Жанр: Электронное издание
Moonzund
...На площади стоял броневик.
- Владимир Ильич, народ просит вас сказать...
Ленин поднялся на броневик. Он выкинул вперед руку и начал говорить - в века!
На следующий день выступал в Таврическом дворце. Тезисы Ленина так и вошли в
историю как "Апрельские тезисы". Власть должна перейти в руки пролетариата.
Отказ от всяких аннексий - не на словах, а на деле. Полный разрыв с интересами
капитала.
- И никакой поддержки Временному правительству!
Против него выступили меньшевики.
Чхеидзе брякнул в колокольчик:
- Политическая линия Ленина ясна. Он долго не был в России и, естественно, не
знаком с нашей действительностью.
- Бред! - орали из зала. - Позор марксизма...
- Долой Ленина! Он заговорился!
- Это бунтарство, ведущее в трясину анархии...
Поздно вечером Ленин, усталый, вернулся домой:
- Надя, сегодня я был в меньшинстве. Неприятное положение. Меня поддержала
только одна женщина - Коллонтай...
Чхеидзе в эти дни говорил: "Вне революции остается один только Ленин..." Ах, это
колесо истории! Как оно иногда забавно вращается. На одном из его поворотов
далеко в сторону отлетел сам Чхеидзе и остался "вне революции".
Сейчас колесо будет раскручиваться... влево, влево, влево!
8
Артеньев получил телеграмму: сестра Ирина покончила с собой. Уже давно. И долго
лежала мертвой в квартире, соседи догадались по запаху, взломали дверь с
дворником... Просят выехать.
Он не успел заплакать, как дверь каюты раскрылась: явился Хатов с Портнягиным,
оба с револьверами.
- Это как понимать? - бушевал кондуктор. - Все личное оружие сдали, один вы не
сдали... Или вам особые указы нужны?
Давясь слезами, Сергей Николаевич сказал:
- Идиот... Сдали - у кого чести нет. У меня есть! Понимаешь, у меня есть честь...
Убирайся вон, шантрапа несчастная.
Плача, он вышел на палубу. Его трясло. С мостика заметили:
- Наш старлейт ревет... чего это он?
Артеньев задрал лицо кверху:
- Сигнальцы! Не отвлекаться от рейда...
К нему подошел Семенчук и ничего не спрашивал.
- Помнишь Ирину? Ее уже нет...
Подбежал рассыльный, звеня на груди цепкой дудки:
- Господин старлейт, вас просят... командир просят.
Грапф все уже знал. На столе командира "Новика", рядом со служебными делами,
лежали бумаги комитетов, офицерских комиссий и резолюции собраний... Политика
задавила службу!
- Сочувствую вашему горю. Наверняка лед сойдет только к маю. Да еще в битом
наплаваемся. Езжайте смело... на недельку.
В судовой канцелярии получил жалованье и отпускные из расчета по 45 копеек на
день (матрос в командировках получал 5 копеек).
- На что ж я жить стану? - спросил Артеньев. - Самый последний дурак знает, что
один день в Питере обходится в десять рублей. Это - без коляски, если буду на
трамвае ездить...
Писарь с красным бантом поверх робы вмешался:
- Жрете вы много! В тарелку все денежки и вылетают.
- Это ты жрешь. На тебе клопов уже давить можно...
- С революционным народом так не разговаривают, - обиделся писарь.
- А как с ним надо разговаривать? Как Дейчман?
Поехал в Петроград, имея при себе оружие. Заодно повез домой первую связку книг.
Сейчас на дивизии неспокойно: не немцы, так свои... на цигарки свертят! О,
господи...
Петроград! - большинство петербуржцев презирало это слово, которым из побуждений
квасного патриотизма заменили гордое выражение "Санкт-Петербург". Казалось, что
в столице, потерявшей с приставкой "санкт" свою святость, поселилось что-то
дикое и безобразное. И никогда еще Петербург - Петроград не был так порочен и
продажен, как в эти дни - после февральской революции. В подвалах - притоны,
кабаре, шантаны с раздеванием женщин; на улицах - ворье, жулики, спекулянты,
малолетние проститутки с подмалеванными глазами, которые так и хватают тебя за
рукав... "Грех - это хорошо" - вспомнились слова - Распутина.
