Жанр: Электронное издание
Moonzund
...щенные еще Иоанном Кронштадтским, политые золотом
доброхотных жертвователей, разлетелись в труху. Снаряд врезался в икону Николыугодника,
прямая обязанность которого - беречь всех плавающих по зыбким водам.
Но от самого Николы тоже ничего не осталось...
Карпенко очнулся от грохота этих взрывов.
- Что там, наверху? - спросил он матросов.
- Порядок полный! Вот только в "Баяна" еще ни штуки не закатали. А по
"Гражданину" тоже врезали, но старик еще держится. Два эсминца по приказу
Бахирева отошли...
Лейтенанта стали пихать к трапу на верхний дек:
- На перевязку... Ей-ей, хватит уже!
- Я же не ранен... я... товарищи... не надо!
- Это тебе так кажется. Иди до лазарета...
На верхнюю палубу страшно глянуть: тысячи уродливых осколков, еще горячих,
захламляли линкор, как улицу, которую забросали камнями. Карпенко спустился в
кормовой лазарет, и его сразу же отшибло назад, словно от помойной ямы... В навале
изуродованных тел, живых и стонущих, бродили окровавленные, как мясники,
матросы-санитары, выдергивая под нож хирурга то одного, то другого. А врач Лепин
внаклонку стоял посреди отсека. Сзади его, контуженного, держали два здоровенных
матроса. Почти повиснув на их руках, часто теряя сознание, врач перевязывал
раненых.
"Ну, здесь не до меня", - решил Гриша Карпенко и пошел обратно в каземат,
спотыкаясь об осколки. Вторая башня лейтенанта Иванова еще сражалась. Упругий
ветер толкал лейтенанта в спину, идти было приятно и дышалось ветром легко... Он
свалился посреди осколков с блаженной улыбкой на губах.
Бой продолжался. Уже третий час.
Бахирев с мостика "Баяна" видел все. Конечно, еще одно попадание в "Славу", и
начнется агония линкора. Цусимы не получилось: русские корабли выстояли. Мало
того, два дряхлых линейщика еще как следует намяли немцам бока...
"Баян" дал радио по всем кораблям: отойти!
Трепетные флаги бились на мачтах крейсера:
МОРСКИЕ СИЛЫ РИЖСКОГО ЗАЛИВА, ОТОЙТИ.
Немецкие дредноуты перенесли весь огонь на флагман.
Издалека они накрывали его, бросая в "Баяна" сначала по три, а потом залпируя по
пять снарядов главных калибров. Искушение выскочить из "вилок" было слишком
велико. Но... нельзя уходить крейсеру. Сначала пусть пройдут линкоры. "Гражданин",
додымливая остатками пожара, медленно втягивал свое тело в коридор канала. За
ним тащилась "Слава", осев в море глубоко ниже ватерлинии, и сердца баянцев
щемило при виде ее бортов в черных ожогах и пробоинах.
- Прошли, - сказал Бахирев. - Теперь можем и мы...
Тимирев едва успел поставить крейсер на 15 узлов, как под мостик "Баяну",
разорвав с десяток шпангоутов, врезался вражеский снаряд. Яркое пламя вспыхнуло
в носу крейсера - начинался пожар. На мостик флагмана дунуло шквалом огня. Вахта
закрывалась руками. Лица сигнальщиков и рулевых потрескались от жара. Мертвых
они оставили в огне, не удалось спасти и всех раненых. Над головами людей сами
по себе в пепел рассыпались флаги...
Тимирев доложил Бахиреву:
- Огонь уже возле погребов. В худшем случае - сейчас полетим на воздуси. Самый
лучший вариант - спечемся, как яйца в печке.
- Затопите погреба через спринклеры, - сказал адмирал.
Погреба затопили, чтобы спасти крейсер от взрыва.
"Баян" осел в воду носом на целых 26 футов, и тогда распахнулась дверь
штурманской рубки. Закрываясь локтями от нестерпимого жара, появился на мостике
баянский штурман Ухов.
- Мудрецы! - крикнул он. - Одним поворотом на спринклеры вы сами, своими руками
погубили наш славный крейсер...
- Костя, - сказал Тимирев, - что ты говоришь?
