Жанр: Электронное издание
Moonzund
...е судьбы - как синусоиды: то взлет, то падение. Еще вчера адмирал Бахирев
молился на Корнилова как на святого. А сегодня он, даже без натуги, свершает
большое дело: под его началом флот бьется за революцию. Профессиональная
привычка берет верх над другими соображениями. Пройдет еще один год, и по
приговору петроградской ВЧК адмирал Бахирев будет расстрелян, как собака. Был
взлет синусоиды, потом кривая линия судьбы покатилась вниз - адмирал станет
ждать Юденича, как ждал когда-то Корнилова...
- Передайте на "Латвию" - топить ее! - приказал он.
Ветер крепчал. Буксиры, надрываясь, тянули за собой пароход "Латвию", забитый
камнями, чтобы закрыть немцам дорогу на плес. Возле острова Руке-Para тросы
лопнули, и "Латвию" понесло ветром... дальше, дальше. И выперло на камни.
Доложили Бахиреву: не получилось. Старк торопил штаб:
- Минную дивизию треплет на якорях, машины постоянно на подогреве, и они устали.
Вахты кочегаров валятся с ног... Когда же вы поможете нам и завалите минами
Соэлозунд?
Эта ругань начмина дошла и до Бахирева.
- Радируйте на дивизию Старка, что "Припять" к постановке мин на канале уже
вышла...
"Припять" к постановке мин вышла... Под конвоем "Разящего", имея 60 мин на борту,
"Припять" дошла только до траверза Павастерорта, и здесь команда отказалась идти
дальше.
Забастовка! Решение судового комитета:
- Идет дождь, и постановка мин опасна...
С "Разящего" (через сетку дождя) спрашивали клотиком:
- Чего встали? Пошли дальше...
Часы в рубках показывали 17.10 - скоро над Соэлозундом стемнеет, а дождь лишь
укроет от немцев работу минного заградителя. На мостике "Припяти" заплакал
командир - Медведев-2. Он стал уговаривать всех подряд - и команду и
комитетчиков!
- Я же не от царя... вы сами меня выбрали! Вспомните, как опасно было работать в
Ирбенах. Разве вы забыли, как мы ставили мины в штормягу у Цереля? Так что же вы
сейчас ерундите?
А ему отвечали:
- Идет дождь, мины прямо с завода, на них густая смазка, можно поскользнуться...
мало ли чего не бывает с минами! И нет надежного прикрытия от Минной дивизии -
Старк отошел на "Самсоне" к Кассарскому бую. Короче, мы не пойдем ставить мины.
"Разящий" слезливо мигал во тьме: пойдем или не пойдем? поставим или не
поставим?.. Медведев-2 выходил из себя:
- Подумайте о флоте. Наконец, подумайте о революции!
- Революция непобедима, а дождь шпарит, а мины скользкие...
"Припять" совершила в этот день предательство: забастовка минного заградителя
помешала закрыть подходы к Кассарам. Правда, это был единственный случай за все
время сражения в Моонзунде, когда матросы-балтийцы не выполнили боевого приказа...
Советские историки позже провели тщательный анализ обстановки, и они пишут, что
"это решение было неоправданным... Условия как раз благоприятствовали выполнению
задачи: плохая видимость и дождь способствовали скрытности постановки!".
Полвека тому назад это же самое безуспешно пытался доказать своим забастовщикам
выборный командир Медведев-2. Но его послали подальше: идет дождь, и ты крути
машину назад!
Медведев-2 в отчаянии пытался покончить с собой, но застрелиться ему не дали, а
еще и разлаяли как следует:
- Это на што похоже? Мы вас выбирали, а вы... как девица, которая от прохожего
забеременела! Так дело не пойдет у нас: коли уж вас выбрали - так служите с
честью.
Но сами они в этот день честь потеряли.
По сути дела, Эзель уже целиком захвачен противником, только не сдается в лесах
107-я дивизия генерала Иванова, только держится оборона полуострова Сворбе с
батареями Цереля... Быстро, прямо скажем, провернули это дело немцы на своих
мотоциклах! А вслед за самокатчиками к восточному побережью Эзеля уже
подтягиваются морские десанты противника. Конечно, когда в спину тебя подпирает
немецкий автомат, а ты, друг ситный, винтовочку свою в кустиках оставил, чтобы
бежать не мешала, тогда ты об этом думаешь, об одном кричишь:
- Открой дамбу! Дай выйтить отсель... погибаем ведь!
