Жанр: Электронное издание
Moonzund
...ься в своей власти на власть
Временного правительства... Монарха оставьте!
- Не могу, - отбивался Непенин. - К чему вы меня принуждаете? Это бесчестно,
господа... Я ведь не Родзянке нанимался служить, а царю. Ца-а-арю... понимаете вы
или нет? А на что мне сдался этот хохол? Такой же дворянин, как я, только
богатый, а я бедный!
Заговорщики его породили - они могут его и убрать.
- Вопрос решен! - наседали на комфлота. - Теперь выбирайте: без царя, но с
флотом или с царем в голове - без флота.
- Как вам не совестно? Где же ваша присяга?
- Это все старинные благоглупости. Садитесь. Пишите.
- Чего писать? Куда писать?
- Царю в Ставку. Телеграмму. Пишите, - диктовали ему, - чтобы его величество
пошел навстречу Думе, без влияния которой на события внутренние и внешние
немыслимо сохранить на флоте не только боевую готовность, но и повиновение.
- Не могу... я монархист!
- Вот и хорошо, что вы не Гучков и не Милюков. Вам, как монархисту, государь
скорее поверит.
Непенин написал. Сидел, держась за голову:
- Что будет? Вы о России-то хоть подумали?
- Думато, - ответили ему.
Раздался бряк в дверь - явился рассыльный матрос:
- Из аппаратной. Только что получили.
Ренгартен взял квитанцию и буквально зашатался.
- Да что вы? Читайте же...
Черкасский перехватил квитанцию из его пальцев, быстро пробежал ее глазами.
Оглядев всех, князь произнес только одно слово, и оно прозвучало в тиши салона,
как треск рвущейся петарды:
- Кронштадт...
Непенин радировал адмиралу Вирену - выйти с флотом, чтобы распять Кронштадт на
кресте, никак не может:
- Лед, мы во льду... всюду лед. Ледоколы беспомощны!
В трескучей россыпи морзянки, в искрах реле, четко пульсирующих в передачах на
эфир, билось сейчас трепетно и жарко, словно живое человеческое сердце, только
одно всеобъемлющее слово: КРОНШТАДТ[Note17 - Над словом "Кронштадт" его
отображение азбукой Морзе (-.- .-. - -. -. - - .- -.. -). - OCR.]
2
Начинается он с Ораниенбаума, куда подвозит столичный поезд. Веселая публика на
вокзале, прекрасный парк с ресторанами, и, казалось, ничто не может смутить
души. Зимою ползает на Котлин ледокольчик, пробивая во льду канал, а рядом с
бортом корабля (так забавно!) бегут лихие рысаки, скачут в тройках, звенящих
бубенцами, офицеры с дамами. Слышен смех женский, и прекрасны женские лица, -
разве так уж страшен Кронштадт?
Кронштадт... Трудно себе представить более величественное, более славное и более
уродливое. Тогда было все равно, где провести пяток лет жизни, - или тачку
возить на Сахалине, или здесь высидеть, на всем готовом, во всем казенном... К
тому времени Кронштадт устарел уже настолько, что, появись германский флот,
фортам крепости вряд ли удалось бы отстоять столицу от нападения. Это тыловая
база по ремонту кораблей, по внедрению железной, бессловесной дисциплины, по
обучению молодых кадров.
Новобранцев здесь гоняют, как зайцев, по плацам дворов 1-го Балтийского экипажа.
Внедряют в них твердный шаг. Учат почтению к начальству. С пяти утра слышны над
Кронштадтом рык и рявк боцманматов. Дают тут "кубаря", суют "баньку". Вешают на
спины ранцы, в которые заботливо уложены кирпичи. Чем больше - тем лучше.
Винтовку в руки - и стой с этим ранцем. Стой, собака, прямо! А за Толбухиным
маяком, словно зачумленное, околачивается брандвахтенное судно "Волхов" -
плавучая тюрьма. Вот если ты, братишка, влипнешь на этот "Волхов", так тебе и
Кронштадт раем покажется!
Кронштадт выстелил трубы водопровода по дну Финского залива и сосет воду прямо
из моря. Дунет ветер с востока - Кронштадт пьет сдобренную хлоркой заразу
столичной канализации, из которой извергаются вулканы экскрементов и помоев.
Задует вдруг западный ветер - и тогда Кронштадт, прильнув к Маркизовой Луже,
подсасывает в свои форты солоноватую воду Балтики, усердно подслащивая ее
казенным сахарком...
