Жанр: Электронное издание
Moonzund
..."Баяна" приказ на
линкоры, чтобы удерживались на месте, ведя огонь по диспозиции. В это время
Витька Скрипов доложил:
- Пять всплесков... кладут под корму "Баяну"!
И еще пять выросли под бортом "Славы". Можно было только ужаснуться их
неправдоподобной высоте. Снаряды вздыбнули воду до мачт, на уровне своих глаз
юнга увидел их шапки и даже понюхал, как пахнут эти дымные кольца, иногда
черные, иногда оранжевые.
- Страшно, сынок? - спросил его Городничий снизу.
- Кому? Нам? Не. Нам не страшно...
Это правда: все, что он наблюдал сейчас, казалось ему забавой, удивительным
спектаклем, поставленным для его удовольствия.
- Тут как в театре! - прокричал он в телефон.
Витька соврал: он еще ни разу в жизни не был в театре.
После залпа шипение компрессоров заполняло всю башню. Сжатый до предела воздух
плавно возвращал орудия в пазы станин. Замковые комендоры привычно, стоя боком,
как боксеры в драке, отдернули замки пушек, словно открыли жаркие печки, и башню
прогрело изнутри теплом сгоревших нитратов и хлопка. Карпенко здесь был самым
молодым. В башне работают "старики", еще помнящие Эссена молодым и веселым
матерщинником. Закатали матросы рукава. Им не привыкать. Кто служит пять, кто
восемь, а старшина табанит уже двенадцатый... Он, как и все в башне, тоже не видит
божьего света из угрюмости брони. Один раз, нагнувшись, даже заглянул в дуло
пушки. Мир, за который он сражался, был удивительно круглым. И точно выдержан в
калибре 12 дюймов. Старшина дослужился до почетных шевронов - от царя. И до
понимания неизбежности социальной революции - от Ленина. Сейчас ему плевать на
все, даже на свою Маньку, которая ходит от него с пузом, - лишь бы два ствола
носовой башни стреляли...
На табло приборов началась перебежка стрелок - опять смена прицела, и Карпенко,
нагнувшись, сообщил на башню:
- Миноносцы. Большие. От Патерностера. Фронтально...
Рассекая стволами мутное пространство плеса, башня "Славы" развернулась на
германские миноносцы. Все готово. Ревун.
- Отскочи!
Пушки отшибло на залпе, опять прошипели компрессоры.
- Товарищи, есть, - сообщил из-под колпака Карпенко.
- Ура! - ответила башня, не прерывая работы...
Как испуганные мальки разбегаются в разные стороны, когда на них упадет тень
человека, так же рассыпались сейчас германские эсминцы - кто куда, спешно
удирая. А один из них рвало, рвало, рвало... Из корпуса выбивало пламя. Пузырем
вспучивало его палубу. Раскидывало людей на взрывах. Черные шары над его мачтами
крутились на обрывках фалов... Первая победа есть!
И вдруг:
- Лейт! Замок на правой отказал...
Сверху из-под командирского колпака летит офицерский китель. Карпенко вспотел,
ему жарко, он остался в одной сорочке.
- Ты соображаешь, что говоришь? - кричит он старшине.
Дальномерщики с "Кронпринца" отчетливо наблюдали стрельбу русских линкоров,
которые разворачивались вдали тяжело и медленно, словно допотопные животные на
болотах доисторических времен. В двадцатитрехкратном увеличении "цейсов" немцы
видели, как из носовой башни "Славы" вырывались снаряды. Появясь над дулами
орудий, они потом как бы вытягивались в полете, словно их путь проводили по небу
рейсфедером.
В посту ПУАО, как маститый профессор, которого окружают многочисленные
аспиранты, восседал на троне центральной наводки старший артиллерист. Телефонная
корона венчала его лысую голову. Возле него - опытный унтер-офицер, как статссекретарь,
стенографировал каждый возглас офицера. Помимо живых человеческих
глаз, отражающих каждую фазу боя, бездушные автоматы точно регистрировали любое
обстоятельство, методично исправляя ошибки людей - срывы их нервов, просчеты их
глазомера...
- Носовая башня "Славы" повреждена, - поступил доклад...