- Хрена вам всем, - отвечал Вишневский. - Где винтовка?
- Откуда я знаю... потерял!
- Вот ты мне ее найди, поставлю тебя в строй и тогда стану с тобой как с
человеком разговаривать...
Большевистский комиссар Орисарской дамбы был непреклонен. Вновь прибывшие с
удивлением спрашивали: - Кто он такой, что нас не боится?
- Да комиссар от большаков... Коновод главный.
- Что у него на лбу-то написано?
- Написано там: Диана... Форсу много!
Вишневский к тем людям, которые сохранили свое оружие, относился по-человечески.
Таких сводил он в отряды, наспех ставил во главе офицера (иногда первого
попавшегося) и посылал в бой. Почуяв твердую руку начальства, люди шли в бой
охотно. Предмостное укрепление Орисарской дамбы медленно насыщалось кровью...
К вечеру второго дня на дамбу пропустили обозы. Немцы с моря засвечивали
прожекторами. Обозы часто разрывало пополам кинжальным огнем пулеметов с
соседних островов. Дамба - узка, как бритва, и спастись от пуль негде. Дрыгая
ногами и запутывая упряжь, обозные кони рушились в море. С белыми флагами
матросы никого на дамбу не пропускали - лупили прикладами как предателей:
- Не туда прешься! Ступай к немцам, падла худая...
Матросы-линейщики подбирали пушки, броневики, пулеметы. По взгорьям - на виду
переправы - скакали конные разъезды противника. Слышались минометные залпы.
Убитых не успевали вывозить. А какой-то прапорщик, нервный, совал в руки
Вишневского ребенка:
- Подержите мою дочурку... прошу вас - подержите! Я сейчас... я больше так не могу...
я должен драться!
Вишневский машинально взял девочку, и она заревела:
- К маме хочу... где мама моя?
- Что ты мне соплячку свою суешь? Или дел у меня нету?
Комиссар спихнул ребенка дальше - на колени какой-то бабе, и телега с этой бабой
сразу вкатилась под дождем на дамбу. Прапорщик из груды оружия долго выбирал
винтовку себе:
- Мне это надоело... Кто пойдет со мной?
Вишневский свистнул - сразу явились матросы. Вокруг них собирались офицеры в
раздерганных шинелях, солдаты разные, казаки и пограничники... Нервный прапорщик
увлекал их горячностью:
- Товарищи! Ударим разом... собьем их кордоны!
В этой стихийной атаке немцев гнали целую версту. После боя прапорщик умирал на
земле, проткнутый тесаками в грудь. Женька Вишневский склонился над ним - в
тоске и жалости:
- Друг, как зовут хоть тебя... скажи.
Остекленевшие глаза офицера глядели в бездонную пропасть неба, где гудели
германские "фоккеры"... На другом конце дамбы Витька Скрипов тоже насмотрелся
всякого горя и всякого счастья. Видел он, как рыдал старый солдат-ополченец,
копая могилу для своей жены, как целовал он ее, опуская навеки в землю. Видел
юнга, как одна молоденькая женщина с воплем кинулась к телеге, съехавшей с
дамбы, и стала отнимать у проезжей бабы ребенка:
- Отдай! Боже, это ведь моя дочь. Теперь мне осталось найти еще мужа... - Она
металась под пулями между возов и пушек, спрашивая: - Никто не видел прапорщика
Леши Романова? Худенький такой... шинель у него еще без хлястика!
Вишневский уже закрыл ему глаза и оставил лежать под дождем.
Витька Скрипов, орудуя прикладом, командовал:
- Эй, шантрапа эзельская! Дорогу матери с ребенком...
Вечером немцы вошли в Аренсбург. Адмирал Свешников бежал вчера столь поспешно,
что даже не уничтожил секретной документации, и она сразу же поступила на
обработку германских штабов. Владиславлев не выслал на позицию подводные лодки,
а Свешников "подарил" врагу планы минных постановок.