В окантовке заводов и доков, из которых корабли торчат верхушками мачт, стоит
Кронштадт уже два столетья - в броне, в чугуне, в камне. Форты - как казармы, а
казармы - как форты; в окнах (это не окна, а бойницы) - решетки железные.
Повиснув на них, пять лет подряд глядится не узник, а слуга царю и отечеству.
Видит он дымы заводские, золотится купол Морского собора, там Якорная площадь, а
на площади в шинели распахнутой стоит адмирал Макаров, возле ног его - доска с
надписью: "Помни войну". Екатерининский канал медленно обтекает зеленые от
плесени стены казарм-тюрем, звериную тоску бастионов. По вечерам в переулках
мерцают красные фонари домов терпимости. Проститутки (самая дрянь, самая
дешевка) - с глазами, почти безумными от кокаина и водки, - шляются по
"суконной" стороне, ищут клиента с шевронами.
- Отцепись, салажня паршивая! - кричат они новобранцам...
Кронштадт - здесь один царь, один бог и один начальник.
Вирен! Роберт Николаевич женатый человек, прекрасный семьянин. Когда-то был
командиром "Баяна". Даже не понять, как из боевого офицера мог выродиться такой
сатрап. Это не губернатор Кронштадта - террорист, облеченный монаршей милостью.
Гнев его распространялся широко - даже на каперангов, поседевших на службе. Даже
на их жен! Лютый царский опричник, Вирен считал, что Кронштадт - его вотчина,
данная ему царем на "кормление"...
Один праздник - на Рождество. Тогда весело, и корабли в фонариках. Рубят во льду
проруби. Над ними кресты возводят, тоже изо льда, перед рассветом обольют их
свекольным соком. Ярко-красные, кресты светятся - будто окровавлены. Гремят
торжественные салюты фортов. Несут меж кораблей купель со святою водой. Попы
кропят матросов с метелочки. Освящаются на весь год казематы и башни, аудитории
минные, водолазные, подводные и сигнальные. А на Пасху сам Вирен с лукошком
крашеных яиц подъезжает к Морскому собору на Якорную площадь. Расположится там
на паперти, будто торговать собрался, и начинает зазывать к себе прохожих
матросов.
- Срочной службы Мордюков... явился по вашему приказанию.
- Ну-ка, братец, сними штаны, - говорит Вирен. - Да не стесняйся. Свои люди.
Военные. Бабы не смотрят - привыкли. Молодец, метки у тебя на кальсонах исправно
нашиты. Возьми... как тебя?
- Мордюков, ваше высокопревосходительство!
- Ишь ты! Ну, ладно, вот тебе яичко... похристосуемся.
Адмирал Вирен изволит панибратски лобызать матроса.
Матрос почтительно целует адмирала Вирена.
Якорная площадь опустела - все разбежались...
Макаров глядит с памятника, как Вирен с лукошком яиц возвращается в коляску. Он
отъехал. Площадь снова оживает. "Помни войну".
Утром 28 февраля Вирен посетил судоремонтный завод. До рабочих уже дошли
столичные газеты, они стали подступаться к адмиралу:
- Чего скрываете от матросов? Вы же большой начальник, так выступите... Раскройте
гарнизону глаза на революцию.
Вирен отказался говорить, но предупредил рабочих:
- Завтра, первого марта[Note18 - Некоторые мемуаристы раскладывают кронштадтские
события на два дня - 28 и 29 февраля, совершенно забывая, что 29 февраля в
календаре 1917 года не было.], обязательно приходите на Якорную площадь. Обещаю
вам, что всю правду-матку узнаете...
День прошел спокойно. В столовой Морского собрания адмирал Вирен сидел под
картиной Ткаченко "Прибытие на Кронштадтский рейд императора Вильгельма II".
Адмирал Бутаков со Стронским сиживали под картиной Гриценко "Прибытие на
Кронштадтский рейд президента Французской республики Феликса Фора". Две картины
- две эпохи в русской политике. Но сейчас политика другая... Стронский был
командиром 1-го экипажа - зверь сущий! А Бутаков имел несчастье быть очень
грубым человеком. Как осатанелый от службы матрос драит суконкой медяшку, так и
адмирал Вирен - с таким же остервенением - надраивал свое сердце лютейшей злобой
к завтрашнему митингу.
Заявился комендант Кронштадта - контр-адмирал Курош.
- Пулеметы я расставил в подвальных окнах собора, - доложил он Вирену. - Огонь
пойдет по земле... Всех без ног оставим! Пусть только они соберутся...