Но приборы "слежения" за противником не отметили попаданий, и старший
артиллерист "Кронпринца" хмыкнул в телефон:
- Фиксации не было. Это определение визуально...
Однако это так. Против двадцати орудий германской эскадры русские остались с
тремя. Но не прошло и минуты, как носовая башня "Славы" вообще замолчала. Офицер
сунулся носом в микрофон:
- Капитан-цур-зее, у меня приятная новость - у русских что-то стряслось с первой
башней. Позволяю команде крикнуть "ура"...
И это "ура" секретарь тоже отметил в своем блокноте.
Машины часто работали на переменных реверсах, "Славу" трясло, и страшную
нагрузку испытывали сейчас крепления бортовых швов. Прицелы уже не были чистыми:
оптику загрязнило обилием пороховых газов и выбросом из корабельных труб. Рискуя
жизнью, старшина вылезал из башни, протирал линзы спиртом. Носовая башня била в
противника только одной левой пушкой...
Ревун прозвучал, но выстрела не последовало.
- Лейт! Замок на левой тоже отказал...
Карпенко спрыгнул вниз. Старшина орал ему в ухо:
- Хана! Шестеренка подачи скапустилась. Рамы замков передернуло, замки не
двигаются на осях шестерней.
- Попробуй закрыть пушки силой...
По пять человек наваливались грудью на замки, как на буксующий автомобиль, ноги
людей срывались по рифленому настилу брони, искаженные в натуге лица матросов
заливал серый пот.
- А хоть ты тресни, не закрыть - и все!
С кормы линкора регулярно, как метроном, стучала кормовая башня. Носовая
молчала... Выбивали шестерни из механизма замков. Под градом осколков тащили их в
слесарную. Там, в грохоте боя, корабельные мастера пытались выправить оси. Но
брак завода мог исправить только завод. Из погребов у башни спрашивали:
- Эй, никак вы там ревете? Или убило кого?
- Хуже, - отвечали комендоры погребным.
Германская эскадра (и без того мощная) сразу обрела новую мощь. Русская эскадра
(и без того слабая) еще больше ослабела.
А кто виноват? Рабочий схалтурил. Вот он и виноват.
Одна шестеренка. Одна лишь поганая шестеренка.
И цена-то ей - копейка. Но башня молчала.
- Будь ты проклят, халтурщик! Много ты заработал?
Ну, рубля три он себе сварганил. Башня плакала.
...Эта шестеренка теперь перетирала на своих изломанных зубцах судьбу линкора
"Слава" и трепетные жизни 1500 человек.
С высоты фор-марса восторженно сообщал юнга Скрипов:
- Бегут! Чтоб мне отсюда сверзиться, если вру...
На одном германском дредноуте возник пожар - это видели все и не могли только
понять - чья заслуга? "Славы" или "Гражданина"?
- Не выдержали немцы, - засмеялся комиссар Тупиков.
- Не выдержали этой позиции, - ответил ему Антонов, более близкий к истине.
Бежали обратно на зюйд крейсера, поторапливались эсминцы. Последние залпы
германские дредноуты расходовали по батареям острова Моон.
- Все-таки победа, - сказал комиссар.
- Победа на время нашего обеда, - серьезно ответил Антонов. - Нам мешали отмели
и рифы, а немцам - минные поля. Они отошли не ради тушения пожара: сейчас станут
искать чистую воду...
Над мачтами "Баяна" расцвели комочки флагов:
КОМАНДА ИМЕЕТ ВРЕМЯ ОБЕДАТЬ.
- Видите? - сказал Антонов. - Как раз кстати...
Городничему позвонил с марса Витька Скрипов:
- Жертвую свою пайку в пользу прожорливых. Вниз не полезу. Страшно спускаться,
да и есть не хочется. А здесь хорошо...
Первая фаза боя закончилась. Команды ели наспех, торопливо глотали из мисок
борщ, делились впечатлениями, смеялись.
- А немец-то погано стрелял - мы лучше их! Пока русские обедали, противник
запустил впереди себя "искатели": выбрасывая в море тралы, немцы искали мины.
