Жанр: Электронное издание
Moonzund
...отдаю свое последнее распоряжение: всем
частям отступать к Орисарской дамбе и удерживать тет-де-пон, заграждающий
подступы к этой дамбе, после чего... можете переходить в решительное наступление!
Желаю успеха вам, дорогие товарищи...
На случайном миноносце он выбрался в тыловой Гапсаль.
Хороший курортный городок с прекрасным климатом.
Вечером адмирал уже принял горячую грязевую ванну. Показался врачам курорта.
Сердце ему прослушал немец. Нервы он доверил шведу. Ухо-горло-нос осмотрел
еврей. Какой врач скажет человеку, что он абсолютно здоров? Таких врачей не
бывает. А когда их сразу трое, то человеку остается только одно - срочно
заболеть.
И адмирал Свешников серьезно "заболел"...
Оборона всех островов была брошена. Предательски!
Свешников затих в Гапсале - больше о нем ни слуху ни духу. Так, словно этого
адмирала никогда не числилось в казенных списках российского флота. Вишневский
остался комиссаром при несуществующем начальнике. Вот этому матросу с "Дианы" и
выпала честь - оборонять дамбу, ведущую с Эзеля на Моон.
В 1309 году море прорвало топкую перемычку, и от Эзеля отделился большой кусок
земли, ставший самостоятельным островом Мооном. Но древним эстам не понравилось
вмешательство стихии в их личные дела, и там, где море разрушило землю, они
проложили искусственную насыпь. На Мооне много, следов активной былой жизни, в
глинтах немало черепов и мечей, но сейчас жизнь острова замерла в нескольких
деревеньках, тощие коровенки крестьян вяло перетирают на зубах сухонькие
моонские травки... Вся жизнь Моона - на рейде Куйваста, там залечивали легкие
ранения корабли, именно там сходились самые свежие вести с моря.
- Где адмирал Владиславлев? - бушевал Бахирев. - Его бригаде нужно срочно
выслать в море подлодки. Без торпедного, удара по дредноутам из-под воды мы... мы
просто задыхаемся!
Вечером Бахирев созвал совещание флагманов и командиров судов первого ранга. Для
начала адмирал сообщил:
- Не в утешение - ради информации: немцы вывалили мины у Штоппель-Боттенского
буя - нас уже стали запечатывать в Моонзунде, как пауков в банке. Неприятно, но
знайте!
Старк, издерганный горячкой событий, заявил:
- Минная дивизия будет сражаться до конца. Хотя машины у нас истрепаны на
переменных реверсах. Сегодня мои эсминцы не раз уже чиркали днищами по грунту.
Не однажды мы бились о грунт винтами. Появилась, черт побери, опасная вибрация
корпусов... Не понимаю, - закончил Старк, - но команды, которые саботировали
войну, сейчас проявляют чудеса героизма и отваги. Прекрасно воюют!
Начдив-XI кавторанг Пилсудский хмыкнул:
- Как же не понять? Раньше они воевали за царя...
- А теперь, выходит, за Керенского?
В разговор вмешался командир "Славы" Антонов:
- При чем здесь Керенский? Сашку Федоровича они забыли. Они сражаются за какуюто
свою революцию, и я не могу понять - за какую? Одна революция уже была...
Господи, неужели закрутят и вторую? У меня нервы, знаете... второй не вынести!
Бахирев позвонил с "Либавы" в службу лоций.
- Сейчас стемнело, - сказал он. - Вырубайте на каналах и плесах все маяки, все
створные огни и буи...
Угас маяк Папилайд, и Моонзунд погрузился во мрак.
- Кто видел Владиславлева? - снова спросил Бахирев. Флагманы пожимали плечами:
не видели они его!
- Итак, - закрепил разговор Бахирев, - сегодня флот может приписать себе в плюс
недопущение врага на Кассарский плес. Завтра борьба за обладание маневренным
пространством плеса продолжится. Все "новики" - в дело. Канлодки - к бою. В
проливе Соэлозунда затопим пароход "Латвию", загрузив ее предварительно камнями...
Кстати, заградитель "Припять" здесь?
- Есть! - поднялся командир минзага Медведев-2.
- Мины приняли? Завалите пролив Соэлозунда.
- Есть!