Скорее прочь - в квартиру! Закрыться, как в каюте.
Сестра не ушла из жизни без последнего слова к нему. Артеньев как только глянул
в записку ее, так сразу все понял. "Социальные" опыты окончились поганым
осквернением. Он спустился к соседям ниже этажом, где жил запуганный статский
советник. Попросил разрешения позвонить от него по телефону. Соединил себя с
квартирой профессора Пугавина. Абсолютно спокойным голосом, и сам дивясь своему
спокойствию, Артеньев пожелал Пугавину:
- Прогрессивная личность, с вами говорит известный мракобес. Я не могу
сдержаться, чтобы не пожелать вам от чистого сердца: завтра же попадите под
колеса трамвая со всеми своими отпрысками! Вам, как светилу, наверное, не
понять, что люди есть люди, и они не подопытные лягушки... Мерррзавец!
Повесив трубку, старлейт повернулся к растерянным хозяевам. Извинился за этот
разговор. Его стали расспрашивать о флоте:
- Говорят, всех убивают... это правда? Говорят, в Кронштадте проститутки теперь
заседают в президиуме Совета... это правда?
- Нет, это неправда. Всего на Балтике убито сто сорок офицеров. Что же касается
проституток, то Кронштадт в первую же ночь восстания занялся их выселением из
крепости...
- И куда же? Куда их выселили?
- Известно куда - к вам, в столицу...
Поднявшись к себе, долго стоял в прихожей, размышляя. Вопрос отныне не стоял для
него так: "Когда кончится война?" Вопрос был погружен в глубину: "Когда
закончится все?" По улице прошел какой-то пьяный, раздрызганный юнкер, громко
распевая:
А-афицер выходит в ямбургцы,
в ямбургцы!
в ямбургцы!
"Не вовремя ты выходишь в ямбургцы", - подумал о нем Сергей Николаевич. Из
громадной квартиры еще, кажется, не выветрился сладковатый запах тления. Он
открыл все форточки и ушел. На улице спросил солидного господина-прохожего:
- Очевидно, вы истинный петербуржец. Я тоже... Сейчас в городе все смятено. Все
непонятно. Я с флота... Хотел бы немножко встряхнуться. Забыться. Подскажите, где
это можно сделать?
Господин (истый петербуржец) взмахнул тростью:
- Встряхнуться сейчас на старый лад допустимо только в "Астории". Поверьте моему
опыту, что только там еще знают толк в пулярке, обжаренной в хрустящем горошке.
Наконец, в погребах от мсье Террье, кажется, еще остался портвейн, который
родился в тот год, когда мой прадед участвовал в Венском конгрессе.
- Благодарю, - откланялся Артеньев.
- Поспешите, юноша! Жизнь столь скоротечна, ее сладкие мгновения считанны. Пейте
до дна веселия чашу, пока старость еще не охладила ваших членов...
Сразу видно, что это старый петербуржец!
Как будто кто-то шаловливый передвинул стрелки времени - назад, через годы
войны, через дни потрясений и убийств...
Сиянье люстр и зыбь зеркал
Слились в один мираж хрустальный,
И веет, веет ветер бальный
Теплом душистых опахал...
- Как же дальше? Я забыл. Все забыл... Нет, помню:
Похолодели лепестки
Раскрытых губ, по-детски влажных,
И зал плывет. Плывет в протяжных
Напевах счастья и тоски...
Он осмотрелся. На гноище старого мира Петербург сохранил красоту женщин. Не
женщины - королевы плыли перед ним, зажмурив глаза, в сиянии бриллиантов, в
искрометных мехах. Это не его королевы. Он смотрел на них вполприщура, как
глядят на чужую пищу, чтобы не оскорбить аппетита людей, поглощавших ее!
Моя королева далеко... в Либаве. А ведь я там был счастлив. Почему в жизни всегда
так: прожитый день, обыденный и серый, по прошествии времени вдруг обретает
яркую красочность?