- Соображать надо, черт побери... Вы посадили "Баян" на двадцать шесть футов, а
глубина в Моонзунде лишь на полфута больше...
Полфута - это 15 сантиметров. Но ведь дно канала - не гладкая доска. А если там
есть возвышения? Если ковши землечерпалок не догребли грунт до нормы? Если
схалтурили? Что тогда?
- Выхода нет, - ответил Бахирев. - Не взрываться же нам было! В конце концов,
поползем на брюхе...
Слева по борту - Моон, справа - остров Вердер.
Прямо по курсу - канал, и виден вдалеке Шильдау.
Огонь противника ослабевал в частых недолетах, германские дредноуты отворачивали
прочь от рейда Куйваста.
Три русских корабля, не побежденные эскадрой, вышли на створ канала...
Под килем "Баяна" оставалось полфута воды.
А под килем "Славы" уже ничего не оставалось.
- А что с этим мальчишкой? - спросил комиссар Тупиков. - Почему он молчит?.. Нука,
слазайте кто-нибудь.
- Я полезу, - сказал Городничий и шагнул к мачте.
Когда человеку за сорок, романтика высоты ему уже ни к чему (он уже
отвосторгался, уже отликовал). Городничий лез по скобам, стараясь не смотреть
вниз. Рядом с ним поднимались к небу струи дыма. Самые последние скобы трапа
чуть не вывернулись из рук старшины. Отчего они скользкие? В крови...
Яркими брызгами кровь орошала брезентовый обвод марса.
Городничий спустился обратно на мостик.
- Андрюшка, мне его не снять, - доложил он комиссару, подавленный. - Мальчишка
еще живой... ты бы видел, что с ним... Лапу начисто оторвало. Весь в крови...
Отмахался, бедняга, флажками!
- Надо снять, - жестко приказал Тупиков.
- Как снять?
- Не знаю. Но снять надо.
Из рубки донесся глуховатый голос каперанга Антонова:
- Сжигайте документы. Уже спешат миноносцы...
- Слышал? - спросил комиссар старшину. - Сейчас начнут нашу бражку снимать
миноносцы. Мертвых оставляем на "Славе". Но всех раненых берем... Взять юнгу с
фор-марса!
Городничий в растерянности обратился к вахте своей:
- Хорошо быть собакой: она берет щенка в зубы...
Растолкав всех товарищей, сигнальщик Балясин шагнул к скобам трапа, уводящего
под небеса.
- Куда ты? - пытались удержать его. - Хоть веревку возьми.
- Не надо. Буду снимать пацана.
- Как?
- Как собака, - ответил Балясин...
Длинным стеблем росла перед ним фок-мачта, а на самом верху ее - красным цветком
колебался фор-марс "Славы".
"Баян" вошел в канал и сразу погрузил свои винты прямо в вязкое тесто грунтовых
илов. Вот оно - началось!
Сколько было на крейсере глаз - все на штурмана.
Сколько было сердец - все обратились к нему. Константин Сергеевич Ухов[Note30 -
К. С. Ухов - в советское время профессор, автор широко известных трудов по
навигации; по учебникам Ухова училось не одно поколение советских моряковсудоводителей.]
взялся за невозможное. "Баян" не плыл - "Баян" переползал днищем
через канал.
Одна ничтожная ошибка - и наступит конец...
- Лево, - говорит Ухов на руль, и никто на крейсере не осмелился бы его
поправить. - Чуть-чуть лево... Право клади!
Рулевой старшина Попелюшко двигал штурвал с такой осторожностью, с какой химики
передвигают реторты с гремучей ртутью. Семь лет человек отстоял за рулем
крейсера, и стал не рулевым, а... ювелиром! Читатель, подумай сам: ведь "Баян"
трещал в огне, весь закутанный дымом, Попелюшко вел крейсер через канал и не
видел канала. Вслепую вел крейсер и штурман Ухов...
- Молодец, - сказал Ухов рулевому. - Держи пока прямо.
"Баян" словно катился по незримым рельсам высокого мастерства. Винты крейсера
работали, как мешалки в квашне с жидким тестом. Упорство машин вращало их в
бурой жидкости грунта, - и крейсер медленно, но упрямо полз, полз, полз...