В. И. Ленин писал в эти дни: "Воюют геройские матросы, но это не помешало двум
адмиралам скрыться перед взятием Эзеля!!
Это факт. Факты - упрямая вещь".
От Аренсбурга - рукою подать до Сворбе. Немцы так и сделали: они повернули на
юг, чтобы размять батареи Цереля с тыла, но на узком перешейке уперлись в штыки.
Там насмерть стояла четвертая рота Каргопольского полка... Увы, батареи Цереля
помочь солдатам не могли - их пушки не разворачивались в сторону Аренсбурга.
И наступила ночь. Все устали. Каждый по-разному.
...Не уставал от войны только кайзер, эту войну зачавший.
Как правило, с наступлением осеки Потсдамский двор, под наблюдением кайзера,
заготовлял впрок бочку майонеза. Весь зимний сезон дипломатов и генералов
потчевали холодной лососиной, обильно поливая ее домашним майонезом. Полной
ложкой Мольтке - шлеп, послам России и Англии - шлеп, шлеп, Гинденбургу - шлеп,
жене - шлеп, Тирпицу - шлеп... Ешьте! Кайзеру не жалко. К весне бочка с протухшим
майонезом пустела - двор переходил на черствые кексы и мороженое, которое ели,
не снимая перчаток. Вилли был образцом экономного мужа, и бутылку коньяку он
умел растягивать на целый месяц... Это тебе не русский Николашка!
Сейчас Германия кормилась сталью и медью. От дверей отвинчивали ручки,
переплавляли подсвечники; тарелки и вилки прадедов, помнившие времена Гёте и
Гейне, летели в крупповские домны. Какой там майонез! Откуда лососина? Кексы?
Нет, не слыхать про кексы... Голод коснулся даже кайзера. Количество блюд
сократили в Ставке до трех? На угощение своим генералам Вильгельм предлагал на
выбор: или кружку пива, или сигару. По вечерам в штабном поезде кайзера
собиралось человек до двадцати. Так как это время целиком посвящалось бравым
окопным анекдотам о героизме германского солдата, то Гинденбург раз и навсегда
отказался бывать в вагоне кайзера по вечерам. Беседуя с гостями, кайзер вскрывал
почту. Врожденный паралич его левой руки был ужасен. Но император, который
проектировал броненосцы и умудрялся писать картины, в помощи никогда не
нуждался. "Ему приходилось брать телеграмму правой рукой, вкладывать ее в пальцы
левой руки и затем уже вскрывать и разворачивать правой..."
Язык кайзера - как всегда - удивительно бестактен:
- Ну, что там мои ребята в Моонзунде? Будут они шевелиться или наклали полные
штаны и решили как следует поспать?..
Перед ним развернули карты - морские. Обладающий феноменальной памятью, кайзер
точно называл глубины Куйваста и Соэлозунда. Операция "Альбион", кажется,
получала бесплатное приложение. Раньше планировался захват одного Эзеля, теперь,
взяв Эзель, гермааская Ставка склонялась к мысли, что можно забрать и Даго; а
потом шагнуть и далее к Петрограду, десантируя войска в Финляндии.
- Забавно получается, - говорил Вильгельм. - Но самое главное сейчас - Кассары,
от Кассар зависит судьба всего "Альбиона"...
Перед сном он принял ванну. Лохань, сделанная по его эскизам брюссельскими
заводами, занимала целый вагон. Ванна-вагон была отлита из дефицитной меди. Из
тех самых тазов и тарелок, из дверных ручек и ложек, которые конфисковали у
населения ради победы "германского духа". Кайзер плавал в вагоне-ванне,
величественно размышляя о стратегической важности Кассарского плеса.
Германские эскадры раскачивало в серых лоханях бухт западного Эзеля. Ветер рвал
и тащил корабли над хлябями, жидкие грунты, составленные из древних гниющих
илов, не держали якорей. Тогда по приказу флагмана из ушей клюзов выпадали
гигантские серьги дополнительных якорей. С грохотом по дну моря стелились тысячи
тонн якорных цепей, которые были способны задержать дредноуты на одном месте.
- Итак, - сказал Эргард Шмидт, - русские сегодня почему-то не догадались
заградить Соэлозунд минами: Кассары открыты!