Он опьянел. Одинокий, он разговаривал сам с собой. Иногда это очень полезно -
поговорить с самим собой. Вслух, как идиот... Мимо него протиснулся коренастый
господин в штатском, которого Артеньев узнал сразу. Это был тот самый полковникхам
из разведки, который два года назад сказал ему, что он, Артеньев, стал
мешать. Рядом с ним, вся в нежных муслиновых шелках, храня на губах ангельскую
улыбку, прошла мимо его королева...
Артеньев резко встал. Артеньев резко сел.
- Любезный, - подозвал он официанта, - мне чрезвычайно нравится эта дама. Рядом
с нею какой-то... муж, что ли? Передай эту записку даме. Незаметно, чтобы только
ей, только ей...
Клара что-то ела. Что-то пила. Далекая. Недостижимая.
Официант вскоре вернулся, принеся карточку вин.
- Сейчас открыли марсалу. Удостоверьтесь на третьей странице.
На третьей странице - почерком Клары:
"Не вздумай подходить. Ты будешь мешать. Завтра к шести. Каменноостровский.
Большая аллея, 14. Не надо раньше. Целую. К."
Он допил вино и покинул ресторан.
- Эй, извозчик! Вези меня в каюту... закрыться!
На следующий день поехал на Каменный остров. Особняк был отстроен в стиле
модерн, с узкими софитами окон. Двери открыла горничная. Молча, сунув руки под
фартук, проводила на второй этаж. От большого камина в нижнем холле истекало
приятное тепло. Пушистый ковер устилал пологую винтовую лестницу.
- Здесь, - сказала горничная и удалилась, не любопытная.
Клара сидела на полу. Учила пить молоко с блюдца маленьких котят, у которых
мелко тряслись тощие хвостики. Не спеша женщина поднялась с ковра, прошла к
креслу и села.
- Проходи... Сегодня я выступаю в несколько иной роли. Уже не кельнерша, как ты
видишь, а богатая дама.
- Отчего ты здесь, в столице? И почему ты стала богата?
- Я получила большое наследство. Чтобы пресечь, дорогой, твои неизбежные
вопросы, сразу же сообщаю, что это наследство в корне изменило всю мою жизнь.
Впрочем, хуже я не стала...
- Как дочь? Она здорова?
- У меня нет никакой дочери.
- Не понимаю. А разве в Либаве...
- Какая дочь? Разве ты видел у меня дочь?
Артеньев пожал плечами. Спорить не стал. Он, действительно, слышал о дочери
Клары, но никогда не видел девочки.
- Скажи, тебе понравился мой особняк?
- Вот уж никак не думал, что он твой.
- Я его купила. По случаю. А сейчас покупаю имение.
- По какой губернии? - вежливо спросил Артеньев.
- По Виленской. Здесь живет одна графская семья поляков-беженцев. Они дали в
газете объявление... Я решила взять!
- Там, в Виленской, немцы, - сказал Артеньев.
- Не вечно же они там будут. Меня немцами не испугаешь. Садись. Хочешь, я покажу
тебе зимний сад? Мы поужинаем в саду...
Она ловко подхватила с полу котенка, нежно его лаская.
- Клара, ты - шпионка!
- Какое милое создание, - забавлялась Клара с котенком.
- Клара, ты разве не слышала, что я тебе сказал?
- Слышала. А разве это дурная профессия?
Сергей Николаевич был поражен, что она согласилась с ним и даже не стала
допытываться - . как он это установил. На самом же деле он проанализировал связь
между событиями и сегодня утром окончательно уверился в этом...
- Ты разве уходишь? - спросила Клара, отшвырнув котенка.
- Я, моя милая, человек военный. Привык иметь дело с врагом лицом к лицу с ним,
и... Прости, но я считаю, что шпионаж - это дело нечистое. Я ухожу не от Клары
Изельгоф, я покидаю женщину, имени которой не знаю.
- Значит, я грязная? - спросила Клара, приближаясь.
Удар пощечины ослепил его, как вспышка магния.
- Получи ты, чистый воин! - сказала женщина. - Вы, - с презрением заговорила
она, - вы хвастаетесь, если вам удается добиться накрытия. Три процента
попаданий - об этом вы болтаете, как о подвиге. А теперь посмотри на меня. Я,
слабая женщина, в одну ночь могу послать на грунт эскадру кораблей... А вы так
можете? - спросила Клара на высоком крике. - Нет, так никто не может... Только я
могу, я... грязная тварь!