Адмирал Бутаков (честный грубиян) вздохнул - с надрывом:
- Не слишком ли вы увлеклись? Всех не перестрелять.
- Смотря как стрелять, - возразил ему Стронский. - В моем экипаже полно
вислоухих новобранцев, которые едят меня глазами. Скажу им слово - всех
переколют штыками. Они не рассуждают!
- Но мы-то, господа, должны рассуждать. Может, лучше отпустить вожжи и... пусть
кони вывозят, куда хотят?
- Александр Григорьевич, так нельзя, - сказал ему Вирен.
- Роберт Николаевич, - отвечал на это адмирал Бутаков, - да ведь пойми, что в
старости умирать на штыках тяжко... У меня же - дети! У меня - внуки...
Ярко досвечивало вечернее солнце. На рейде посверкивали бортами учебные корабли
- "Океан" и "Африка", "Воин" и "Верный", "Николаев" и "Рында"; мрачно дымил в
отдалении, словно покуривая перед сном, старенький дедушка флота "Император
Александр II". Все было спокойно. "Женатиков" сегодня домой не отпускали. Экипаж
и школы затворили свои ворота. И вдруг над Кронштадтом брызнула затяжная очередь
из пулемета - сигнал к восстанию... Учебно-минный отряд поднялся первым. Вмиг
разобрали винтовки, офицеров арестовали.
На Павловской улице гремела бурная "Марсельеза".
1-й Балтийский экипаж - гроза морей, главный в стране.
Ворота его заперты изнутри. По-хорошему не открывают.
- Ломай!
Минеры навалились гуртом - слышался хряск костей. Рота за ротой давили, давили,
давили в ворота. Первые ряды матросов, уже полузадохшихся от натиска, проломили
кованое железо - перед ними открылся двор! А во дворе, покрытые щетинкой штыков,
стыли новобранцы. Без ленточек. До ленточек они еще не дослужились.
Тогда старые матросы сказали этой салажне слова вещие:
- Вот, хрест святой... Ежели хоть одна паскуда стрельнет, мы вас, быдто щенят, об
стенку расшибать станем!
Посыпались окна канцелярии - в острые проломы стекол высунулись руки в манжетах.
Дергались при выстрелах, и пули запрыгали, как кузнечики, по булыжникам двора.
Большевики кричали:
- Не поддавайся на провокацию! Не отвечай на огонь...
Матросы с матерщиной выстояли под залпами офицерских револьверов. К ним
вырвались из подъезда матросы "переходящей роты":
- Мы с вами! Мы с вами...
- Бери канцелярию! Вы тут двери и трапы знаете. Обезоружьте своих офицеров... А
где Стронский? Подать нам Стронского...
На Николаевском проспекте ярким факелом уже горел подожженный участок охранки:
жандармы спешили уничтожить следы своего тайного сыска, чтобы революция никогда
не узнала имен провокаторов, шпионов и доносителей... С треском горело! И, ликуя
на трубах, "Марсельеза" звала в будущее. Рейд, как на Рождество, украсился
красными фонариками. Это зажигали клотиковые огни корабли.
- Арсенал, арсенал! Арсенал бери, братва...
- Валяй на радиостанцию. Даешь на весь мир правду!
- Штаб крепости. Товарищи, берите штаб...
Из окон домов терпимости орали им пьяные проститутки:
- К нам, матросики, к нам. У нас цены снижены...
Точными выстрелами матросы рассаживали фонари притонов.
Духовые оркестры шли по "бархатной" стороне улиц. С крыш горящих домов шумно
оползали лавины снега и рушились на тротуары.
Ночью был митинг в Морском манеже. Над гвалтом людских голов, над скрещенными в
лязге штыками, над чернью кружков бескозырок, над папахами солдат и зимними
малахаями рабочих-судоремонтников взметнулась рука матроса-большевика Пожарова:
- Братишки, ша!
И стихло. Только в углу кто-то елозил сапожищами по полу.
- Кто там елозит? Или невтерпеж стало?
- Да он раненый, - ответили. - От боли-то... мучается!
- Раненому прощается. Открываем наше первое собрание в первый день кронштадтской
свободы. Вопрос первый - о делегатах Кронштадта в Петроградский Совет рабочих,
соя-датских и матросских...
- Матросских, а потом уже солдатских! - ревели из зала. - Матрос пять лет
табанит, а солдат два годка. Мы, флотские, умнее!
В окна манежа пялились зарницы догоравших домов, от Ораниенбаума доносило
стрекотню выстрелов - там тоже начали.
