Жанр: Электронное издание
Moonzund
...Предателю - смерть! Тщательно прицелился он в грудь фон Кнюпфера и через оптику
досмотрел до конца, как выпала из коляски на дорогу убитая наповал Лили
Александровна, а сам Кнюпфер в испуге стал нахлестывать лошадей... Артеньев
расцепил в своих онемелых пальцах оружие и схватился руками за лицо.
- Боже! Я не хотел... клянусь, я не хотел в женщину...
Скалкин решительно поднял винтовку:
- Пошли! Я же говорил, что у ней прицел свихнут...
Словно какой-то рок преследовал Артеньева: сначала он заставил застрелиться
командира "Новика", а сейчас случайно застрелил его вдову. Впрочем, переживать
было некогда... Решили обойти Аренсбург лесом - важно пробиться до Орисарской
дамбы. Артеньев убеждал товарищей, что дамбу так скоро не сдадут.
- Кто-то опять едет навстречу, - заметили матросы.
Прядая ушами, не спеша ступал через лужи старый мерин, а в телеге, болтая
ногами, сидел эстонский крестьянин. Пожилой уже.
- А ведь я его знаю, - сказал Артеньев, вспомнив день своего прибытия на
Эзель. - Этот эстонец из наших... флотский.
- Так позовите его: может, чем и пособит.
- Как же я его позову? Имени не знаю... болтал он что-то про себя, да я все
позабыл. Помню, что на "Авроре" он служил... Да, верно, еще и в Цусиме участвовал...
- Эй, Аврора! - гаркнул комиссар. - Остановись, Цусима!
Телега остановилась. Тынис Муога терпеливо выждал, когда из леса к нему вышли
матросы и три офицера.
- Церель? - догадался он сразу. - Плохи дела ваши... Да и мои не слаще. Уйдете вы,
и всю жизнь заново строить надо. Что же мне теперь - к немецким порядкам
приспосабливаться? Ай-ай...
Артеньев сунул ему руку, и Муога узнал его.
- Здорово, приятель. Ты откуда и куда?
- Ездил на коптильню, а сейчас домой... жена ждет. Вас взять к себе не могу.
Прокормить бы мог такую ораву, я не бедный. Да жена у меня... пастор... опять же
барон! Вам же хуже будет.
- Ясно, - сказал Скалкин. - А чего везешь?
Тынис Муога поднял с телеги мешок, из которого капало вкусное масло. Пахло от
мешка очаровательно.
- Это вам, ребята, - сказал бывший матрос. - Копчушки. Чего еще? Вот табак...
спички есть? Забирайте. И не подумайте обо мне скверно: я России столько лет
оттабанил, что теперь мне без России помирать будет тошно... Ждать ли вас?
Вернетесь ли?
Церелъцы хмуро промолчали. Он показал им заветную лесную тропинку, которая
выведет на дорогу стороною от Аренсбурга и постов полиции. Они тронулись в лес,
и эстонец на прощание крикнул:
- Если "Аврору" мою увидите, поклон ей от меня!
Скалкин помахал ему издали бескозыркой:
- Прощай, Цусима!
От Куйваста - через весь Моон - с песнями бодрейшими прошагали к Орисарской
дамбе свежие роты. Будто с парада свалились: подтянутые, ловкие, хлястик к
хлястику, пуговка к пуговке, а голоса звонкие резали осенний воздух. Это шел на
выручку "батальону смерти" Эстонский полк - ревельцы, юрьевцы, перновцы. Возле
дамбы стали окапываться. Эстонцы рыли окопы с завидной аккуратностью, ровняли
брустверы так, словно готовили огородные грядки под клубничную рассаду... С ними
стало матросам веселее!
С моря подходили германские миноносцы, вели убийственный огонь по защитникам
дамбы в упор. Иногда скакала через дамбу немецкая кавалерия с палашами наголо,
чтобы размять русское мужество. Но дамба была - как пробка, которая закрывала
собой горлышко Моона.
Трусы, предатели, шкурники - те бежали на Куйваст. Сидя на пристанях, они еще
издевались над героями, которые гибли в неравной битве за революцию. Не обошлось
и без дешевой демагогии.