Она вернулась в кресло и произнесла спокойно:
- А теперь ты сядь. И больше не дури.
Сергей Николаевич покорился, говоря:
- Но могу ли я верить, что ты сохранила себя в чистоте и святости за это время
нашей горькой разлуки?
Неожиданно Клара бурно разрыдалась:
- Клянусь богом, сейчас я чище, чем когда-либо...
Артеньеву вдруг стало безумно жаль ее:
- Клара, я осатанел за последнее время. Я устал. Прости меня, Клара, я сам
понимаю, что спросил глупость. Не мне тиранить тебя. Но, если ты хочешь, чтобы я
чувствовал себя свободным, поедем ко мне...
- Тебе здесь не нравится?
- Пойми меня правильно и не обижайся: я верю, что ты купила этот особняк, он
твой, но ты в нем какая-то не моя...
И была у них ночь в пустой квартире, где в тишине потрескивал паркет. Было очень
холодно, Клара с ужасом забралась под ледяное одеяло, и среди ночи Артеньев не
раз вставал, чтобы подбросить дров в печки. Красные отсветы бродили по комнатам...
- Я тебя все время бужу? - извинялся он.
- Ой, что ты! Буди. Мне нравится, когда печки топят дровами. А в Либаве, знаешь,
торф или уголь... так надоело!
Он приник к ее уху и спросил тихо:
- Скажи, Клара... как тебя зовут?
- Называй как угодно. Все равно ошибешься...
Утром промерзлая квартира наполнилась уютным теплом. Когда человеку за тридцать,
ему необходимо жениться, и Артеньев испытал огромное удовлетворение от того, что
квартира не пуста, на его кровати сидит прелестная полураздетая женщина,
закручивает волосы на затылке и роняет шпильки на пол... Он спросил ее:
- А во имя чего ты жертвуешь, Клара? Ты думала?
- У меня один идол - Россия, которой я служу. Сейчас все словно помешались.
Кричат о партиях, блоках. Мне это смешно. Я признаю только одну партию - русский
народ!
- Таких, как ты, теперь называют националистами.
- Мне это безразлично. А чем плохо любить народ, к которому принадлежишь? Ты
меня еще мало знаешь, Сережа. А ведь я способна на любое преступление, могу
пойти на любую низость, только бы России было выгодно... На плаху тоже! - сказала
она, уронив шпильку.
Артеньев лазал в печные трубы, закрывал гремящие заслонки.
По самый локоть испачкал он руку в саже.
Случайно встретил на улице Колчака.
- Его вызвал к себе Гучков... Мы поговорили с адмиралом вполне доверительно. Он
меня знает по дивизии. Я сказал ему о своих осложнениях с командой. Колчак
предложил мне перебраться в Севастополь. Обещал сразу дать кавторанга и сделать
флаг-офицером...
- Не нужно, - охладила его Клара. - У вас на Балтике все кончается, а на Черном
все еще только начинается. Артеньев послушался ее, как муж слушается жену:
- Тогда остается Балтика... и мне завтра уезжать.
- Сейчас в Ревель?
- Да. Затем и дальше - до рейда Куйваст в Моонзунде...
- Моонзунд, вот проклятый Моонзунд! - неожиданно пылко произнесла Клара. - Я
чувствую, что проблема этого пролива будет разрешена в нынешнюю навигацию.
- Ты что-нибудь знаешь точно?
- Отчасти догадываюсь. Это нетрудно... На флоте анархия, мы ослабели, в Финский
залив немцы уже не рискнут сунуться после гибели Десятой флотилии. Для них один
выход - стремиться через Моонзунд... А меня, кажется, опять пошлют туда. По всем
правилам, меня бы не должны направлять к немцам, но людей не хватает. Надо
ехать. Я и сама знаю, что надо...
Был хороший вечер, уже повеяло весной, когда она его провожала на вокзале. Он
стоял в тамбуре, и Клара сделала несколько шагов за уходящим поездом.
- Мы еще встретимся, - торопливо говорила она...