Бахирев еще раз, обеспокоенный, оглядел собрание:
- Черт возьми, но куда же провалился Владиславлев с его подлодками? Куда он
делся? Может, напился и спит? Где он спит? Найти и разбудить... Нужны подлодки!
Нужен торпедный удар!
Папилайд мигнул последний раз в черноте Моонзунда, и на катер надвинулась
кромешная тьма. Владиславлев, подняв воротник шинели, сидел под капотом,
воспринимая всем телом удары корпуса о водяные ухабы моря. Дробно стучал мотор.
Катер шел через пустынный канал Моонзунда - прямо на север. Слева проплыл
лесистый Даго, справа пропал берег Эстляндской губернии с ее слабо освещенными
Рогокюлем и Гапсалем, впереди показался остров Борис, а за ним лежала ШтоппельБоттенская
банка.
Дальше не было ничего, кроме моря - открытого моря.
Через Балтику, следуя строго на север, Владиславлев дезертировал, чтобы укрыться
на базе подлодок в Ганга. Берега Финляндии, почти нелюдимы, шумели стройными
лесами. Возле пирсов качались рыбины субмарин, всегда готовых нырнуть в глубину,
ударить врага торпедой и затем всплыть в суровом ненастье моря...
Владиславлев на пирсе резко обернулся.
- Кто идет за мной? - крикнул в испуге.
Ветер донес глухие голоса:
- Мы с "Пантеры"...
- А мы с "Миноги"...
- Это идет "Ягуар"...
Темные тени матросов замерли. Он тронулся дальше, и тени неотступно двинулись за
ним. Владиславлев снова остановился:
- Что вы меня преследуете? Ступайте на подлодки...
- Сейчас пойдем! - И сразу затрещали выстрелы.
Пинками матросы перекатили адмирала до причального среза, и под телом мертвеца
бурно всплеснула вода, обдав подводников холодными брызгами. Матросы разошлись
по лодкам.
Бездействие подводных лодок нуждалось в отмщении!
Немцы раскусили Эзель как орех возле бухты Тага-Лахт, а потом два клыка
мотопехоты вонзились в тело острова, и кровь брызнула двумя струями - в
направлении к Орисару (чтобы отсечь русским отступление на Моон через дамбу) и
на Аренсбург (чтобы отрезать полуостров Сворбе, где до времени затаилась
страшная для Гохзеефлотте угроза батарей Цереля).
Ночью стал усиливаться ветер. К трем часам он достиг четырех баллов. А к
рассвету уже забирал под девять. Это был зюйд - ровный и устойчивый, который
тянул через Моонзунд, как через вытяжную трубу. Над Кассарским плесом летела
сочная лохматая пена, и в ней кувыркались корабли русской брандвахты.
"Забияка" и "Гром" - два дерзновенных.
Революция оставалась в опасности!
Линкоры "Слава" и "Гражданин" были подняты среди ночи по тревоге... Что случилось?
Ничего страшного - митинг.
На барбете аэропушки выступал комиссар Вишневский:
- Революция в опасности... Линейные, помогите!
Команды строились во фронт, выкликали охотников. Витька Скрипов видел, как
шагнули вперед его соседи по кубрику, большевики-сигнальщики, и он ступил за
ними.
- Давай я тоже пойду, - сказал юнга.
Вот его и взяли в десант, а всех других сигнальщиков затолкали обратно в строй.
Старший офицер фон Галлер крикнул:
- Сигнальные, без шуму! Пусть юнга идет на берег один, а если и вы уйдете в
десант, то кому вахту нести на мостике?
По железным трапам, бряцая прикладами, шли матросы-линейщики. На черных водах
качало паровые баркасы, плыли стоя, плечо к плечу, через Малый Зунд - к дамбе, и
Эзель засвечивал им слева, весь в ярких вспышках боев, весь в трескотне
минометов...
Дамба, - так вот ты какая! Глянув на нее, Витька только сейчас понял, что такое
дамба. Вишневский показывал во тьму:
- Светится вдали огонек - это пост Орисар на Эзеле, там уже немцы кудахтают.
Самокатчики слева, за тет-де-поном. Ихние мотоциклисты уже заскакивали на дамбу.
Хотели нас на испуг взять. Навоняли тут, натрещали, а не прошли...