Обнаружив чистую воду, германские корабли тронулись в обход минных банок, чтобы
нанести удар со стороны Эстляндского побережья.
Теперь, получив свободу маневрирования, немцы стреляли хорошо. Даже очень
хорошо!
"Слава" в нетерпении боя расклепала цепи и навеки погребла свои якоря на грунте.
Машины линкора стойко держали его корпус между отмелей и течений. Каперанг
Антонов передвигался по рубке шажками мелкими, словно обутый в спадающие
шлепанцы. Его ладони любовно обласкивали матовый никель рукоятей боевого
телеграфа.
Комиссар Тупиков ясно видел, как выпирало навстречу эскадру противника, над
дредноутами вскидывало плотные шапки дыма.
- Ну, отец - так и сказал: "отец", - выкручивайся!
Железные стенания брони наполняли корабль. "Неужели опять Цусима?" Но сознание
беспомощности перед мощью противника не терзало людей, - даже в гибели ощутим
острый привкус победы. Антонов правой рукой толкнул рукоять телеграфа вперед.
Левой рукой рванул рукоять на себя. Машины линкора стали работать на "раздрай".
Заворочались гигантские шатуны, толкая винты в разные стороны, отчего "Слава"
развернулась на "пятке".
- Лучшего мне ничего не придумать, - сказал Антонов...
"Слава" пошла на врага кормой вперед!
Кормовая башня стала теперь носовой, а молчавшая носовая переместилась в корму.
Карпенко позвонил лейтенанту Иванову:
- Ваденька, желаю хорошо отстреляться. А мы сидим, как на чемоданах. Ждем вот:
может, где-либо еще понадобимся...
Приказ на башню Карпенко последовал от комиссара:
- Лейтенант, на казематы в шесть дюймов еще в начале боя подали ныряющие
снаряды. Ну их к бесу! Побросайте-ка за борт.
- Да, да, голубчик, - добавил в телефон Антонов. - У этих снарядов слишком
капризные взрыватели. Чихнешь не так - и лаптей не останется. Подите и
выбросьте, чтобы не рисковать...
Карпенко покинул башню, велев прислуге и погребным оставаться на местах. В
казематах шестидюймовых батарей раскатывались по матам чушки ныряющих. Матросы
выбрасывали их через портики в море, причем некоторые снаряды, дойдя до грунта,
давали взрывы за кормою линкора. Было видно, как над дредноутами противника уже
развесилась пепельная гирлянда первого залпа.
- Выбросили? - спросил комиссар через трубу с мостика.
- Да, - выдохнул в амбушюр Карпенко. Теперь к амбушюру прилегло ухо лейтенанта.
- Тогда оставайтесь пока там, - донесло дыхание мостика.
Губы - в амбушюр:
- Есть!
На "Гражданине", страдая от собственной неполноценности, кажется, решили
превозмочь сами себя: линкор стремится к сближению с противником, чтобы хоть
разок дотянуться до него слабой своей артиллерией. По германским тральщикам и
эсминцам с лихостью лупит, склоняясь к воде, флагманский "Баян". За крейсером,
дерзновенны и рысисты, стреляют два миноносца - "Донской казак" и "Туркменец
Ставропольский". Немцы прикрыли себя дымом. А когда дым-завеса развеялась, с
птичьей высоты марса юнга Скрипов не обнаружил одного эсминца и одного тральщика
противника.
- Вот только что были, - докладывал в телефон на мостик, - а теперь нету. И куда
делись - не знаю.
- Загляни под воду. Наверное, там, - ответили ему... Полдень закончился. Стрелки
корабельных часов .шагнули во вторую половину дня - необратимо.
Наступил критический момент боя.
В классическом боксированни запрещено бить ниже пояса.
Бить корабли ниже ватерлинии - даже поощряется.
Там, где вода обтекает борта, уже кончается броневой пояс, которым, словно
кушаком, затянут линкор от попаданий. Пока снаряды крушат трубы и надстройки -
это можно вытерпеть, как удары в плечо или в челюсть. Не дай бог, если
взрывчатый кулак врага, нырнув под воду, пронзит острой болью тело корабля,
почти обнаженное (только стальное, но не бронированное).