Артеньев возвращался в Ревель как из сладкого сна. На "Новике" было как-то
одичало-пустынно. У трапа попался Хатов.
- У-у, приполз, долгоносик, - вонзилось в спину Артеньева.
Колчак провозглашал в Севастополе здравицу за свободу и демократию грядущего
мира... Куда там До него Вирену или Непенину! На революции он еще больше укрепил
свой авторитет среди черноморцев. И флот пошел за ним - слепо и глухо.
Здоровенные бугаи-братишки на своих руках выносили Колчака из автомобиля. Перли
его на трибуну. А после речей несли обратно в автомобиль, крича во всю глотку:
"Весь мир насилья мы разрушим... во мы какие!" Колчак обратил комитеты флота в
придатки своей канцелярии. Черноморский флот посылал проклятья флоту
Балтийскому. "Предатели, - доносилось из Севастополя до Кронштадта, - в этот
грозный час... не бунтовать, а воевать надо!"
Адмирал прибыл в столицу, когда здесь назревал кризис. Политический - после речи
Милюкова. Историк в ноте своей, обращенной к Антанте, заверил союзников, что
Россия остается верна прежним договорным обязательствам. Особенно Милюков
нажимал на Босфор и Дарданеллы - "глотку", воспетую даже поэтами:
Олег повесил щит на медные ворота
столицы цезарей ромейских, и с тех пор
Олегова щита нам светит позолота
и манит нас к себе недремлющий Босфор...
Столичный гарнизон сразу взбурлил: "Долой Милюкова!"
- Кто кричит? - вопрошал Гучков. - Сто двадцать тысяч негодяев, которые
окопались в тылу столицы и боятся войны!
- Так отправьте их на фронт, - рассудил Колчак.
- Не можем. Они взбунтуются. Лучше уж пусть кричат...
Гучков опять болел, и на частной его квартире решались судьбы войны. Здесь же
собиралось для совещаний и все Временное правительство - у постели Гучкова.
Народ демонстрировал перед Мариинским дворцом - пустым. Протесты сыпались в
окна, за которыми их никто не выслушивал. Требование убрать Милюкова, как
говорил тогда Ленин, было "противоречивым, несознательным, ни к чему не
способным привести...". Но кризис уже определился, осложняя в стране обстановку, и
без того архисложнейшую и запутанную...
- Александр Васильич, - говорил Гучков адмиралу, - наше правительство
чрезвычайно довольно вами. Отлично вы справились с черноморцами! Теперь мы
желаем, чтобы вы взяли под свое начало и Балтийский флот... Вы уже имеете опыт
общения с массами.
- Я готов хоть сегодня поднять флаг в Гельсингфорсе, - сказал Колчак министру. -
Но я не выдержу борьбы с большевиками. Я охрип от митингов Севастополя, здесь я
могу изойти в крике - в успех не верю. Офицеры говорят, что надо ожидать
рецидива резни...
В спальню Министра вошел контр-адмирал Кедров. Бывший командир "Гангута" и
флигель-адъютант, Михаил Александрович состоял теперь помощником по морделам при
Гучкове.
- Прибыл комфлот Максимов с делами по Балтийскому флоту. Море стало
освобождаться ото льда... Прикажете допустить?
- Нет! - вскрикнул Гучков. - С адмиралами, которые поддерживают демагогию
ослепленных масс, я иметь дел не желаю.
Кедров в смущении перетопнулся, развел руками:
- Что ему сказать?
- Скажите, что министр отбыл... придумайте что-либо.
Кедров умоляюще глянул на Колчака, но тот отвернулся.
- Александр Иваныч, неудобно. Выборный или назначенный адмирал, но флот-то
открывает сейчас военную навигацию.
- Видеть Максимова не могу! - заключил Гучков.
Кедров вышел в прихожую, где с папками "к докладу" поджидал приема командующий
славным Балтийским флотом.
- Андрей Семеныч, министр дома. Но велел мне соврать, что его нету... Не осуди
меня. Гучков не верит тебе. Максимов сердито запихивал свои папки в портфель.
- Знаю. Мне вредят. Я перешел на сторону народа. Меня уважают матросы. Сейчас
флот исходит в вопле: "Долой министров-капиталистов!" Я молчал. А завтра буду
кричать это вместе с ними...