- Им все мало! - говорили о защитниках дамбы. - Слышите, как распалились? Все
изранеты, сами в кровище, как мясники, а хлебом не корми - повоевать дай. Вот
они, наемники капитализма!
Однако никакая демагогия не могла убедить команды кораблей, что дезертиры не
являются "наемниками капитала". Куйваст предоставил им берёг, но дальше берега
никого не пускали. Сидите там! Дезертиры распалили костры. Высоченные - до
небес. Напрасно с эскадры уговаривали их затоптать костры, которые служили
хорошим ориентиром для авиации и дирижаблей противника.
- А пущай глядят, нам-то што? Мы греться хотим...
Старк посоветовал Бахиреву:
- Дайте туда по кострам хотя бы парочку пристрелочных!
В зловещей темени светили костры Куйваста. Дергая якорные цепи, раскачивались
корабли. Они устали, бедняги...
XIII дивизион после боя распался: "Автроил" принял на борт начдива Шевелева и
сдал трупы убитых на "Изяслав", который, истрепанный жестокой вибрацией,
потащился на малых оборотах в Рогокюль. В кают-компании "Изяслава" трепанировали
череп матросу. Скальпели тряслись в руках корабельных хирургов. Вообще, все
устали. Зверски! Люди стали зевать, раздирая рты, но спать никто не ложился...
Хирурги в окровавленных халатах кричали по переговорным трубам в центральный
пост энергетики:
- Мехи! Долго еще это будет продолжаться?
Ради спасения жизни человека, лежащего на столе со вскрытым черепом, машинисты
вырубили работу правого вала - эсминец пошел на одной турбине. Вибрация
уменьшилась. Из серой вязкости мозга извлекли осколок.
Случай возле третьей пушки кормового плутонга, кажется, всеми на "Изяславе" уже
забылся. Правда, досылающий комендор иногда еще трогал себя за скулу, но особого
недовольства не проявлял. Под полубаком, в тени мостикового навеса, его
обступили анархисты "Изяслава".
- Браток, дело революции предано, а ты молчишь в тряпку?
- А что я? Я - как все. Так и я.
- Ты зуб-то выньми, - советовали ему. - Выньми зубчик...
Досылающий пальцами, измазанными пушечным маслом, залезал в рот, ковырял весь
идеальный набор в тридцать два зуба.
- Шатается? - с надеждой спрашивали его анархисты...
Среди офицеров "Изяслава" воцарилось подавленное настроение. Сообща они давали
накачку артиллеристу Петрову:
- И дернула же вас нелегкая треснуть этого обалдуя! А теперь нам грозят
осложнения... Или забыли февральскую революцию, которую болтун Керенский назвал
"великой и бескровной"?
Когда раздался призыв всем свободным от вахты собраться в жилой палубе, Петров
отправился туда - как вешаться. За столом президиума, явно выжив анархистов,
сидели большевики эсминца.
- На повестке дня немало насущных вопросов, но среди них имеется один -
пустяшный! С ним покончим разом, чтобы не мешал заниматься главными... Досылающий
вот с третьей пушки раззявился, когда унитар подавать надо. Вроде помрачнение у
него случилось. Ну, лейтенант Петров не растерялся и напомнил ему...
Анархисты сразу устроили хай на весь кубрик:
- Покрываете? Большевики офицерам продались...
- Эй вы там! На румбе князя Кропоткина, - послышалось от стола президиума. -
Когда говорите, слова все-таки выбирайте. Да и подумайте прежде... Послушаем, что
скажут врачи!
Врач "Изяслава" сказал:
- Медицине известно, что от испуга у человека случается шоковое состояние. Мы,
давшие клятву Гиппократа, люди самой гуманной профессии в мире, иногда, пардон,
тоже лупим больного по морде, чтобы вернуть его из состояния заторможенного
транса в обычное его состояние...
Анархисты не унимались:
- Своих замазываете? Ты скажи - нас при царе били?
- Ну, били.
- И сейчас лупцевать станут?
- Нет, бить не будут.
- Но сегодня-то одному чудаку звонаря дали!