Там, за стальной обшивкой, укрыты внутренности и сердце корабля...
Кстати, там же и церковная палуба. В обрамлении строгих ликов сияют золотом и
серебром старомодные киоты. Качается линкор, и вместе с кораблем качаются в
подвесках свечи и лампады перед святыми угодниками. Сюда, в эту благодать, с
первыми же залпами стали заталкивать с палубы салажню последнего набора При
Керенском так было: народ на корабли присылали, но учить ничему не учили... Это
они, сытно пожрав и мечтая об ужине, теперь хватали из сеток койки, начали подло
воровать с постов чужие пояса. С той же рабской плотоядностью, с какой молодняк
набивал себе брюхо казенной кашей, теперь он обвешивал себя пробкой и пузырями.
С тихой деревенской речки попасть в прорву Моонзунда - это, конечно, переход
слишком резкий... Но паникеров не нужно!
Паника страшна в окопах, но еще страшнее она на кораблях, где нет винта, который
бы крутился впустую. Если ты ничего не делаешь - тебя за борт! Если ты мешаешь
делать другим - ты стал опасным врагом... Старший офицер кавторанг фон Галлер
решил свалить всех новобранцев в церковную палубу.
- В люк! - покрикивал он. - Быстро пошел, корова...
В сусальном мерцании киотов сырая и серая деревенщина в матросских робах
опустилась на колени. Линкор на залпах сильно качало, и людей тоже качало - в
ритме лампадных подвесок. Сверху церковь задраили. Все было строго по уставу:
нет люков, которые в бою были бы открыты... "Господи, спаси люди твоя!"
С верха фор-марса даже накрытия, рвущие воду под бортом линкора, кажутся сущей
ерундой, как на интересной картинке. А когда человеку семнадцать лет, то смерть
не воспринимается им, как конец всего. Юнги флота всегда бессмертны... Острота
чувств опережает развитие сознания. Может, так-то и лучше!
Городничий, оставаясь во время боя на мостике, как старшина сигнальной вахты, не
оставлял Витьку своим вниманием.
- Ну, как ты там? - часто слышалось в наушниках.
- Лучше и не бывало.
- Чему радуешься, сосунок? У нас Мокрюкову уже скальп с башки сняло как бритвой.
Пестову биноклем глаз выбило... Понял, что не шутки шутят? Смотри внимательней.
Здорово нажимают?
- Ой, здорово. Красота!
- Ты кого имеешь в виду?
- Да нас. Наши линейные.
- Дурак. Я тебя про немаков спрашиваю...
Он многое видел с высоты марса, но многое не понимал. И ему стало не по себе
только сейчас, когда он увидел суету на решетках мостика, заплеснутых близкими
накрытиями. Снизу, от боевых рубок, до юнги долетело одно пугающее слово:
- ...вилка!..
Было 12.25, когда "Слава" на полном разгоне машин вздрогнула, получив сразу три
удара подряд, и громадный завод боевой техники, извергая в небо массы дыма с
искрами, начал стремительную раскачку с борта на борт, словно попал в крепкую
штормягу.
И никто теперь не качался так сильно, как юнга Скрипов на марсе фок-мачты. Обняв
ее закопченное тело, он рушился куда-то вниз, и тогда море дышало ему в лицо
холодом. Потом возносило к самому господу богу, и тогда облака, казалось,
облипали его.
Марс ходил по дуге качки, словно маятник...
- Три попадания, - доложил Галлер. - Динамо разбиты. Две подводные пробоины. О
потерях доложу позже. Вода прибывает!
...Все три удара пришлись ниже пояса.
Электрики носовых динамо полегли замертво, когда снаряд вломился в отсек,
напоенный пчелиным гудением моторов, словно летняя трудолюбивая пасека... Блеск
ярче солнца! А затем - ночь.
- Газы... ой, братцы, не могу...
Каждый глоток воздуха - кинжал, вонзенный в легкие человека (если он остался,
конечно, жив после взрыва). Человек спешит вдохнуть вторично - и тут же падает в
корчах. Могильный мрак динамо-отсека вдруг прояснило пожаром. Из хаоса рваных
кабелей, дымно горящих, из жуткого плена переборок, на которых с быстротою
бензина полыхала краска, выпятив руки, подобно слепцам, электрики на ощупь
покидали отсек. А за ними (и обгоняя их!) наступала вода. Зашипели горячие
роторы динамо, остуженные морем.