После его ухода Кедров приник к двери спальни. Послушал.
- Вам будет трудно, - говорил Гучков. - "Декларация прав солдата" учит солдата,
как быстрее развалить армию. Флот уже в брешах. Немцы лезут. Мы задыхаемся. Я
болею... Не хотите спихнуть Максимова, мы сами его спихнем. Ладно, езжайте в
Севастополь, и мы будем уверены, что хоть черноморцы сохранят флот.
- Конечно, трудно, - соглашался Колчак. - Кто-то пустил слух, будто я богатейший
хлебный помещик. Босфор нужен для меня, чтобы я имел прямой вывоз зерна за
границу. Пришлось мне взять два чемодана, которые я вывез из Либавы, и выйти с
ними на митинг. Перед всем флотом я открыл чемоданы, откуда посыпались тряпки
жены, игрушки сына, семейные фотоальбомы и прочая ерунда. "Вот, - сказал я
Севастополю, - любой из вас имеет больше моего!" Я дал им представление, как у
Чинизелли, и пожар на время потушен.
- А что вам сказал Родзянко при встрече?
- Он посоветовал мне обратиться к Плеханову. Но я сомневаюсь, стоит ли мне
общаться с лидером Второго Интернационала?
- Вполне стоит... Георгий Валентинович здравомыслящая единица. Сейчас он вернулся
из Италии, где залечивал свой туберкулез, и он примет вас... примет! Он очень
недоволен большевизмом, особенно его возмутили тезисы, которые выдвинул УльяновЛенин.
- Итак. Плеханов? - спросил Колчак; было слышно, как скрипнул под ним стул, и
Кедров отскочил от двери; Колчак вышел из спальни министра, сказал: - Миша, не
дашь ли ты мне свой автомобиль?
- Бери, Саня, - ответил Кедров. - Желаю тебе удачи...
Плеханов тоже болел - так уж случилось, что Колчак все время встречался с людьми
нездоровыми и сам чувствовал себя прескверно. На пустынной холодной даче в
Царском Селе, кутаясь в халат, Плеханов встретил Колчака.
- Я счастлив видеть вас, мой доблестный адмирал! Знаете ли вы, какое
историческое значение имеет ваша активность в борьбе за проливы? Отказаться
сейчас от Босфора и Дарданелл - все равно что жить с горлом, которое зажато
вражескими руками. Садитесь. Что вас привело ко мне?
Колчак объяснил: против большевистской агитации флот нуждается в контрагитации,
выводящей корабли из череды митингов в череду сражений за победу. Насильственным
методам борьбы еще не пришло время. Пока требуется слово, переворачивающее в
черепе мозги, и слово за вами, знаменитый маэстро, прославленный в политических
деяниях, а я - не политик, я послушаю, что вы скажете...
- Увы, - сказал Плеханов, - я изжил самого себя. Приехал вот. Говорю:
"Плеханов", а на меня глядят, как на покойника. Иные же спрашивают: "Плеханов? А
какой это Плеханов?" Меня забыли... я чужой. Сейчас другие имена. Их знают. Им
верят... Чем же я могу помочь вам, если события управляют правительством, а не
министры событиями? Говорят, опять протестация. Опять стреляют... Кризис! Не
успели обогреть гнездышка, как птенцов уже разбрасывает буря. Масса стала
требовать обновления кабинета в сторону левизны...
Колчак убедился, что Плеханов действительь помочь флоту не сможет.
В автомобиле Колчак долго думал, потом сказал шоферу:
- Обратно - на Мойку.
В столице уже вовсю трудился командующий столичным округом генерал Корнилов.
Недавно он лично пришел арестовать царицу и этим доказал свою "демократичность".
А сейчас по приказу Корнилова выкатывали на площади пушки, чтобы расстреливать
народ. Надо думать, что и в этом деле он останется "демократом". Колчак проезжал
мимо бунтующих толп, клаксон ревел, никого не пугая. В окна автомобиля
заглядывали разные прохожие.
- А это еще кто такой? - спрашивали.
Вид адмиральских эполет был необычен (уже отвыкли).