Он еще не знал о забастовке на "Припяти"...
В радиорубках флагманского "Мольтке" - надоедная пискотня морзянки.
Вильгельмсгафен запрашивал эскадры, что ими сделано и еще не сделано... Адмирал не
спал всю ночь, только мундир переменил на халат, а обувь на комнатные туфли.
Здоровенный бульдог, охранявший покой Шмидта, устал рычать на бесконечную череду
вахтенных и под утро затих на ковре возле ног хозяина, только скаля зубы на
входящих с новыми донесениями...
Пора подвести итоги:
- Завтра мы имеем отличный шанс прорваться в Кассары и раздавить там эскадру
Бахирева так, что сок от нее брызнет во все стороны. Если же нам сделать это не
удастся, тогда русские могут поводить нас за нос, и нам в подобном случае грозит
опасность большой драки с Церелем... Его императорское величество, наш славный
кайзер, сам превосходный офицер флота, и он справедливо указывает, что главное
сейчас - это Кассары...
Бешеным напором ветра антенны линкоров выгибало в дугу, между флагманским
"Мольтке" и радиостанцией Норддейч в эфире вибрировало всю ночь напролет одно
только безумное слово:
"Кассары... Кассары... Кассары..."
Ночь. Рассвет. День третий. Воскресенье.
Утром третьего дня Старк на катере обошел эсминцы:
- Еще раз довожу до сведения: трупы убитых не бросайте, весь товар складывайте
по баням, чтобы доставить его в Ревель.
- Ясно! - отвечали с высоких мостиков...
Судьба адмирала Старка тоже выписывает сейчас сложную синусоиду. Сначала
яростный монархист, затем убежденный корниловец, Георгий Карлович вынужден
сегодня сражаться во имя революции. Правда, он не совсем-то понимает - во имя
какой, но пусть и дальше остается в счастливом неведении...
Старк недовольно машет рукой за столом:
- Ладно. Политикой займемся на досуге, сейчас некогда...
Над флагманом Минной дивизии уже поднят сигнал "буки" (начать движение).
Вспарывая воду ножами форштевней, как страницы непрочитанной книги, тронулся XI
дивизион под командой храброго Пилсудского. "Забияка", "Константин" и "Гром" с
"Победителем" выскочили на Кассары, проникнув в Соэлозунд, а эсминцы уже
нагоняла издалека канонерская лодка "Храбрый". Старк распорядился, чтобы к
Церелю сбегали на разведку "Украина" и "Войсковой".
- Осмотритесь за Сворбе, - наказал он их командирам. - Если нужна поддержка на
перешейке, окажите ее своей артиллерией. Строго советую вам: ни одной души с
берега не принимать...
С моря пришло первое сообщение от 11-го дивизиона: в проливе Соэлозунда
противник не обнаружен. Уже кое-что ясно. Старк вызвал к себе начдива-13 -
Клавдия Валентиновича Шевелева.
- Клавочка, - сказал он каперангу, - пока здесь живьем никого не жарят, ты
сбегай к Домеснесу. В случае встречи с немецкими верзилами сразу отверни и не
связывайся с ними...
Клавочка увел "Изяслава", "Автроила", "Гавриила".
Расстановка миноносных сил закончилась.
- Адвоката мне! - потребовал Старк у вестовых, и ему принесли стакан крепчайшего
до черноты чаю с ломтиком лимона.
Еще ничего не было решено. Чтобы даром не пережигать мазут, эсминцы XI дивизиона
встали на якоря в линию - вдоль меридиана Павастерорта, образуя как бы цепочку,
ограждавшую Кассары. Около полудня Бахирев поднял флаг на "Баяне", пристегнул к
своему хвосту пять эсминцев в кильватер и пошел к Ирбенам, где его встретил XIII
дивизион Клавочки. С дивизиона отсемафорили на адмирала, что возле Домеснеса все
чисто: немца нет! Пока они там болтались без дела, на Кассарском плесе - без
них! - была перевернута самая яркая страница в летописи о Моонзунде...
Ходили в этот день лишь "новики", работавшие на нефти, а старые миноносцы,
бравшие в бункера уголь, Старк придерживал на базах, ибо с них были взяты
офицеры для пополнения комплекта кают-компании на "новиках". Так начинался этот
день.