К жизни! В Балтику! В революцию!
Однажды сели.
- Кажется, прочно...
И сколько было людей на палубе, все свесились за борт.
Корма "Баяна" отбрасывала назад каскады взбаламученной грязи. В дыму неистово
содрогался горячий от огня корпус крейсера. За борт швырнули спасательный круг,
и он долго стоял на одном месте. Потом вдруг его понесло назад.
- Взяли! - раздались крики. - Ура нашему штурману... Канал уже кончался. "Баян"
был спасен.
- "Славы" же нам не спасти, - сказал Бахирев и позвал сигнального старшину: -
Передай отмашкою на Антонова: сесть на грунт в канале и взорваться!
Корабли - как и люди. Рождением своим приносят радость и поселяют в сердце
печаль своей гибелью. Редко они доживают свой век на почетном приколе гаваней,
словно на заслуженной пенсии, - чаще их поглощает огонь или пучина.
Рождение кораблей всегда торжественно. Подобно плоду, созревающему в потемках
материнского лона, зреют корабли в жестких конструкциях заводских эллингов. От
киля (от спинного хребта) начинается их тревожная жизнь. "Слава" тоже, еще
младенцем, долго кормилась от груди России, лежа на железных пеленках стапелей.
Потом линкор столкнули с берега - и Нева, как ласковая повитуха, обмыла ее в
своих прохладных водах. Сколько было высказано надежд и тостов, сколько разбито
бутылок с шампанским!..
Рожденная в 1903 году, "Слава" умирала в 1917 году.
Краток век корабельный, а сколько прожито...
Карпенко очнулся и увидел, как проносит над ним задымленные флотом облака.
Лейтенант лежал на рельсах эсминца, а вокруг стонали, хрипели и бились в агонии
сваленные на палубу люди.
- Где я? - спросил он, силясь подняться с рельсов.
- Мы уже на "Эмире Бухарском"...
Гриша перевел взгляд и увидел врача со "Славы" - Лепина; два матроса по-прежнему
держали его на своих руках, а врач на весу бинтовал руку сигнального юнги
Скрипова... Облака летели стремительно, низко лежащие над водой. "Эмир Бухарский",
выгодно используя волну, шел на килевой качке, чтобы не вынесло за борт раненых.
Левее него, размашисто рассекая воду, проходил "Туркменец Ставропольский", а
мористее угадывался силуэт "Донского казака". По каналу тащились на отходе
минзаги. Карпенко заметил, как из-под кормы "Припяти" торопливо выпадали в море
круглые молчаливые уродцы - новорожденные мины. Стало ясно: враг не пройдет.
Попутно русские эсминцы разрушали навигационные вехи и знаки. "Эмир Бухарский"
несся, уставив свои пушки в воду. Палуба его вздрагивала от выстрелов.
Драгоценные линзы Ферреля на маяках разбивались вдребезги. Как саданут по фонарю
буя - только брызги летят! В крутом набеге форштевней эсминцы топили вехи...
Порядок был образцовый. Поразительный отход!
Далеко впереди эсминцев был виден громадный пожар.
Это уходил горящий крейсер "Баян"...
- А где же наша "Слава"? - спросил Карпенко.
- "Слава" приказала всем нам долго жить.
Все корабли уже прошли через канал, только "Слава" осталась у входа в него.
Несколько человек не покинули линкора, чтобы завершить последний маневр корабля.
- Лево на борт, круче! Полный вперед! - приказал Антонов.
На полном разбеге машин "Слава" покатилась корпусом влево, и со страшной силой
линкор врезался в грунт.
- Поджигай фитили, - велел комиссар Тупиков.
Каперанг Антонов закинул чехлом боевой телеграф:
- Пока огонь доберется до погребов, мы успеем проститься...
Они стали прощаться с кораблем. Командир и комиссар - новейшее сочетание
корабельной власти. Последний раз отворялись перед ними обожженные двери, в
последний раз гремели под ними разрушенные трапы. Лучи фонарей вырывали из мрака
отсеков изломы рваного железа. Виделись им вздутые давлением газов переборки, за
которыми все уничтожено. Из лебединых шей переговорных труб обильными струями,
журча, выбегала вода... Соленая!