- Уже рассвет, - заволновались. - Сегодня все сделать и точку поставить... Кончай
речи! Еще не со всеми расправились.
Здоровенный матрос с "Азии" взял за воротник шинели гарнизонного солдата и
встряхнул его в могучей лапе:
- Вот что, серый! Ты как хошь, а Вирена я тебе не отдам.
- Вирен наш, - ликовали матросы, расходясь.
- Где Стронский? Найти Стронского...
- Бутакова - за жабры... Бутакова тоже!
Расходились. Взвинченные. С глазами, красными от недосыпа.
Шли скорым шагом, охватывая Кронштадт в кольцо.
- Двадцать кирпичей... не могу поднять!
- Ништо, - отвечали. - Он и больше клал. Вали еще...
Ранец с кирпичами взвалили на спину Стронского. Вывели изверга на Якорную
площадь - к памятнику Макарова, велели:
- Стой! Как и мы стояли...
Неизвестно, спал ли в эту ночь Вирен. Но когда к его дому подошли матросы, он
сам отворил им двери - уже в кителе. На панели он оглядел толпу и, покраснев от
натуги, вдруг заорал:
- Смирррр-на-а!
Раздался хохот. Очевидец пишет: "Вирен весь как-то съежился и стал таким
маленьким и ничтожным, что казалось - вот на глазах у всех человека переменили.
Поняв, что ему не вывернуться, адмирал попросил разрешения сходить одеть шинель...
Этого разрешения ему никто не дал, а предложили идти немедленно с собравшимися
на Якорную площадь..."
- Я вам скажу, товарищи, - твердил Вирен по дороге, - я ничего не скрою. Скажу
все, что знаю о событиях в Питере... правду!
- Иди, иди. Мы и без тебя все уже знаем...
На Якорной площади валялся, оскалив рот, полный загустевшей крови, экипажный
командир Стронский, а из ранца убитого рассыпались кирпичи. Вирена поставили
так, чтобы его видела площадь - та самая, на которой он сегодня хотел перебить
весь гарнизон.
Вирен всегда был хорошим семьянином и сейчас просил:
- Я не простился с женою... дозвольте. По-христиански. Ему не дозволили: поздно! И
сорвали с него погоны с орлами.
Вирену было сказано - со всей ответственностью:
- Ты своим диким, варварским режимом превратил наш Кронштадт в каторжную тюрьму...
Разве не так?
- Так! - надрывалась толпа. - Кончайте его!
- Ты приготовил вчера пулеметы, чтобы расстреливать нас...
- Не тяните! - стонала площадь. - Бей, и дело с концом!
- Ты не думал, что сегодня умрешь. А ты умрешь... Вирен (кто бы мог ожидать?)
опустился на колени:
- Братцы, сам знаю - виноват... Верьте мне - я искренен. Пожалейте меня, старика.
Я исправлюсь... Пощадите меня!
На остриях штыков, испустив дикий вой, Вирен взвился высоко над людьми. Теперь
его видели все - даже из самых последних рядов. Он висел на штыках. Он скреб их
пальцами, которые скользили по мокрым от крови лезвиям. Голова адмирала
склонилась на грудь - он умер... Но матросы со штыков его не снимали.
Так и понесли. Через город. На штыках. Мертвого.
И сбросили в овраг, куда кидали дохлых собак и кошек...
- Не умел помереть как надо. Погано жил и погано сдох...
Адмирал Бутаков принял смерть с большим достоинством.
Вышел на казнь по форме одетым, перекрестился и сказал:
- Прощайте, братцы. Я готов...
Его убили, а потом вспоминали с уважением:
- Не цеплялся за житуху свою. Помер вполне благородно...
Ночь расплаты - "варфоломеевская" ночь Кронштадта. Никто не был забыт, хоть
единожды нанесший обиду. Но "мордобойцев" убивали не всех - иных арестовывали.
По дороге в тюрьму один такой лейтенант (которому сам бог велел молчать) стал
ругаться.
- Мерзавцы! - говорил он матросам.. - Сегодня ваш день, вы пируете в крови
нашей. Но завтра придет пулеметный полк...
Этих угроз матросы не стерпели:
- Мы с тобой по-людски, думали - исправишься. Ах ты...
И его убили. Рано утром повели на расстрел одного мичмана. Молод он был, но
держался молодцом. Виноватый, он и сам знал это. А когда вскинулись матросские
карабины, к залпу готовые, мичман вдруг стал плакать, как ребенок.
- Расхлюпался? - сказали ему. - А раньше собакой грызся?