- Я адмирал Колчак, - говорил Колчак. - Пропустите меня. На Черном море погоны
не сняты, у нас такого хамства не знают...
У Гучкова собрались министры, явился генерал Корнилов.
- Пушки готовы, дайте только согласие, и я начну! Керенский возвышенно объяснил
Корнилову:
- Наша сила в моральном воздействии на массы. Применить вооруженную силу -
значит вступить на прежний путь насилия...
Итог подвел Милюков:
- Мы можем говорить и решать здесь что угодно, но закончится все тем, что наша
корпорация очутится в Крестах или в Петропавловской крепости... Там мы, господа,
запоем иные романсы!
Керенский обещал Колчаку своих агитаторов.
- Но и вы, адмирал, прилагайте посильные старания...
Колчак смотрел всем прямо в глаза - как беркут на солнце, не мигая. Древняя
кровь ногаев еще просвечивала в смуглоте адмиральских скул. За спиною Колчака
чудилось хищничество Батыя, слышались пения татарских стрел в давних сечах.
Колчак, по сравнению с этими болтунами, был человеком действия. Ничто не
дрогнуло в лице его, энергичном и гладко выбритом, но в запавших глазах сквозило
явное презрение к сладкоглаголящему Керенскому...
- Господа, - призывал Гучков, - прошу вас к моему столу!
Стол был первогильдейский: сочные балыки и розовые ломти семги; грибки соленые и
маринованные; аппетитно пузател бочонок с икрой, под водку охотно ели министры
селедку. Колчак выпил стопку рябиновки и, не закусив, ускользнул... С улиц
кричали: "Долой Милюкова!" Милюков перетащил к себе на тарелку балтийского угря.
- Александр Иваныч, - спросил у Гучкова, - но вы-то, голубчик, понимаете, что
без Босфора нам нельзя? Нельзя нам без Босфора!
- Я вас понимаю, Павел Николаич: никак нельзя.
- Тогда нам придется уйти из кабинета... Где Колчак? Колчак ушел по-английски - ни
с кем не попрощавшись.
Севастополь бурлил: кадетские газеты сообщили, что Ленин, "разложив" флот
Балтийский, собирается в Севастополь, дабы начать "разложение" флота
Черноморского. Московская городская дума надеялась, что "лозунги черноморцев
спасут Россию от гибели". Буржуазия носилась с черноморцами как с писаными
торбами. Отличившихся в боях награждали уже не деньгами, не крестами, - им
вешали на грудь кулоны, бриллианты, сапфиры и яхонты.
Колчак еще в поезде обдумал, как из Севастополя удобнее ломать шею Кронштадту.
Для начала он выступил на митинге:
- Германия смотрит на русских, как на навоз для удобрения германских полей. Я
читал Трейчке, я знаю... Сентиментальности в политике не существует, - Милюков был
прав, когда подтвердил верность старым договорам. Если немцы победят, Россия
будет расплачиваться не только унижением. Хлебом, салом, спиртом, золотом!
Гинденбург вернет нашу страну в первобытное состояние Московии, когда вокруг
Москвы ютилось несколько городов... так уже было! Балтийцы - негодяи, продались
немцам за деньги, а вы, бравые черноморцы, должны делом заставить балтийцев
воевать.
Он был зорок, и он присматривался. Флаг-офицеры брали нужных людей на заметку.
Скоро Колчак составил громадную (в 300 человек) делегацию от Черноморского
флота, и матросы-ораторы поехали по всем фронтам, разнося боевой клич к переходу
в наступление. Адмиралу особо понравился студент Федя Баткин, он его приласкал:
- Вам бы жить в Древней Греции... в Афинах, юноша! Но у нас тоже завелись Афины. Я
говорю о Кронштадте... Не рискнете?
- Я же не матрос. Меня кронштадтские освищут.
- Зачисляю вас в Черноморский флот... матросом!
Федор Баткин (лжематрос) поехал на Балтику, ближе к "Афинам". Момент для
погромной агитации был удобный. Ленина как раз стали открыто обвинять в том, что
он тайный германский шпион.
Делегацию черноморцев встретил сам Керенский.
- Вылечите от безумия Балтийский флот, - истошно призывал он колчаковце
...Закладка в соц.сетях