Витька Скрипов нечаянно сложил стихи:
Цыкал, цыкал мотоцикл,
Не доцыкал и уцыкал!
- Ты у нас вроде Пушкина, - похвалил его комиссар... Задача была понятна: сбить
врага с предмостного укрепления.
- По-олу-ундра! Даешь дамбу...
В черной ночи - как большие черные кошки. Неслись!
Витька мчался за ними - вприскок. Дамба кончилась. С хрустом рвались штаны о
цепкие прутья кустарников, оголенных к осени. Прямо в лицо крошил темноту
пулемет. Немцы, не выдержав натиска, растаяли в ночи, оставив матросам пять
мотоциклов. "Линейщики" заняли тет-де-пон, ведущий на дамбу с Эзеля, а из
темени, со стороны Моона, сердито фырча, подошли броневики в подкрепление.
На рассвете возле дамбы заполоскало лентами и клешами - линкоры сбросили еще
один десант. Матросам безо всякого слюнтяйства было объявлено, чтобы стояли
насмерть. Стоять до тех пор, пока из Ревеля не подойдет "батальон смерти
революционной Балтики".
- Он уже формируется. Ждать недолго...
Начинался день. Второй день битвы за Моонзунд.
Еще не рассвело, когда из Аренсбурга вышли в разведку, чтобы обшарить Рижский
залив, два "новика" - "Автроил" и "Лейтенант Ильин". Сильный свежак, дувший
навстречу, сломал на "Ильине" фор-стеньгу, порвал антенны. Эсминцы - под флагом
Зеленого-3 - развернулись на остров Руну/ где обычно проживали 700 шведских
семей, нелюдимых и замкнутых, сидевших на картошке и салаке, но копивших деньгу.
Навстречу эсминцам с Руну взлетели два германских самолета, и стало ясно, что
остров уже захвачен врагом.
От Руну Зеленый-3 направил корабли к мысу Домеснес, но там ничего не обнаружили,
и в 11.15 они бросили якоря на рейде Аренсбурга. От берега к ним сразу стали
подруливать по воде гидросамолеты. Заглушив моторы, аэропланы легкими поплавками
качались на пологой зыби возле самых бортов эсминцев.
- Аренсбург брошен, - доложили летчики. - А мы улетаем сейчас на Куйваст...
Драпаем дальше - от самого Кильконда!
Моторы взревели: шесть аппаратов нехотя расстались с водой и разом окунулись в
стихию воздуха. Город уже помертвел, захлопнув ставни домов. Одинокий лейтенант
флота, весь в ожогах и копоти, с глазами почти безумными, докладывал Зеленому-3:
- Жгу и взрываю все, что можно. Осталось рвануть электростанцию и
автомастерские... Помогите мне!
Матросы с эсминцев помогли ему в разрушительной работе. Сыпали в море крупу и
муку со складов, лили с пристаней подсолнечное масло из бочек, поджигали ангары
и казармы. Топорами изрубили городской телефонный коммутатор, безжалостно
оборвали все провода. Миноносцы приняли на борт последних инженеров и
интендантов, забрали иностранных подданных и отошли на Куйваст. С этого момента,
как дымы их погасли за горизонтом, судьба Цереля уже покатилась в пропасть
трагедии...
Отход миноносцев из Аренсбурга был неоправдан и тактически: ведь немцы еще не
взяли города. Уйти можно было и позже: толкни на мостиках рукояти телеграфов - и
пошли!
Дороги отступления! О них всегда тяжело писать...
Масса смятенных людей, запутанных слухами и враждебными наговорами, валила через
Эзель - к дамбе, на Орисар. По обочинам торчали брошенные двуколки, снарядные
фуры, иногда пушки и даже броневики. На телегах ехали с домашним скарбом женщины
с детишками - в гарнизоне Эзеля многие переженились на эстонках, немало было и
семей, выписанных из России. Лошадей загоняли до такой степени, что они, бедные,
уже не могли двигаться. Рассупоненные, они стояли, низко опустив головы, на том
месте, где их оставили. Посреди дороги горел грузовик, ветер раздувал из его
кузова обгорелые бумаги какой-то канцелярии. В толпе отступающих заметно
выделялись данковцы, козельцы и мосальцы: не стыдясь честного народа, эти полки
в открытую тащили белые флаги, и кто кричал им: "Позор!", а кто и одобрял;
"Правильно!"