Большевики упрямо гнули свою линию:
- Товарищи, звонаря никто не давал. Коснулись щеки, и только. Вот и врач, ученый
человек, поклялся на этом самом Гиппократе, что таких, как наш досылающий, они
тоже в рожу лупят вполне свободно... Я не понимаю, из-за чего шум-гам? Кажется,
все уже ясно.
- Не ясно! - загибали анархисты. - Нас при царе били?
- Ну, били... Ты давай, браток, не нажимай на царя. Что ты вцепился в него, как
клещ в собаку? Тебе, чего надо?
- Истины!
- Так ты ее получишь... Где досылающий?
- Есть.
- Пусть он сам, как на духу, скажет...
Досылающий от стыда за свой страх, испытанный на Кассарском плесе, готов был,
кажется, сквозь палубу провалиться.
- Братцы! - взмолился он. - Ну, коснулись личности. Ну, верно. Потому как за
революцию... мы же грамотные!
Анархисты не сдавались:
- Ах, ты грамотный? Тогда выньми зуб... покажи собранию.
Зуб не вынимался. Досылающий стал плакать.
Анархисты совсем разбушевались:
- Занести в протокол! Заклеймить позором!
Большевики отвечали веско:
- Протокол все стерпит. А ты скажи по совести - кого нам клеймить позором:
лейтенанта Петрова, который звону не давал, или досылающего, у которого полный
набор во рту, как в магазине?
- Не надо писать, не надо клеймить, - умолял досылающий. - Он шатается, но он с
пломбой... все равно к зубодеру идти! Восемь форштевней когда увидел, ну, тут и
разинулся. Лейтенант Петров, спасибочко ему, вовремя подошещ ко мне и вежливо
указал, что с моей стороны большой непорядок.
- Точка! - заявили от стола президиума...
Лейтенант Петров с легкостью шаловливого юнги взлетел по трапу. Жить можно.
Служить можно. Воевать можно. ..."Изяслав" подал концы на причал Рогокюля.
День шестой Моонзунда, - день, какой выпадает в истории морских держав не часто.
День, слепленный из острейших парадоксов, в которых невозможное становилось
возможным и осуществимым.
Календарь был уже перевернут на мостике "Деятельного", и он показывал день 4
(17) октября 1917 года, а в радиорубке эсминца отстукивали на Куйваст трудягирадисты:
ВИЖУ 28 ДЫМОВ НА... НЕПРИЯТЕЛЬ ИДЕТ НА КУЙВАСТ.
Квитанция радиограммы легла перед Бахиревым, и контр-адмирал одним глотком допил
чай, торопливо застегнул китель.
- Как быстро... Ну, конечно. Сейчас-то все и начнется.
Брейд-вымпел свой он перенес с "Либавы" на крейсер "Баян".
"Деятельный" с моря оповещал флот, что на Куйваст движутся мощные линейные силы
противника. В два кильватера. Крейсера. Эсминцы. Тральщики. Авиаматка с
самолетами.
Курс - точный норд. Прямо на Патерностер.
"Товсь!"
Теперь все ясно. Шестой день - день необычный.
На кораблях горнисты выстрадали в хмурое небо призыв:
Наступил нынче час,
когда каждый из нас
должен честно свой выполнить долг.
До-олг...
До-о-олг...
До-о-олг...
На рейде Куйваста корабли сходились и расходились бортами. Дивизионы сбегались и
снова разбегались. Казалось, товарищи подходят друг к другу, чтобы на прощание
пожать руку:
- В добрый час! За Россию! За революцию!
"Деятельный" ловко прицепился к немецкой эскадре, держась от нее на дистанции
вне попадания, и, ощупывая противника зрачками дальномеров, информировал флот о
каждом его маневре.
Минная дивизия Старка отходила опять на Кассары, чтобы беречь их как зеницу ока.
Именно сегодня! Ибо "линейщики" предоставлены сами себе - эсминцам же стоять на
страже Моонзунда, этой последней дороги в Балтику, без которой нет жизни флоту...
Погода прояснела. Воздух над морем посвежел, чистый.
С германской эскадры отчетливо наблюдали "Деятельный" - он пролетал в серых
волнах, сам дымчато-серый, и только однажды солнце, вынырнув из-за туч, ярко
вспыхнуло на стеклах его рубок. Дредноуты с презрением не замечали эсминца, как
гордые породистые псы стараются не замечать раздутых от ярости кошек.