Всюду лежали мертвые. Обожженные. Обваренные кипятком.
- Но раненых не видать. Кажется, забрали всех.
- Посмотрите вот этого, комиссар. Он шевельнулся.
- Нет. Это так. Покойник...
С шипением бежали по фитилям огни, быстро минуя люки и горловины, добираясь до
гремучей ярости минных и артиллерийских погребов. Антонов - сквозь слезы -
глянул на часы:
- У нас осталось еще семь минут. Мы успеем.
- Вы только не плачьте, - посочувствовал ему комиссар.
- Я не буду...
Только в провизионке они застали живого баталера. Скинув форменку, весь в
усердном поту, баталер открывал консервы. Перед ним высилась уже целая гора
распечатанных банок с мясом, куриным и говяжьим, с крольчатиной и зайчатиной, с
рыбой и вареньями.
- Шестьсот сорок восьмая банка! - сообщил он в радостном обалдении. - А гостей я
назвал целую тыщу... Я спешу. Не мешайте. Осталось открыть еще триста пятьдесят
две банки...
Под бортом линкора взвыла сирена "Сторожевого", который требовал, чтобы
поторопились. Последним сошел с корабля, как и положено, его командир - каперанг
Антонов:
- Отходите теперь на полных - сейчас рванет!
"Туркменец Ставропольский", когда погреба отгремели, добил "Славу" своими
торпедами... Сохранился рапорт о виденном:
"...корма, совершенно разрушенная, имела вид отделившейся от корабля части. На
грот-мачте не было ни стеньги, ни гафеля; там, где находились офицерские каюты,
бушевал пожар, причем из пламени, достигавшего марсов, все время вырывались
вспышки..."
Разрушаясь во взрывах, "Слава" ложилась на грунт Моонзунда, закрывая для немцев
канал своим умирающим телом. Она закрывала сейчас фарватер - от Петрограда, от
России, от Революции...
Вечная ей память!
Транспорта "Покой" и "Глаголъ" тоже получили приказ:
- Открыть кингстоны - топиться на фарватере! Враг не пройдет, через Моонзунд;
кингстоны обреченных кораблей еще не успели напиться из моря досыта, как
эсминцы, стали всаживать в транспорта снаряды, чтобы они тонули вернее... Враг не
пройдет!
Волновало команды одно:
- А как наши дела на Кассарах?
Радисты - всегда в курсе событий - утешали:
- Ой, что там было сегодня! Но немца не пропустили...
Сразу отлегло от сердец: спасибо Минной дивизии, спасибо крейсерам "Диане" и
"Адмиралу Макарову", - они сдержали бешеный натиск Гохзеефлотте, дорога в
Балтику оставалась открытой. Теперь, подобно гончим, нюхающим ветер, эсминцы
рыскали вдоль побережья Моона, подбирая людей со шлюпок. У спасенных спрашивали:
- А что на Орисарской дамбе?
- "Батальон смерти" верен клятве - держит дамбу...
Но к вечеру матросы дамбу взорвали и, унося на себе раненых, отступили к
пристаням Куйваста, где уже не качалось ни одного корабля. Немцы вступили на
Моон, гарнизон острова складывал оружие.
- Нас флотские предали! Удрали на кораблях своих...
"Батальон смерти", прижатый к воде, не сдавался. Матросы знали о битве линкоров,
знали, что эскадра ушла на север. Но они не верили, что флот Балтики, ставший
большевистским, способен предать их. Смертники держались на пристанях. Иногда
так держались, что ноги бойцов уже болтались над водой куйвастского рейда. Но
они не сдавались, и сбросить их в море немцы не могли.
Оба израненные, оставались в живых и комиссар обороны Женька Вишневский, и
командир батальона - кавторанг Шишко.
- Держись, братва! - передавали по цепочке вдоль берега...