Но сначала молния блеснула над Церелем. По слухам батарейцы знали, что по Эзелю
еще бродит 107-я дивизия, ночью слышалась отдаленная стрельба: генерал Иванов
бросал дивизию на прорыв, и всюду она наталкивалась на плотные германские
заслоны. Церель, таким образом, не был одинок в своем окружении...
Погода выдалась ясная, горизонт был чист. С вышки Церельского маяка Артеньев и
Скалкин долго разглядывали безлюдье Ирбенского пролива. Сергей Николаевич сказал
комиссару:
- И дальше бы так! Может, сто седьмая еще прорвется.
- Надо на флот рассчитывать - не оставят ведь...
Вскоре поступил доклад: видны тральщики. Артеньев, глубоко взволнованный,
плюхнулся спиной в сиденье десятиметрового дальномера - самого мощного на
Цереле, и спина сразу вспотела. Обняв штурвал, он всмотрелся в панораму и стал
дико ругаться.
- Что там? - Скалкин уселся с ним рядом.
Артеньев отмахнулся. Десятиметровый был испорчен (может, умышленно), на Цереле
остался плохонький дальномер системы "Барра и Струда", которому доверять нельзя.
Но все же тральщики они разогнали огнем. Будут не тронуты мины в Ирбенах,
значит, не пройдут через Ирбены дредноуты. Это понимали и немцы, а потому скоро
небо над Ирбенами закоптили новые флотилии тральщиков.
- Кабельтов сто тридцать, - на глаз определил расстояние до них Скалкин.
Тревога была - хоть плачь. Плелись, покуривая, будто шли за пивом. Но зоркий
глаз Артеньева отметил, что большевики четко и быстро заняли посты, и он испытал
невольную благодарность к ним. Старший лейтенант подключил к сети электроревун.
Отработав данные, замкнул цепь, ревуны замычали, и горловины пушек изрыгнули
через Ирбены массу огня, стали и грохота. Не оглохнуть было нельзя, и скоро на
Цереле все орали... Следом за тральщиками, поблескивая издалека, как прогулочные
яхты, шли в прикрытии германские крейсера. Церель снова изгнал врага из Ирбен, и
Артеньев сыграл в конце "дробь", велев поставить орудия "на ноль".
- Кажется, одному крейсеру врезали, - заметил Скалкин.
- Да вроде бы, - поморщился Артеньев. - Чуть-чуть недолеты, которые меня бесят.
Но злиться на самого себя нет смысла: стрелял не я, а пушка... Теперь надо ожидать
самого худшего!
На Цереле неожиданно появился фон Кнюпфер, и Артеньев доложил каперангу о своих
соображениях: тральщики - признак нехороший... Фон Кнюпфер был удивительно спокоен
и повел себя странно.
- Вы ошибаетесь, старлейт, - сказал он.
- Простите, я вас не понял.
- Ирбены не колыхнутся еще целую неделю.
- А зачем же они стремятся тралить Ирбены?
- Ну, это так... ради приличия!
Никаких указаний на будущее начальник обороны Сворбе ему не дал, но зато
сообщил, что прибыли немецкие парламентеры.
- Минутку! - остановил его Артеньев. - Я теперь не один, у меня есть комиссар, и
вопрос слишком щепетилен, чтобы нам, офицерам, решать его наедине. Пулю от своих
я получать не желаю...
На общем собрании батарей Кнюпфер сказал:
- Подумайте как следует. Не кричите, что парламентеров - повесить! Немцы народ
серьезный и таких большевистских шуток не понимают. Условия, - закончил
Кнюпфер, - можете узнать у них же: немцы сейчас на перешейке и ждут делегатов от
Цереля.
Самое правильное было бы - не ходить на встречу с парламентерами. Но разложение
уже коснулось прислуги, слышались выкрики: "Сдаваться... чего уж там? Перебьют
иначе как щенят. Какой год одно и то же; надоело. Берлин заодно поглядим. Немцы,
чай, тоже не звери!" Слушая этот бред, комиссар сказал Артеньеву.
- Если этих идиотов послать на перешеек, они продадут Церель с потрохами своими.
Потому нам идти надобно... обязательно!