Не было начальника - не было человека с сильной волей, который бы с презрением
поднялся надо всеми и сказал: "Хватит! Командую здесь я, а кто не подчинится -
тот слопает пулю..." Правда, находились офицеры и матросы, которые уговаривали не
бросать оружия, призывали построиться и быть готовыми к бою. Но они только
уговаривали, а надо было жестко распоряжаться. Иногда возникали ложные тревоги:
"Немцы!" - и лодки заворачивали в лес, опрокидывались телеги со скарбом, ржали
беспомощные кони, сыпались из фур снаряды в канаву, плакали дети, а жены в этой
суматохе теряли своих мужей. Начиналась беспорядочная пальба, при которой
убивали друг друга слепо и зверино, с потухшими взорами... Сколько в этой толпе
было германских агентов! Сверху отступающих и беженцев не раз поливали огнем
пулеметов германские "фоккеры". Иногда же самолеты врага начинали забрасывать
людей сверкающим дождем нарядных и вкусных конфет.
- Не ешьте... не давайте детям! Конфеты отравлены...
Доводы разума подействовали, и конфеты хрустели под ногами, такие красивые,
такие вкусные. Потом самолеты стали раскидывать на путях отхода к Орисару
головки крепкого душистого чесноку. Люди охотно ели чеснок, ибо это дар природы
- не фабричное производство, и не знали того, что немцы насытили чеснок
холерными бациллами. Голодные дети просили у матерей конфетку...
А за несколько верст от Орисара толпа застряла как вкопанная: ни вперед, ни
назад. Слышалась стрельба. Легкой рысцой, запаренные и полураздетые, пробежали
куда-то пограничники. Несколько штабных автомобилей развернулись обратно на
Аренсбург (кажется, поехали сдаваться в плен). Пошел дождь. Стало сумрачно, как
ночью. Из-за леса взлетали немецкие ракеты. Они фукали дымом и трещали то слева,
то справа, сзади и спереди, отчего казалось, что спасения уже нет: окружены!
Горел на опушке сарай с сеном, бежали лошади, волоча под брюхом сбитые седла. В
колонне не сразу поняли, что идет бой. Он возник стихийно, и люди бились, чтобы
проломиться на Орисар. Матросы отбирали оружие у трусов, спешили в сражение. Из
боя их выносили обратно в колонну - простреленных насквозь, иногда уже мертвых,
клали на землю и тут же забывали о них.
- В атаку! В атаку! - призывали смелые робких.
Колонна прорвалась через немецкий заслон, но перед самой дамбой ее опять словно
врыли в землю: ни вперед, ни назад. Моон уже виднелся за взвихренным от ветра
Малым Зундом, но...
- Не пущають! - визгливо кричали данковцы.
- Кто не пущает?
- Матросы держат.
- Ломи их... Кирюха, не выдавай! - надрывались козельцы.
В этот гвалт въехал на рыжей кобыле, мокрой от дождя, сам мокрый, хоть выжимай
его, комиссар Балтфлота - Вишневский.
- На дамбу пропущу только женщин с детьми. Но, если хоть одну белую тряпку
увижу, всех перекалечу... здесь же! Данковцы орали, что поднимут его на штыки.
- Попробуй, - перегибался с седла комиссар. - Ты меня приколешь, а... линкоры
видел? Они за мою шкуру тебя из "кастрюлек" своих под орех разделают. Где оружие
твое, паразит? Бросил?
И рыжая кобыла комиссара перла грудью, давя и топча. Над папахами козельцов и
мосальцев Вишневский потрясал кукишем:
- Вот вам всем дамба! Воевать надо, сволочи...
На Орисаре, возле пулеметов, сидели матросы-линейщики. Витька Скрипов, освоясь и
гордясь, похаживал с винтовкой, грозя:
- Ну, куда прешься? Осади назад... дамба закрыта! Среда людей, заламывая руки,
бродила молодая женщина:
- Кто видел моего мужа? Он с ребенком... прапорщик Леша Романов, худенький такой...
шинель еще у него без хлястика.
Отступающим объявили, что корабли брать их не будут.