Такое же презрение немцы испытывали и к русским линкорам "Славе" и "Гражданину",
пущенным на воду в канун Цусимы. Имена этих кораблей вызывали у них подобие
кривой улыбки, и на мостике "Кронпринца" флагман отзывался о них с иронией:
- Five-minutes ships[Note29 - Английское выражение - "пятиминутные корабли", то
есть такие корабли, на потопление которых надо затратить не более пяти минут].
По семь дальномеров Цейса на каждом дредноуте включены в общую цепь автоматики,
звенья которой сходятся в глубине кораблей. Башни линкоров - под литерами А, В,
С и D - в просторечии называются по порядку от носа: Анна, Берта, Цезарь, Дора.
Внутри башен снуют быстроходные лифты подачи. Для пушек уже готовят заряды,
обшитые нежно-золотистым шелком, из которого любая женщина Германии не
отказалась бы сшить себе вечернее платье. Старшие артиллеристы линкоров заранее
опробуют указатели падений снарядов, и в наушниках начинается характерное биение
пульса автоматики, от которого вечером будет трещать голова.
Над эскадрою плывут самолеты, несущие бомбогруз до рейда Куйваста. Тральщики уже
раскинули свои сети, расчищая дорогу перед дредноутами. Палубные команды
потащили многопудовые тяжелины чехлов со стволов Анны, Берты, Цезаря и кормовой
Доры... От этого русского "Деятельного" эсминца, который прилип к эскадре как
банный лист, теперь не мешало бы отвязаться. Орудия "Кронпринца" выбросили в
него три залпа. "Деятельный" предусмотрительно рыскнул в сторону, отбежав
подальше, и продолжал работать на ключе: та-ти-ти-та, ти-ти, ти-та-ти, та-ти-ти...
За это время русские корабли на Куйвасте успели исполнить маневр, который
назывался так: "развертывание для ожидания".
На левой стороне мундира - Владимир 4-й степени. Командир "Славы" каперанг
Антонов задержался на трапе.
- Лев Михайлыч, - спросил он старшего офицера линкора, - одета ли команда по
первому сроку?
Кавторанг фон Галлер натягивал новенькие перчатки:
- Да. Команда "Славы" во всем чистом.
- Как прошел завтрак в низах?
- Спокойно. Даже не торопились. Самовары еще кипят.
- Отлично. Благодарю. Я доволен.
На столах кают-компании - желтые головки швейцарского сыра, едва надрезанные, и
хлеб, которого никто не коснулся.
- Господа, - говорит Антонов, - мы принимаем бой. Неравный бой, и к этому
неравенству наша старушка "Слава" давно привыкла. Чувствую сердцем, что линкор
последний раз будет сражаться под славным Андреевским стягом. Стеньговый красный
флаг, возвещающий готовность, очевидно, уже никогда не будет спущен. Можно
сопротивляться отдельным личностям, но сопротивляться народу никак нельзя...
Все его поняли - он предрек победу большевизма. Пожилой человек с седым ежиком
волос на голове, кавалер "Владимира", закончил обращение к офицерам почти подомашнему,
как отец:
- Молодые люди, прошу вас исполнить свой долг...
Колокола громкого боя уже извергали из люков непрерывную цепочку матросов. В
глазах рябило от стремительной смены только двух цветов - серого и черного.
Мелькнет над люком черный бушлат, затем серый брезент брюк, опять черное пятно...
Бушлат - штаны, бушлат - штаны! Ветер срывал с голов бескозырки, и каждый матрос
держал в зубах ее ленты.
"Слава" набирает ход. В глубинах ее отсеков звучат разумные голоса машин. Ветер
заносит на бак линкора лохмотья пены, которые остаются лежать на палубе, словно
листья разодранной капусты. Антонов не спеша поднимается на мостик. Трап. Еще
трап. Люк. Опять трап. Этим трапам не будет конца... Тяжелая пластина броневой
двери пропускает каперанга в боевую рубку, где запевает прелюдию к бою
многоголосый хор автоматов и датчиков. Окна еще не закинуты сталью, и пока здесь
светло, как в горнице.