Когда стемнело, подул с рейда сильный ветер. Совсем близко от пристаней
прошмыгивали, разрубая мрак выстрелами, германские корабли. Лишь единожды
послышался с моря турбинный рев, и пронесло - близко-близко! - знакомый силуэт
русского "новика". Но, кажется, с его мостиков не могли поверить, что на Мооне
еще держится оборона, - и миноносец, сколько ему ни кричали с берега, растаял в
потемках. Потом на севере вдруг возникла над Моонзундом "рождественская елка". В
удивлении поднимались матросы-смертники. Русские корабли вдруг разом воздели к
небесам свои прожектора и там, где лучи их касались туч, они их скрестили, - это
и была флотская "рождественская елка".
- Что бы это значило? - хмыкнул кавторанг Шишко. Женька Вишневский сплюнул:
- Может, и правда, что прощаются с нами...
Утром, еще не рассвело над рейдом, прилетел самолет. С шорохом он просыпал на
"батальон смерти" листовки, подписанные контр-адмиралом Бахиревым. В этих
листовках, обращенных к смертникам, Бахирев благодарил их за исполнение долга и
давал свое великодушное "добро" на сдачу в плен немцам... "Родина вас не забудет!"
- Сдурел, что ли? - ругались матросы. - Мы не сдаемся...
Эта ночь - ночь на седьмой день битвы - была самой тревожной для всех. Ветер все
усиливался, разведя большую волну. Плесы освещало заревами пожаров, горели
эстонские города, а с моря доносило грохоты - это рвались на минах германские
корабли. В проливе Соэлозунда часто мигали фонари - противник обменивался
информацией о новых потерях. На русской эскадре было известно, что немцы уже
десантировали на Даго, мотопехота врага двигалась на север, где разместилась
русская батарея на мысе Тахкона (такая же мощная, какая была и на Цереле). От
матроса до адмирала все невольно задавались вопросом: что же станется с
кораблями в Моонзунде, если Тахкона постигнет судьба Цереля?
- Тогда мы пропали...
Рассвет обозначил развихренный плес, завиднелись на горизонте крестовины мачт
германских кораблей, которые нашли себе смерть в эту ночь на минах. Бахирев был
категорически против снятия войск, оставшихся на Мооне, из-за чего даже
поругался со Старком.
- Там одни подлецы и трусы, - говорил Бахирев.
- Но там, - отвечал Старк, - и герои Орисарской дамбы. Флот не простит нам... нам
снимут голову!
- Я уже послал самолет, сбросивший на Моон листовки с разрешением смертникам
сдаваться в плен. Их совесть чиста.
- Клятву нельзя отменить разрешением свыше. Пойми ты, Михаил Коронатович, клятву
они давали не тебе, а своей партий. Какое ты имеешь к ней отношение?
- Никакого. Ты прав. Пусть нас рассудит комфлот...
Командующий флотом адмирал Развозов доложил Дыбенке в Центробалте о завершении
генеральной битвы линкоров.
- Павел Ефимович, позвольте, я буду честен... До сих пор я не верил в
боеспособность флота. Теперь преклоняюсь перед его геройством и твердо уповаю,
что никакой враг нам не страшен: Балтийский флот сумеет постоять за честь матери
России!
Большевистский съезд все время следил за событиями в Моонзунде, связь делегатов
с кораблями, идущими в бой, не прерывалась. Сейчас комфлот поведал Центробалту
сводку о потерях противника.
- Они немыслимы, - сказал Развозов, - почти баснословны. Гохзеефлотте потерял в
Моонзунде одну пятую часть своего личного состава. Вдумайтесь в это - и вы
поймете, что Моонзундом можно гордиться, как гордимся Гангутом, Чесмой и
Синопом.
- Чего нам, - спросил Дыбенко, - ждать от немца теперь?
- Кайзер рассчитывал, по прохождении Моонзундом, развить успех флота, планируя
так называемый "финляндский вариант", чтобы, десантируя в финских шхерах, от Або
и Гельсингфорса рвануться сразу на Петроград. Но, - закончил Развозов, - теперь
немцы в таком позорном кровохарканье, что операцию сворачивают...
Он сказал, что знал. Дыбенко протянул ему руку:
- Несомненная победа! Сводку потерь германского флота сразу доложим съезду...
спасибо. Вас я поздравляю, адмирал. Был вот старик Эссен, был Канин, Непенин,
Максимов, Вердеревский, но Моонзунд выпал на вашу долю.... Что ж, мы потеряли
только эсминец "Гром" и только старую "Славу". За них нам не стыдно. С ними у
нас получилось, как в песне поется:
Сами взорвали "Корейца",
нами потоплен "Варяг"!..