Из Менто фон Кнюпфер позвонил на Церель - Артеньеву:
- Аренсбург оставлен. Эсминцы отошли. Подумайте об этом.
И бросил трубку. Напрасно Сергей Николаевич крутил ручку зуммера, вызывая штаб
обороны Сворбе, - фон Кнюпфер не отвечал. Плюнул в душу и замолк... Скалкин
переломил бескозырку пополам, словно лепешку, сунул ее за отворот бушлата.
- А над Менто уже белый флаг, - сказал тихо.
Они пошли на митинг. По рельсам ползал маневровый паровозик, который обслуживал
подвоз к батареям погребных зарядов. Машинист высунулся в окно будки, крикнул
Артеньеву:
- Я вольнонаемный... на што мне погибать с вами?
Митинг начался страшно: по соседству с красным знаменем революции мерзавцы уже
развернули белые флаги.
- Не совладать! - кричали они. - Сдаваться надо...
Скалкин сказал Артеньеву:
- Буду ломать гадов, правда за нами... Товарищи! - обратился он к прислугам
батарей. - Вы, сорок третья, и вы, сорок четвертая. Правда за нами, и вот она,
правда, поганее которой не выдумать, но зато... зато это правда: Церель отрезан!
Вечером немец, уже сядет в Аренсбурге и покажет нам кулак с тыла. А наши батареи
обратных директрис не имеют, пушки наши глядят только в Ирбены... Не хочу говорить
о долге. О нем еще при царе Горохе немало сказано. О совести говорить стану.
Совесть, товарищи, это тебе не шлынды-брынды! С нею, братцы, жить и умирать. У
кого глаза бесстыжие, тот пускай свои портянки заберет и уходит. А у кого
совесть чистая, пусть встает под наше красное знамя...
Артеньев, подавая пример, шагнул первым под красное знамя, за спиной офицера
ветер раскачивал Ирбены, старлейт вчеканил подошвы в серый бетон бастионов, и
под раскатом калибра в двенадцать всесокрушающих дюймов он понял, что стоит
прочно. Никто его отсюда не собьет, а вокруг него собирались другие:
- Стоять насмерть! До последнего снаряда...
После митинга Артеньев сказал комиссару:
- Послушай, что я написал для передачи адмиралу Старку: "Гарнизон Цереля просит
прислать несколько миноносцев. Когда снаряды, у нас кончатся, нам предстоит
спасаться морем..." Добавишь?
- Нечего добавлять. Правильно. Отправляйте...
С рейда Куйваста корабли дружески радировали на Церель:
ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ, БУДЬТЕ СТОЙКИ ДО ПОСЛЕДНЕГО, МЫ С ВАМИ. НАДЕЙТЕСЬ НА НАШУ
ПОМОЩЬ. БРАТЬЯ.
- Флот не предаст, - заулыбался Скалкин. - Дышать легче...
Артеньев с комиссаром сработались как две шестеренки, которые, цепляясь зубьями
одна за другую, прокручивают механизм. Никаких конфликтов, даже мелочных, между
ними не возникало. Да и какие могут быть разногласия у людей, решивших вместе
погибнуть?
Скалкин с уважением говорил Артеньеву:
- Вот ты человек - не болтаешь, а делаешь... Все бы так!
Среди дня он с охотниками пробрался до самого перешейка Сворбе, чтобы выяснить,
чем там пахнет от Аренсбурга. Их ждала новость: одна рота Каргопольского полка
заняла перешеек, чтобы ограждать от немцев Церель с тыла. Ротой командовал
контуженный, наполовину оглохший поручик. Заикаясь, он искренне выпалил перед
батарейцами:
- Кля-не-немся - мы не уйдем, пока всех нас не выбьют до-до одного! Де-держите
связь: в случае чего пусть ваш Церель лупит прямо по перешейку - мы принимаем
огонь на себя.
Скалкин крепко обнял геройского заику.
- Милый ты мой, - сказал он ему с чувством, - тобой любоваться можно. А только
убивать вас мы не способны.
- Бейте по нам без жалости: все равно уж пропадать!
Обратных директрис на Цереле не предусмотрено.
Фон Кнюпфер молчал весь день, словно сдох.
Но вот что достойно особого внимания: 107-я пехотная дивизия, под командованием
генерала Иванова, вообще никуда не ушла.