Носовая часть "Славы" погрузилась в темноту. В этом железном мраке вода - лучше
людей! - находила себе дорогу. Через рваные пробоины в металле, сбегая по
трапам, она стремительно завоевывала для себя кубатуру линкора, стремглав
домчалась до батарейной палубы и только тут напоролась на мужество комендоров.
Карпенко уже видел воду под собой - море, осклизло колышась, угрожало ему
грязной накипью. Лейтенант перехватил на трапе электрика, крикнул: "Все?" - и
крышка люка упала на провал "экстренного лаза", закрывая дорогу воде.
- Подпору ставь! Бей... Мушкель бери... Бей, бей, бей!
После труда матросы рвали с тел мокрые тельняшки. Выкручивали их, и жгуты белья
трещали от бешенства. В неровном свете аварийных фонарей спотыкались о
разбросанный по отсеку инструмент.
- Еще б секунд - и понесло бы всех нас из каземата! Куда башка, а куда пятки...
Лежали бы сейчас, воды наглотавшись...
Карпенко захотел переговорить с погребами своей башни. Как-то они там? Наверное,
сидят на снарядах и волнуются. Но едва лейтенант вырвал заглушку из амбушюра
трубы, как сильной струей, словно из шланга, в лицо его ударила забортная вода.
Все стало ясно: погреба носовой башни уже затопило море, и 37 человек уже
плавают, кувыркаясь в отсеке, как в аквариуме, двигаясь вместе с кораблем в
сражение.
Карпенко забил трубу заглушкой и заплакал. Его даже не спрашивали ни о чем. Люди
опытные - сами догадались. Во тьме каземата блуждал яркий огонек цигарки,
передаваемой по кругу. Горячий кончик ее коснулся и губ рыдающего лейтенанта:
- Курни, лейт! "Слава" нарезает вперед, а это главное...
Вода остановлена. Люки задраены. Подпоры стоят нерушимо, как триумфальные
колонны. Законы морской битвы всегда жестоки: ради спасения корабля и спасения
всех можно пожертвовать частью команды...
Удар ниже пояса на флоте - это удар по правилам!
За несколько минут "Слава" приняла в себя 1130 тонн забортной воды. Переборки
пока отлично выдерживали натиск моря, лишь в сальниках, через которые пропущены
электрокабели, появилась соленая "слеза" фильтрации, бившая кое-где струями.
- "Гражданин" горит, - доложили с вахты.
Антонов с комиссаром приникли глазами к щелям: в полосках света перед ними
качался рейдовый плес, а дальше виделся "Гражданин", которого настигли два
жестоких попадания. Густой черный дым валил от офицерских кают линкора, в этом
дыму сновали крохотные фигурки людей. Что там - спрашивать было некогда.
- В каждой избушке свои игрушки, - сказал Антонов...
"Слава", будто в изнеможении, прилегала на левый борт. Кормовая башня лейтенанта
Вадима Иванова, воздев над морем плещущие пламенем жерла, работала как
заведенная, и эта четкая пальба вселяла в команду уверенность. Только бы она не
замолкла...
- Выход один: затопим коридоры правого борта, - распорядился Антонов. - Иначе с
таким креном нам боя не выдержать.
Через раскрытые кингстоны море радостно пробежало вдоль бортовых коридоров, а
дальше его не пустила сталь переборок. Принятая линкором вода приподняла его
левый борт, крен уменьшился до четырех градусов. Антонов позвонил в кормовую
башню:
- Вадим Иванович, - похвалил он лейтенанта Иванова, - вы, душа моя, и дальше так
же работайте... Я молюсь за вас!
Глазами (без слов) велась потаенная беседа.
"Сколько мы приняли воды?" - спрашивал комиссар.
"Очень много", - прочел он испуг в глазах каперанга.
"Как же мы протащимся через канал Моонзунда?"
"Не спрашивайте об этом", - отворачивался Антонов.