Исполняя решение Центробалта, адмирал Бахирев послал к Моону дивизион
мелкосидящих тральщиков. С пристаней Куйваста они забирали "батальон смерти
революционной Балтики". Людей снимали с берега в такой близости от противника,
что с мостиков тралыциков уже видели рожи немецких самокатчиков... Когда посадка
закончилась, обратно на берег перепрыгнул кавторанг Шишко. Не человек уже -
сгусток крови и бешенства, обмотанный бинтами. Подкинув в руке трофейный
автомат, кавторанг Шишко сказал:
- Можете отходить, а я остаюсь здесь. Я слышу, что еще стреляют. Кто-то остался...
Прощайте! Я покажу немецким мерзавцам, как умирают офицеры русского флота!
Немцы подорвали его гранатой, полоснули тесаками, в него всадили две пули. Но он
был еще жив. Таким его взяли в плен. Это был последний мазок кисти, дописавший
картину обороны Эзеля.
На окраине Аренсбурга немцы уже создали обширный концлагерь для военнопленных,
но церельцев они отконвоировали прямо в город. Аренсбург был хорош и сейчас -
даже под пятой оккупантов. К вечеру пошел затяжной дождь, Артеньев с печалью
видел, как мокнут за оградами садов осенние волокнистые астры. Голова у него
болела, сильно разбитая прикладом в лесной стычке с немцами. Всю дорогу до
города старлейта поддерживали под руки два мичмана - де Ларош и Поликарпов
(последние из его офицеров).
Пленных церельцев завели во двор комендатуры.
- Как вы себя чувствуете? - спросил Скалкин.
- Надо держаться... бинт бы дали! - ответил Артеньев.
Прошел вдоль строя фельдфебель, хамски стучал по ногам пленных прикладом
винтовки, выправляя на свой вкус ровность шеренги. Во дворе появилось начальство
- немецкий майор, который когда-то вел переговоры на перешейке Сворбе; его
сопровождал в штатском капитан I ранга фон Кнюпфер, будто так и надо...
- Совести нет, - заволновались матросы. - Уж коли предавал нас раньше, так хоть
теперь скрылся бы, нахал такой!
Кнюпфер, напротив, держался очень спокойно и даже (будучи в отличном настроении)
легкомысленно поздоровался с Артеньевым:
- Добрый вечер, Сергей Николаич.
- Вечер добрый для вас, только не для меня...
Судя по всему, немцы были очень довольны, что в руки им попался сам командир
батарей Цереля. "Ирбены" - это слово было достаточно известно в Германии, и
немецкий майор, перешепнувшись с фон Кнюпфером, направился прямо к Артеньеву.
- Вам, - заявил он, - будет оказан особый почет.
- Благодарю.
- Мы уважаем мужество своих противников.
- Благодарю.
- Только подпишите акт капитуляции Цереля.
- Благодарю, - усмехнулся Артеньев.
- Вы согласны?
- Конечно, нет...
- Но вы же сдались, - неуверенно произнес майор. Сергей Николаевич заговорил с
ним далее по-немецки:
- Дайте мне бинт наконец... видите, что я истекаю кровью? Я военный человек,
получил в России хорошее военное образование и знаю, что такое капитуляция.
Вам, - говорил Артеньев, - это тоже известно, но Берлин желает видеть Церель
сдавшимся. Однако это не так. Я согласен повеситься в вашем присутствии, если
вы, господин майор, найдете на Цереле хотя бы один патрон в целости. Вам
достались от батарей только взорванная земля и десяток израненных человек из
гарнизона, - разве же это капитуляция?
Майор спросил его в упор, почти утвердительно:
- Вы... большевик?!
Артеньев тронул разбитую голову, еще раз глянул, как за голубым штакетником
дождь обильно поливает прекрасные астры. "Что ответить?" Матросы, выручая
офицера, кричали майору:
- Да нет... он так... попался с нами.
Артеньев почувствовал, что между ним и матросами снова начинает пробегать
трещина, и он поспешил перепрыгнуть через нее:
- Я не только "попался с вами". Но я и сражался вместе с вами. Сражался за то
же, за что и вы!