Ни к Сворбе, ни к Орисару!
Эзельские леса наполнялись грохотом боев - это в глубине острова беспощадно
сражалась с врагом 107-я дивизия.
Честь ей и слава!
Кассары разгулялись сегодня - эсминцы захлестывало. За ночь они добрали нефти в
свои трюмные ямы. Воздушные лифты заранее подали на орудия пристрелочные
снаряды. Теперь эсминцы шли торжественно и гневно, обмытые мыльною пеной шторма.
"Гражданин" бросил якоря возле Шильдау. Таясь за тенью Моона, он покрывал
главным калибром пространство Кассар и пролив Малый Зунд, не допуская врага с
моря до дамбы.
Одномачтовые тральщики немцев, дымя из высоченных и тонких карандашей труб,
старательно ползали через Соэлозунд, выскребывая случайные мины. "Гром" с
дистанции в 55 кабельтовых стал бить по ним. Семенчук, прильнув к панораме
дальномера, отчетливо видел, как началась беготня матросов на палубах
тральщиков, как близкие всплески обрушились на их мостики.
Командир "Грома" - Ваксмут - крикнул ему снизу:
- Осмотрись за Памерортом!
Семенчук погнал дальномер в развороте. Был виден гибнущий тральщик: от него
разметало черную угольную пыль, а столб дыма напоминал бокал - с узкой ножкой
внизу, расширенный кверху В хрустальные кристаллы оптики, за которыми колебалась
сизая мгла ненастья, медленно въехал бронированный борт германского крейсера,
укрывавшегося за мысом Памерорт.
- Трехтрубный типа "Грауденц", - доложил Семенчук.
- Руби до него дистанцию, - велел с мостика Севастьянов...
Старший артиллерист Севастьянов трудился на автомате ПУАО, и сверху Семенчук
видел его юношеский затылок, весь мокрый от брызг, с вихрами давно не стриженных
волос. Дуэль началась невыгодно для эсминцев: броня крейсера не пропускала
снаряды, а сам "Грауденц" давал отличные, накрытия. Семенчук невольно сжался под
свистом осколков. Что-то стегануло его по спине, словно розгой, и он боялся
подумать, что ранен. Но это сбило на "Громе" радиосеть - гальванера выстегало
сзади разорванной антенной.
"Изяслав" и "Самсон" проходили в отдалении, еще не различая цели, по которой бил
"Гром". Из туманной проседи вывернулся решительный "Константин", тоже ввязался в
дуэль с крейсером. За мелкой сеткой дождя пропадали берега Эзеля и Даго,
моросистые шквалы сбивали наводку эсминцев. Адмирал Старк велел выходить из огня
по способности и вставать на якоря - тоже по способности. Минная дивизия
исполнила разворот при бортовой качке и, переменив курс, подверглась
оглушительной - килевой, от которой гудели сочленения их узких корпусов.
"Новики" кувыркались в мутных кассарских водах. На палубах перекатывались
расстрелянные гильзы унитарных патронов. Комендоры - ноги циркулем! - заботливо
укрывали замки орудий чехлами. Прицелы захлестывало водой, дождь бил в лицо...
Ничего страшного: все как положено!
Адмирал Старк объявил по дивизии: "Командам обедать!" Обед в этот день на
"Громе" был непохож на обычные. Даже наружная вахта, продрогшая на знобящих
ветрах, вниз не спускалась. Офицеры тоже не пошли в кают-компанию. Вся команда
глотала порции возле боевых постов. Жир от мяса замерзал по краям мисок, ели
наспех, не прожевывая кусков, над ними кричали чайки, ловя из воды отброшенные
за борт корки хлеба.
Разговоры слышались только одни:
- Кассары бы удержать, а то худо станется.
- Сегодня еще тихо, завтра жди - попрутся.
- Тральщики-то у них работают - как цветы собирают.
- "Припять" уже мины взяла: пойдет ставить.
- Завалим проход к Кассарам - не пройдут...
Настроение было бодрое. За кассарскими туманами чудились лучезарные рассветы над
родиной. Пятнадцать большевиков в команде "Грома" - это не пустяк по тем
временам: за ними - все! Подбор офицеров прекрасный, и командир выборный. В
основном - молодежь (на миноносцах старики не выдерживают: слишком тревожная
жизнь, в непрестанной качке, в разных передрягах, в хроническом недосыпе, в
сыром белье).