Фон Галлер внес ясность в этот трагический вопрос.
- "Слава" села! - доложил он. - Насосы холостят, мощности динамо не хватает... Мы
погружаемся и будем погружаться дальше.
- Сколько сели форштевнем? - раздраженно спросил Антонов.
- Тридцать два фута, - отвечал Галлер.
- Как сели на ахтерштевень? - спросил комиссар.
- Кормушкой на тридцать...
А канал Моонзунда имел глубину всего в 26,5 фута. Кормою вперед, захлебываясь
водою, "Слава" шла на врага своей единственной башней. Отныне терять уже нечего:
ей быть погребенной здесь! Она сражается над собственной могилой...
На повороте линкора ветер откинул дым из его труб на другой борт, и Витька
Скрипов оказался в непроницаемом облаке, забитом мелкими искрами, его сжигало и
удушало на марсе. Обводка брезента стала черной, в груди юнги клокотало от боли,
он с силой вцепился в обводной поручень марса.
Линкор под ним дрожал в непомерном напряжении машин, его конвульсивно дергало на
залпах, и было страшно расцепить пальцы, сведенные на спасительном поручне.
Минутами казалось, что мачта "Славы" уже давно оторвалась от корабля и сейчас
пролетает высоко в небе, отделенная от палубы линкора...
Поручень вдруг вырвался из рук юнги.
Куда?
Дым отнесло в сторону - "Слава" закончила поворот.
Поручень, как и раньше, был целехонек.
Но у юнги не было кисти руки.
Вместо нее - красная мочалка сухожилий, раздробленное месиво пальцев. Он
смотрел, как хлещет из руки кровь, разносимая ветром в мелкие брызги, словно
красный одеколон из пульверизатора, и в этот момент у юноши было только одно
чувство: непонимание того, что с ним произошло...
Грохочущим цехом в разгаре рабочего дня прокатывался под юнгой раскаленный в
битве линкор, а флаги "Славы" (андреевский и стеньговые) бились вровень с ним,
на страшной высоте мачт.
Вторая рука была цела. Он взялся ею за телефон.
- "Гражданин" забил пламя, - доложил на мостик тихо и сосредоточенно. - У них
пожара нет. Идут дальше. Как и мы...
- Спускайся вниз, - приказал ему старшина.
"Слава" уже не могла пройти через канал Моонзунда.
Витька Скрипов уже не мог спуститься с фор-марса.
Скоб-трап был рассчитан на матросов с двумя руками.
У него осталась только одна...
В померкшем сознании ему увиделась зеленая травка на Обводном канале, а за
возами с сеном - через Моонзунд! - бежала его безумная матка и цапала, цапала,
цапала... дым, дым, дым!
Яркий сгусток огня вырвало из башни головного дредноута "Кёниг", команда дружно
прокричала "ура", приветствуя прислугу плутонга лейтенанта Иванова... Победа! Она,
блаженная!
Но в этот момент "Славу" дважды встряхнуло.
Еще два попадания. Кажется, от "Кронпринца"...
После каждого взрыва "Слава" наполнялась резким свистящим шумом, который
пневматически передавался по всему кораблю через переговорные трубы, еще не
залитые водой. Из амбушюров струились ярко-желтые газы - почти лимонного цвета.
Боевая рубка с командиром и комиссаром при попаданиях в линкор как-то странно
подпрыгивала, потом, мелко дрожа, опять садилась на свой барбет.
Страшно, когда сияющий блеском меди, ухоженный и начищенный, внутренний мир
корабля в доли секунды превращается в свалку гнутого, зияющего дырами
металлолома. Первое ощущение человека, если он остался жив, таково: "Где я?.."
Все сметено и разбросано. Брандспойт, сорванный с переборки, колом вонзился в
спину комендора. Умирающие люди катаются по настилам вперемежку со снарядами и
унитарными гильзами. Металл иссечен осколками, а из трещин в переборках сочится
то вода, то газы, то пламя...
Но кто-то (самый сильный, самый находчивый) затянул:
Мы с пристани верной на битву уйдем
навстречу грядущей нам смерти,
за родину в море открытом умрем,
где ждут нас враждебные черти...