Покуривая в кулак, стоит комиссар - Андрей Тупиков.
Антонов медлит лишь мгновение и протягивает руку.
- Надеюсь, мы с вами поладим, - говорит он комиссару. - В бою не место
разговорам. Оповестите команду, что я, старый русский офицер, не отказываюсь от
контакта с большевиками.
Тупиков крепко жмет бледную руку каперанга, перевитую голубыми венами напряжения
и устали бессонных ночей.
- Добро, - говорит он. - Команда вам верит...
Под глазом каперанга нервно бьется жилка. Красные стеньговые флаги, которым
суждено перевоплотиться в знамена революции, клокочут над мачтами "Славы".
Антонов повернулся к боевой вахте:
- Задраиться!
Глухо бахнули броневые щиты, разом отданные с креплений, и боевая рубка
погрузилась в ровный зеленоватый, как глубина, полумрак, день стал просачиваться
внутрь через узкие прорези.
- Что ж, начнем работать, - сказал Антонов.
Он пошел к телеграфу походкой признанного маэстро, который спешит коснуться
клавишей рояля.
Перевес ужасающий. Каждый немецкий линкор несет сейчас на Куйваст по десять
двенадцатидюймовок. Русские - по четыре. "Баян" уже заворачивал к осту, пробегая
мимо своих кораблей, и адмирал Бахирев поделился своими мыслями в открытую:
- У южного входа в Моонзунд наши минные банки. Перед ними и примем бой, чтобы
лишить противника маневренности. Конечно, немцы могут обойти банки к осту и
вылезут на чистую воду... Что скажешь, Сережа? - спросил он каперанга Тимирева.
Командир "Баяна" косо глянул на своего комиссара:
- Какой бы ни был у нас с немцами мордобой, но все закончится ха-арошим
купанием! Германские линкоры - великолепны, их артиллерия садит на целых три
мили дальше нашей...
Конечно же, последнее сказано не столько для адмирала, сколько для комиссара -
для большевиков: пусть и они подрожат! Комиссар молча положил локти на край
смотровой амбразуры. Резкий ветер сек его по лицу, двумя струйками выжимались
слезы.
- Вот они... детишки! - произнес он, разглядев множество дымов, которые разом
закоптили небо к зюйду от Куйваста; это легион германских тральщиков, под
прикрытием эсминцев, уже начал лихорадочно резать ножницами тралов крепкие
стебли минрепов, на которых тревожно дремали русские мины. - Когда наш огород
пропашут, - сказал комиссар в добавление, - пойдут забор ломать и эти болваны...
типа "Кёниг", что ли? Я не знаю...
Бахирев приказал сигнальной вахте:
- Передать всем. Держаться ближе к адмиралу. Точка.
Адмирал - это он, Михаил Коронатович Бахирев...
Но рядом с ним, официальным стратегом этой битвы, призраком вырастала тень
"невидимого адмирала" - той нервной силы, которая от Центробалта и Смольного уже
вращала штурвалы линкоров, встающих грудью перед врагом в воротах Моонзунда...
Сама история партии писалась сейчас в наклонении кораблей к цели, в бурном
разбеге кильватерных струй, над которыми с причитаниями носились чайки. Партия
Ленина давала свой первый бой на море!
На мостиках флагмана люди еще не знали того, что адмирал Свешников, удравший из
Аренсбурга в Гапсаль, оставил немцам секретные планы минных постановок в Рижском
заливе, - и немцы тралили сейчас наверняка, ибо тайные очертания минных полей
были им хорошо известны. Но в любом случае надо помешать тралению противника...
"Баян" лежал в крутом развороте, словно отбегая подальше; от своих линкоров, и
это правильно: не надо мешать "Славе" и "Гражданину" - здесь узко, вешка на
вешке, мель за мелью. Крейсер первым вышел южнее, и первый залп с "байернов"
заплеснул его высоким каскадом пены...
- Холодная ванна кстати, - буркнул Тимирев, поежившись.
- Сегодня играем честно, - ответил Бахирев.
- Сначала тральщики, - дополнил комиссар.
- Да. По тральщикам...