Идти не хотелось. Тошно было. Но лучше пусть с парламентерами говорят командир с
комиссаром, нежели разложившаяся шантрапа. Предусмотрительно старлейт китель
снял, переоделся в солдатское. Парламентер был один. В чине майора саксонской
пехоты. Прекрасно говорил по-русски и вел себя вежливо, без хамства.
- Условия таковы, - деловито сообщил он без проволочки. - Если на Цереле ни один
винтик не будет сломан, если вы сдадитесь без боя, мы отвезем вас прямо в
Германию... в самые лучшие города! - подчеркнул майор. - Обставим, конечно. Оденем
в штатское. У каждого будет отдельная кровать. Даже тумбочка. Мыло дадим!
- Что мы, - не выдержал Скалкин, - мыла не видали?
Майор улыбнулся, посмотрев на фон Кнюпфера.
- И еще одно условие: если Церель не будет сдан вами, он просто исчезнет с лица
земли. Пленных брать не станем. У нас и без того вашего брата хватает... все будут
расстреляны.
Скалкин сунул кулаки в карманы бушлата.
- А вашего брата немца мы тоже знаем. Начитаны, наслышаны! И не все русские
одинаковы. Церель будет драться. Вот когда разобьете нас, тогда делайте с нами
что хотите. На-кось, выкуси!
Кнюпфер ходил за спиной майора, как кот возле сметаны.
- Послушай... ты! - сказал он Скалкину. - Ведь ты не приятеля своего встретил. В
шалмане он с тобой не сидел и сидеть не будет... Как ты разговариваешь с
официальным парламентером?
- Мы не желаем кровопролития, - заметил майор.
- А чего же тогда полезли на Моонзунд?
Майор кайзеровской армии любезно объяснил Скалкину:
- Да, это верно. Мы пришли сюда. Потому что мы, германцы, стремимся захватить
как можно больше русской земли. Это нам необходимо, чтобы таким путем скорее
добиться мира с вами. Поймите меня правильно: мы наступаем во имя вашего же
блага!
Артеньев иезуитства терпеть не мог и сразу вмешался:
- В ваших рассуждениях, господин майор, нет логики.
- О, есть... ее достаточно, - ответил немец.
- Но она не железная.
- Может, золотая? - усмехнулся парламентер.
- Нет. Она кровавая...
Майор снова завел речь о простынях, о тумбочках, о мыле и прочих прелестях
плена, но Скалкин повернулся спиной:
- Жидко пляшете! Давай, дядька, разойдемся по-хорошему: ты меня не знаешь, я
тебя никогда не видывал...
Вернулись на Церель в подавленном настроении. Было страшно за каргопольцев,
сидевших на перешейке. Чистота горизонта меркла во мгле. Германские крейсера
вошли в соседнюю бухту Лео и методично гвоздили побережье, никого не убив и не
ранив. Били просто так - кажется, для проверки профессионального опыта.
Тральщики работали вне досягаемости залпа.
Было ясно: вслед за ними покажется Гохзеефлотте.
С эсминцев XI дивизиона, болтавшихся на качке в горле Соэлозунда, хорошо видели
немцев - трехтрубный "Эмден" и миноносцы, но линкоров сегодня не замечали. Дул
слабый зюйд... Ровно в полдень канлодка "Храбрый" примкнула к четырем эсминцам,
вся в готовности, и Пилсудский долго смотрел на нее в бинокль.
- Хорошие это корабли, - сказал он. - Неказисты вроде, но в них что-то есть
приятное... Подойдем к храбрецам поближе, я хочу переговорить с их командиром.
Командира "Храброго" недавно выкинули с флота за родство с генералом Корниловым,
и матросы выбрали в командиры канлодки лейтенанта фон Ренненкампфа, невзирая на
его немецкую фамилию, - это был отличный и волевой офицер, еще совсем молодой.
Пилсудский наказал Ренненкампфу - через мегафон:
- Мы пока постоим на якорях, а вы обстреляйте этот входной мыс. После чего будем
наводить хандру на "Эмдена".
- Добро, - охотно согласился Ренненкампф...