Это была песнь о "Варяге" - и люди опомнились. Хотя вначале ориентировка из-за
смещения предметов была потеряна. Из узких труб, в которые обычно сбрасывали
отстрелянные гильзы, теперь червяками выдавливались снизу обожженные в погребах
люди. Матросы уже тащили шланги и брезентовые рукава виндзейлей; передвижки
вентиляторов, всхлипывая, стали сосать из отсеков взрывные газы... Карпенко с
трудом поднялся на ноги. Мимо него - в оранжевом дыму - два санитара проволокли
что-то ослепительно белое, густо испачканное красной краской. Не сразу
догадался, что тащат врача линкора - Лепина.
- Док! Никак вы? Убило?
- Тащим в корму... - отвечали матросы. - Носовой лазарет уже раздраконило.
А доктор при этом повторял:
- Ничего, ничего, все хорошо... - И ноги его, как стебли, бились об ступени
трапов.
Через сорванный люк Карпенко заглянул в центропост. Люди там были разбросаны и
перемешаны с ящиками приборов наводки - так, будто их разом высыпали из одного
вагона под насыпь. Раздавленные гальванеры выли от газов, едкие струи которых
обвивали их, словно ядовитые гадюки. Израненные, они не могли подняться...
- Дай сюда конец виндзейля! - приказал Гриша Карпенко.
Он сам закинул в отсек парусиновый хобот вентиляции, смотрел сверху вниз,
наблюдая, как все гадючьи ленты газов медленно заползают внутрь трубы. В этом
хаосе борьбы за жизнь корабля послышался знакомый голос фон Галлера, резкий -
словно свист пара из боевой сирены. Срывая с себя горящий китель, он звал:
- Кто может... ко мне! Опять пожар... сюда, сюда!
Через пробоины, через ослабленные швы корпуса, через фильтрацию заклепок "Слава"
медленно насыщалась водой. Корпус линкора наполняли слезы ее, тихие струи ее,
грохочущие водопады ее!
Вода... Черт ее знает, откуда она вообще берется?
В носовых кочегарках вроде бы нет и пробоины. Газы есть, но вахта котельных
машинистов не покинула постов: отравленные, они работают. Вода, вода, вода... Она
собирается на рифленых площадках в мелкие капли, словно пот на теле усталого
человека. Безобидная роса на травчатых узорах металла вдруг разом сливается в
веселые ручьи, плещущие под ногами. Откуда она взялась?
Еще хуже в кормовых кочегарках. Бурный поток уже мечется среди раскаленных
топок. Полуголые кочегары прыгают в грязной воде по колено. Наконец вода
качается на уровне их поясов, поверх ее плавает пузырчатая пемза отработанных
шлаков. Вода подкатывает к топкам, пламя шипит, не желая сдаваться; под
колосниками мертвеют огни. Котлы вскоре становятся взрывоопасны - пора
сбрасывать давление...
Цепочкой (голова одного к ногам другого) по узкой шахте карабкаются по трапам
кочегары. С них течет вода, пропитанная маслами. Одурев от газов, они блюют в
провал шахты, и блевотина товарищей, падая по шахте на нижних, здесь никого не
оскорбляет.
Это - война, это - работа, это - жизнь...
Кочегары еще не знают, что шесть лишних футов осадки уже не пропустят линкор в
Моонзунд, и трап, по которому они ползут сейчас наверх, - это последний их трап
на "Славе".
Время: 12.39 - еще два попадания в "Славу".
Один снаряд угодил в настил брони, кончиком своего рыла раздвинул мощные
путиловские плиты, воткнулся между ними, как нож, поднатужась, прорвался внутрь
и... лопнул, разламывая переборку угольного бункера. Этому снаряду не повезло:
завалы угля погасили ярость его взрыва (он не исполнил своей роли).
Второй снаряд, сокрушив борт, как и первый, вломился как раз в церковную палубу,
обретя простор для разрушения. По дороге ему попалась толпа коленопреклоненных
людей, и снаряд прошелся над ними, как секира, снимая с плеч одну голову за
другой. Судовые образа, освя
...Закладка в соц.сетях