Со звоном отлетела миска комендора, он с руганью бросился к аэропушке,
разворачивая ее в безглазое небо.
- Дурень! - остановили его. - Да это наш летит...
Поплавки гидросамолета казались поджатыми, как лапы у гуся в полете. Шумно
рассекая воздух над мостиками эсминцев, он устремился в сторону Эзеля, а из
мотора его била струя дыма.
Прокофьев-Северский тянул машину изо всех сил. Сегодня он на перелете от
Аренсбурга свалил одного немца, а сейчас его над Серро обстрелял дирижабль,
которого лейтенант не заметил среди низких облаков. В моторе - огонь, и вообще
непонятно, как он сядет. Может, лучше плюхнуться на воду? Когда под ним
зазеленело хвойными рощами Эзеля, он понял: "Сейчас рухну..." Пламя уже коснулось
его лица, он отбивался от огня перчаткой, как от злой собаки. Верхушки сосен
хлобыстнули самолет по фюзеляжу. Впереди - шоссе, удобное для посадки. Но тут
поплавки, словно крючки, зацепили за провода электролинии, и гидроплан (хвостом
вперед) упал в лес, круша и сминая молодые побеги елочек...
Жив! - это первое. Второе дело - выбраться из обломков. Задрав штанину, он
подтянул протез. Хромая, обошел самолет, выдернул из кабины авиапулемет. Взял
два пенала с патронами, прикинул в уме - сколько ему шагать. Сковырнулся он гдето
за Памерортом, - значит, до Куйваста верст сорок, не меньше. Протез скрипел,
как несмазанная телега. Культя, конечно, скоро будет в крови. Но... Не пропадать
же здесь!
На дороге он встретил человек сорок немцев. Это не самокатчики, которые нахально
несутся вперед - только вперед, чтобы наделать паники. Это немцы из десанта,
который сливается из трюмов - кораблей на Эзель, словно жидкость из бездонного
чана... Прокофьев-Северский: лег за камнями и короткими очередями согнал немцев с
дороги.
- Вот так с ними надо! - сказал, поднимаясь в рост.
Пошел дальше, думая о своей культе, которая с болью ерзала в ямке протеза. Врачи
ему говорили: отнимем ногу и выше, если не станете беречь себя. Выше - это еще
сантиметров десять. Под самый пах! Тогда не полетаешь... Всю дорогу отважный
летчик отбивался пулеметом от немцев, и про него можно смело сказать, что он
прошел через весь Эзель с боями.
В одном эстонском хуторе он заглянул в дом:
- Эй, бабка! Дай масла... только не пугайся.
Сливочным маслом густо смазал шарниры протеза. Уронил голову на доски стола.
Нет, только не спать. И пошел дальше. У него осталось еще полпенала патронов.
Пулемет натер плечо, лейтенант перехватил его в руку, как тяжелую дубину. Каждый
шаг - боль, которая от культи въедается в сердце. Мягок мох на полянах, сладки
ветреные грезы на опушках, хорошо голове полежать на ворохе шуршащих листьев...
"Нет! Не усну". Вечером он подошел к Орисарской дамбе - в самую заваруху паники,
в самое позорище.
Комиссару Вишневскому он сказал на переправе:
- А меня ты пропустишь. Мне в Ревель. За новым самолетом.
И такая была убежденность в этом человеке, истомленном страданием и болью, что
Вишневский велел матросам:
- Подсадите его в машину - это наш!
В автомобиле он уснул. А дальше - как по графику: миноносец "Эмир Бухарский",
спешащий в Гапсаль на переборку машин, затем был вечерний пустой поезд на
Ревель, и он выспался в вагоне. С ревельского аэродрома Прокофьев-Северский
пригнал новый самолет, а утром его видели снова - парящим над Моонзундом...
Ну, разве можно таких людей победить?
Упругий ветер летел с зюйда - не по-южному леденящий. Адмирал Бахирев сказал:
- Пришла пора топить суда на канале Соэлозунда. Когда выйдет из Рогокюля
"Латвия"? А что там с минзагом "Припятью"?..
Людски
...Закладка в соц.сетях
