугайтесь, - предупредил
он. - Сейчас я сторонник поражения России в этой войне.
С грохотом отодвинув стул, Артеньев встал:
- Если вы хозяин на мостике, то здесь, в кают-компании эсминца, хозяином я! И я,
Гарольд Карлович, не позволю...
- Постойте, - остановил его фон Грапф, - я же не сказал ничего постыдного. Это
мнение многих. Все логично.
Большевики были пораженцами при царе. Мы становимся пораженцами при революции. В
этом заключен большой смысл, почти гениальный.
- Я не вижу смысла в поражении, и мне противно.
- Конечно, присяга не допускает военных людей до мысли о поражении, - толковал
фон Грапф, - но зато политика допускает... Представьте, что кайзер вступил в
Петроград. Что он делает? На безжалостном блюминге своих первоклассных
дредноутов он в тончайший блин раскатывает русскую революцию... Кому польза?
- Германии, - ответил Артеньев с озлоблением.
- Ошибаетесь. Польза России...
К завтраку вышел артиллерист Петряев; в жизни этого молодого человека, бабника и
запивохи, давно уже что-то сломалось. Сейчас он развернул газету, отброшенную
капе рангом, вчитался в нее.
- Вот герой моего плана - Корнилов! В конце концов, стране нужен Наполеон... Если
же нет Наполеона, пусть придет и владеет нами хотя бы Наполеончик. И он предстал
во всей красе! Пусть у него лицо калмыка, неказист и кривоног, но в нем что-то
есть...
Артеньев через плечо лейтенанта глянул в газетный лист (это была кадетская
"Речь"). Корнилов требовал смертной казни на фронте, никакой болтовни - только
дело. "Довольно!" - восклицал Корнилов в конце своего интервью.
- Я тоже за это, - согласился Артеньев. - Но почему Корнилов, едва став
главковерхом после Брусилова, сразу же оголил фронт под Ригой? На что
рассчитывает этот ваш Наполеончик?
Петряев в раздражении отшвырнул газету:
- Да пусть он сдает эту Ригу, пусть немцы прутся до самого Урала... Мы дошли до
конца веревки, и так жить дальше нельзя!
Фон Грапф глянул на часы:
- Пожалуй, мне пора... кой-кого навестить, кое-что сделать. Я так занят, так
занят... Кстати, сейчас в Москве готовится всенародное вече Государственного
совещания, от штаба флота едет князь Михаил Борисович Черкасский. Центробалт
нового состава, который столь удачно изнасилован адмиралом Развозовым, также
посылает в Москву делегата. У меня имеется гостевой билет. Но ехать, кажется, не
смогу: держит готовность.
- Дайте его мне, - неожиданно попросил Артеньев.
Каперанг с удивлением передал ему свой билет:
- Странно! Вы же политикой пренебрегаете.
- Мне интересно знать, что может сказать совещание, которое носит громкое
название "государственного"... Благодарю. Съезжу!
Уходя, фон Грапф задержался в дверях, добавив веско:
- В дополнение к прежнему разговору - о пораженчестве. Прошу не думать, что в
этом вопросе имеется примесь прогерманских настроений. Хотя и "фон", но я считаю
себя русским патриотом[Note23 - Командир эсминца "Новик", который выведен в
романе под именем "фон Грапф", изменил вскоре отечеству, в эмиграции проживал в
Мюнхене, был близок к гитлеровскому окружению начала формирования фашизма в
Германии.].
- Это все равно, - ответил ему Артеньев. - В случае возникновения на мостике
"Новика" подозрительной ситуации я вас, любезный Гарольд Карлович, просто
застрелю и выкину за борт...
Грапф, криво усмехнувшись, вышел. Петряев спросил:
- Из чег
...Закладка в соц.сетях