Каждая открытая дверь - враг. Каждая горловина, которую забыли задраить, станет
твоим предателем. По отсекам линкоров стоял грохот: броня закрывала людей,
словно запечатывая их от смерти. Не осталось даже щелей - резина, под давлением
задраечных дог-болтов, плотно сжималась в пазах, чтобы внутрь не просочились
вода и газы. На "Славе" и "Гражданине" тысячи людей дышат сейчас через ревущие
сопла вентиляций. Они живы, они бодры, их голоса звенят - как тромбоны! - через
гулкую медь переговорных труб, через хаотические сплетения телефонов, связующих
посты воедино, словно в пуповине, - в боевой рубке.
Пусть рядом вода затопит отсек и в отчаянных муках захлебнутся твои товарищи, -
мы, соседний отсек, пока живы, продолжаем бороться. Пусть рядом с нами огонь
пожирает людей, заодно с пенькой и краской, пусть докрасна прогреется
переборка, - мы, соседний отсек, хватая губами раскаленное олово воздуха, еще
живы и боремся... Так (единый в целом) корабль разделен на составные части, и
каждая его часть способна существовать сама по себе.
Горны уже замолкли. Рвало ветром над палубами, и - еще недавно столь оживленные
- палубы теперь поражали своим кажущимся безлюдием. Никого лишнего наверху. Все
вниз - все под броню! По местам стоять - к бою... Лейтенант Карпенко пронырнул в
дверную щель носовой башни. Словно родимый дом, встретила она командира в
спокойной деловитости чистоты и тишины. Все уже давно заняли места, дело только
за ним, и лейтенант по узенькому трапику взобрался под броневую "грушу" купола -
к прицелам.
- Готово? - спросил сверху у башни.
Старшина сковырнул "фураньку" со лба на затылок:
- Есть готовность. Порядок...
Да, полный порядок. И башенный старшина, плюнув себе на пальцы, отчеканил
"стрелку" на своих клешах. Из глубокого колодца подбашенного отделения, которое
шахтой спускается до самого дна, привычно тянет запахами порохов и чистых
манильских матов. Из боевой рубки - первый сигнал. Повинуясь воле этих людей,
многотонная лавина стали, бронзы, кожи, резины и оптики поехала вправо,
перекатываясь на ядроподобных подшипниках башенного барбета. Перед унтерофицерами
забегали стрелки, указывая прицелы и целики. Глухо провыли внизу
моторы, и вот уже на башню поданы два первых снаряда - длинные фугасы с острыми
рыльцами, почти в рост человека. Они, словно нехотя, покинули свое уютное
лежбище на мягких матрасах Погребов, прошли насквозь через три этажа палуб и
напоминали багаж, приготовленный к отправке...
- Заряжай!
Два орудия башни распахнули свои ненасытные пасти.
- Клади!
С отчетливым стуком, словно проставляя печати, фугасы стали на места, доведенные
до упора механизмом прибойника. Но, попав в пушку, снаряд беспомощен, как дитя
малое. Ему нужен заряд, который выколотит его из пушки, как бы он ни упирался.
- Заряды... подавай! - сказал Карпенко.
Иногда в уклонении прицела лейтенант видит перед собой полубак линкора,
зарывающийся в воду, наблюдает, как в путанице дымов на горизонте растут точки
вражеских кораблей. Постепенно они превращаются в восклицательные знаки - это
открылись для глаза их мачты, поднятые над точками-корпусами ("шашлыки"!).
- Заряды поданы, - следует доклад старшины.
- Клади!
Тяжелые картузы, похожие на мешки с крупой, прошпигованные фабричными марками,
подперли фугасы под их толстые румяные задки и ждут своего мига, чтобы сгореть
по приказу человека.
- Закрой!
Громадные затворы орудий, похожие на сложные станки, сверкая сталью и бронзой,
мягко постукивая сочленениями деталей, бережно затворили пушки. Они проделали
это так, словно заперли в банковском сейфе фамильные драгоценности. Владелец их
известен - это мать Россия!
Тысячи и тысячи народных рублей чистым золотом (от лаптей, от сохи, от выпивки,
от налогов) лежали сейчас в казенниках носовой башни "Славы", идущей на врага.