Трость в руке майора взлетела над шеренгой:
- Всем большевикам - налево. Германская победоносная армия всегда уважает своих
врагов, но она сурова к бандитам...
Матросы Цереля дружно шагнули налево. Сергей Николаевич впопыхах пожал руки
мичманам де Ларошу и Поликарпову.
- Мужайтесь... - И он шагнул вслед за матросами.
Фон Кнюпфер крикнул в спину Артеньева:
- Один только шаг! Но как вы о нем еще пожалеете! Скалкин горячо зашептал
старлейту:
- Ну, ладно уж мы. А вам-то это к чему? Вернитесь...
Артеньев занял место на правом фланге церельцев. Никогда этот человек не забывал
о дисциплине и сейчас вдруг рассердился на своего комиссара, как на матроса:
- Не спорить с офицером! Распустился, дорогой товарищ. Вынь руки из карманов...
Как стоишь в строю?
Скалкин, очевидно, хорошо понял его состояние. Не прекословя, он подобрался,
застегнул бушлат и сказал кратко:
- Есть!
Теперь противники имели каждый свою определенную целы русские - вырваться из
Моонзунда на Балтийский театр; немцы - не допустить русские корабли до этого
прорыва.
"Новик" уже проскочил в открытое море, остался в брандвахте за ШтоппельБотгенской
банкой, чтобы подсвечивать прожекторами дорогу следующим кораблям.
Тронулись в путь и работяги-тральщики, на палубах которых гремели звонки. Каждый
звонок возвещал команде, что ножницы тралов вцепились во вражеские минрепы. Но
теперь звонки разрывали уши в непрестанном грохоте: в тралы попадало до пяти мин
сразу. Ножницы, стригущие один минреп, не могли взять на "подсечку" сразу пять
тросов. Приходилось тралы обрубать топором, как сеть, в которую попалась опасная
рыбина.
Сейчас многое зависело от мужества батарейцев Тахкона, где командовал кавторанг
Николаев. Если "дагомейцы" сумеют выстоять, жертвуя собой, до прохода флота, -
значит, эскадра спасена. Если же в коллективе прислуги Тахкона заведется гнида,
вроде фон Кнюпфера, - тогда эскадра обречена... Паника на Даго уже была -
нехороший признак развала обороны. Немцы рвались на мотоциклах по осенним
дорогам, через золото багряной листвы, обстреливая все живое из пулеметов; они
тоже понимали стратегическое значение мыса Тахкона. Бахирев переслал кавторангу
Николаеву приказ, который кончался словами: "сражаться с неприятелем до
последнего снаряда". Деморализованная армия на Даго уже распалась, как гнилой
организм: "Остались (по свидетельству современника) бунтующие банды мародеров и
поджигателей, готовые поднять на штыки любого от нетерпения переправиться на
материк..."
На экстренном совещании флагманов в Моонзунде адмирал Бахирев огласил свежую
агентурную сводку: кайзер посылал к выходу из Моонзунда, чтобы закупорить его с
севера, мощную эскадру из дредноутов, крейсеров, эсминцев и подводных лодок.
- Мы уже не проскочим, - констатировал Бахирев.
Но тут же поступило сообщение комфлота Развозова, одобренное большевиками
Центробалта: решено дать противнику грандиозный бой на передовой позиции флота у
самого входа в Финский залив. Русские дредноуты уже двинуты из Гельсингфорса на
Порккала-Удц - ближе к событиям, чтобы принять на себя любой удар...
- Кажется, мы проскочим, - повеселел Бахирев.
Наступал восьмой день битвы за Моонзунд: календари в штурманских рубках отмечали
6(19) октября 1917 года. По брезентам мостиков колотили проливные дожди, над
морем волокло низкие густые туманы. Торопливо, не жалея сил, русские корабли
продолжали разбрасывать вокруг себя мины, и во тьме слышались взрывы гибнущих
врагов. Обгорелый "Баян" сбил с себя пламя, и теперь крейсер тихо курился дымом,
как большая фабрика после большого пожара. Бахирев снова поднял свой
...Закладка в соц.сетях