Но едва "Храбрый" дал обороты, как из-за мыса Памерорт высунулся форштевень
германского дредноута "Кайзер". Русские эсминцы и канлодка перед ним - как жуки
перед носорогом.
- Выбирай якоря, - среагировал Пилсудский. - Быстро...
Атмосфера над морем наполнилась гулом: из башен "Кайзера" вылетели сгустки огня.
Сейчас, не считая канлодки, их было четыре собрата: "Победитель", "Забияка",
"Константин", "Гром".
Пилсудский машинально отметил время: 13.50 на часах.
Комендоры уже на пушках. Корабли - в развороте.
"Кайзер" давал недолеты, и перед эсминцами выметывало из моря каскады воды,
прикрытые сверху шапками дыма. "Гром" снялся с якоря раньше других, первым лег в
развороте, и сейчас получилось так, что он прикрывал собой остальные корабли...
Штурман "Грома" Митя Блинов сказал про немцев:
- Не торопятся. Стреляют в час по чайной ложке...
Ваксмут перебегал с крыла на крыло мостика, оценивая на глаз обстановку. Второй
залп с "Кайзера" захлестнул эсминец пеной, и "Гром", покачнувшись, продолжал
выписывать циркуляцию.
Володя Севастьянов ответил штурману:
- Три раза в день. Но ложка-то у них - столовая...
А вот что случилось дальше - сразу никто не понял. "Гром" испытал сильнейшее
потрясение. Людей сбило с ног. Главный компас сорвало с креплений, и он, заодно
с тумбой нактоуза, упорхнул с мостика за борт. Со щитов выбило все минные
прицелы, которые повисли на рваных концах проводов. "Гром" стал ложиться в
крене, но он еще двигался, и Ваксмут, не растерявшись, велел на руль:
- Право на борт... пока не остановились. Жми!
"Гром" получил прямое попадание с линкора двенадцатидюймовым снарядом, который
не взорвался. Бронебойная (в рост взрослого человека) рассадила эсминцу правый
борт, она в куски разнесла машину. Пройдя через корабль насквозь, снаряд
вырвался из другого борта и, глубоко уйдя в воду, только там и лопнул. Все звуки
заглушал острый пронзительный свист - травился пар из разбитых турбин. Резануло
диким воплем - это кричали обваренные паром котлов кочегары, которые выскакивали
на палубу, рвали с себя раскаленные робы и выли от нестерпимой боли ожогов...
Ваксмут снял со щеколды микрофон боевой связи:
- Мостик - энергопосту: Коля, что у тебя разбито? Громовский инженер-механик
Малышев доложил:
- Пар выходит из правой, но левая турбина еще тянет нас...
Над эсминцем, словно сказочный белый гриб, поднималось вертикальное облако пара.
Со свистом это облако росло - все выше, выше и выше. Когда пар стравился до
конца, застопила и левая машина. Приказ к повороту был отдан Ваксмутом кстати:
"Гром" на инерции завернуло за мыс, где его не могли видеть с "Кайзера".
Семенчук стоял на мостике. Побледнев, Ваксмут раскрыл портсигар, совал его к
лицу каждого, сунул и гальванеру; Семенчук взял папиросу, раскурил ее, и это
была его первая папироса в жизни. В голове замутилось, он слушал, что говорит
Ваксмут, а уши раздирало острым криком обваренных людей...
- К нам спешит "Храбрый", - сказал штурман Блинов.
Но прежде "Храброго", обгоняя канонерку, пронесло мимо "Победителя", с него
начдив Пилсудский передал в рупор:
- Мы вас прикроем, сколько хватит сил... Держитесь!
Пар уже таял в небе, когда Ренненкампф подвел свой "Храбрый" вплотную к эсминцу;
Семенчук кинулся на палубу, разносил по борту буксирные концы. Краем глаза он
видел, как на корме отходящего "Победителя" разбили шашку, ставя дымовую завесу.
Но ветер сегодня, как назло, послабел - струя дыма не развеялась над морем в
спасительное покрывало. "Кайзер", перестав стрелять, медленно отползал за мыс
Памерорт...
- Начинаю тянуть! - прогорланил фон Ренненкампф.
"Храбрый", натужась машиной, рванул "Гром" с места и потащил за собой - прочь от
Соэло
...Закладка в соц.сетях