Гриша Карпенко довольно сообщил в телефон:
- Носовая башня к открытию огня готова.
Теперь выжди ревуна, и тогда "Слава" начнет работать, оправдывая перед народом
вагоны мяса, хлеба, масла, сахара, полотна, бязи и трикотажа, - все то, что она
съела и сносила за эти годы. Наступал момент, ради которого учились, служили и
получали чины и деньги вот эти люди, запертые в броневой коробке...
Раздался грохот снаружи, и он вязко, заполняя все щели, вонзился в пространство
башни, достигая самого днища линкора. Лейтенант Карпенко откачнулся в пружинном
кресле, он сказал прислуге:
- Это не мы. Это заторопились на "Гражданине"... У них дистанция боя всего
восемьдесят восемь кабельтовых, а мы достанем врага со ста шестнадцати. Идем
вперед, товарищи!
Старшина с затылка перекинул фуражку на потный лоб:
- А на сколько же бьют линкоры, немецкие?
- Они достанут нас даже со ста тридцати... увы!
- Все ясно, лейт: идем в пекло.
- Но сначала тральщики, - напомнил лейтенант. И ревун промычал. Как всегда,
неожиданно. Залп!
Залп - и над штурманским столом вдребезги разлетелся колпак лампы-бра; мелкие
зеленые осколки засыпали кальку боя, по которой дергало самописец одографа. В
спиралях амортизаторов долго еще трясло на затухающей вибрации приборы.
Антоновым можно было любоваться: старик сразу помолодел, держался, как
спартанский юноша. Живчик под его глазом прекратил нервное биение.
- Недолет, - прищурился в прорези комиссар.
- Ясно вижу. Артиллерист, работай, душа моя...
Опять мощное содрогание корпуса.
- Накрытие, - пропели с дальномеров протяжно.
Антонов полез в карман мундира за портсигаром. Жестом джентльмена раскрыл его и
протянул комиссару:
- Прошу. Египетские. Таких теперь нету...
Выпуская черные облака дыма, будто над морем загорелась целая деревня,
германские тральщики, обрубив тралы, спешно отходили на зюйд. Дымзавеса над ними
была плотной, но ветер уже поднимал ее над морем, как поднимают над сценой
занавес после краткого антракта... Антонов внимательно приник к смотровой щели.
- Бродяги ошиблись адресом, - сказал он. - Влезли к нам не с той стороны, с
какой надо. Чистой воды немцы здесь не сыщут и наверняка постараются зайти со
стороны эстляндского берега. Пошлите кого-либо помоложе и поглазастей на формарс,
- приказал каперанг на вахту. - Пусть он следит за общей картиной и
особливо за горизонтом на остовых румбах. Ясно?
Городничий хлопнул Витьку Скрипова по плечу:
- Ты всех моложе, сынок. Валяй...
Вершина фок-мачты линкора качалась в бездонности неба. Прижимаясь к холодному ее
телу, юнга лез по скобам трапа наверх. Лишь единожды глянул вниз, и перехватило
дух: "К бесу... сковырнусь!" Вот и он, спасительный кружок марса, обведенный для
защиты от ветра поясом брезента. Огляделся и загордился... Ну, что там, на
Обводном канале? Разве жизнь? Что они видят там, а вот он видит дальше всех. На
серой пелене моря проступили утюги германских дредноутов. В багровом дыму
ползали, как жуки в парном навозе, перепуганные тральщики. Крейсера "Кольберг" и
"Страсбург" перемигивались прожекторами. А внизу под юнгой широко разлеглась на
воде "Слава", и Витька Скрипов сказал в телефон:
- Ясно вижу: красота!
- Не болтай, - приняли на мостике. - Смотри в дело.
- Дело такое: на остовых румбах чисто...
Только с высоты он заметил то, что графически подразумевалось по картам.
Пространство заполняли желтые проплешины отмелей, отчего становилось страшно за
корабли, которые ловко перекатывались через узости фарватеров, не боясь, что
днища их влезут на отмели... Невыносимая теснота рейда, которая душила линкоры,
была известна и Бахиреву; в 10.30 адмирал отсемафорил с
...Закладка в соц.сетях