- Собака так собака! - ответил мичман. - Мне себя уже не переделать. И не оттого
плачу. Не хочется мне сейчас умирать. Хотел бы пожить в новой России, чтобы
знать, как будет.
Это был честный ответ, и потому карабины матросов разом опустились к ноге.
- Проваливай, - сказали ему. - Живи, смотри и наслаждайся!
В эту ночь немало матросов дали на Якорной площади страшную клятву: не пить, не
курить, не сквернословить, блюсти себя в целомудрии. Революция должна свершаться
чистыми людьми.
В эту ночь Керенский возненавидел Кронштадт, и ненависть будущего премьера
отразится на судьбах Балтийского флота.
В этом году царю исполнилось 304 года - три столетия русской истории лежали за
плечами Романова-Голштейн-Готторпского. И расстаться с этим наследием было не
так-то легко... Николай II существовал, и никто еще не сказал ему, чтобы он
собирал манатки. Алиса Романова, красивая и злая, была далеко от мужа,
запропавшего в Ставке, - она слышала, как под окнами дворца пели:
Надо Алисе ехать назад.
Адрес для писем - Гессен-Дармштадт.
Фрау Алиса едет "нах Рейн".
Фрау Алиса - ауфвидерзейн!
Не теряя надежд, императрица писала мужу: "Два течения - Дума и революционеры! -
это две змеи, которые, как я надеюсь, отгрызут друг другу головы, - это спасло
бы положение. Я чувствую, что бог что-нибудь сделает для нас..." Она была совсем
не глупая женщина и сумела разгадать секрет возникшего в стране двоевластия.
Да, двоевластия!
Необозримая и великая Российская империя жила еще царскими указами. 28 февраля,
в пять часов утра, еще затемно, от перрона могилевского вокзала отошел
блиндированный салон-вагон - царь тронулся на столицу. В городах и на станциях к
"литерному" выходили губернаторы с рапортами, выстраивались жандармы и
городовые. Колеса вертелись, пока не подъехали к столице. Здесь график движения
сразу сломался. Все так же безмятежно струились в заснеженную даль маслянистые
рельсы, но... революция затворила стрелки перед "литерным", и Николай велел
повернуть на Псков.
В 8 часов вечера 1 марта 1917 года царский вагон загнали в тупик псковского
узла. Сыпал мягкий снежок. Император вышел из вагона глянуть на мир божий. Он
был одет в черкеску 6-го Кубанского полка, в черной папахе с пурпурным башлыком
на плечах, а на поясе царя болтался длинный грузинский кинжал... Его друг, контрадмирал
Нилов, уже успел споить императора, и мешки под глазами, вялая дряблость
кожи, дрожь в пальцах - это, читатель, не от потрясения революцией, это от
алкоголизма!
Но когда человеку 304 года, он становится уникален, как археологическая
древность, и это "сокровище" решили спасать.
Спасать Николая - значит, спасать монархию, старый режим. На спасении особенно
настаивал Родзянко. Совет рабочих депутатов следил за Родзянкой: "Как бы этот
мордатый в Псков не уехал!"
Думцы сообща решили: к царю ехать Гучкову и Шульгину.
- Александр Иваныч, и вы, любезный Василий Витальевич...
Те поднялись, готовые. Вопрос в паровозе. Где взять паровоз?
- Украдите, - мудрейше посоветовал находчивый Родзянко.
Воровать паровоз, чтобы мучиться потом в угольном тендере, не пришлось. Для
"борцов за свободу" уступили вагон со спальнями. Тронулись! Шульгин, как
монархист, особенно был взволнован:
- Я небритый, в пиджаке, галстук смялся. Ах, какая ужасная задача перед нами:
спасать монархию России через отречение монарха!
Ярко освещенный поезд царя и темный Псков - все казалось призрачно и
неестественно, когда они прыгали через рельсы. Гостиная царского вагона была
обита изнутри зеленым шелком. Император вышел к ним в той же черкеске. Жестом
пригласил сесть. Гучков заговорил. При этом он закрылся ладонью от света. Но у
многих создалось впечатление, что он стыдится смотреть на царя. Он говорил о
революции... "Нас раздавил Петроград, а не Россия!" Слова Гучкова горохом
отскакивали от зеленых стенок. Император встал.
- Сначала, - ответил он спокойно, - я думал отречься от престола в пользу моего
сына Алексиса. Но теперь я переменил решение в пользу брата Михаила. Надеюсь, вы
поймете чувства отца?
Гучков подал Николаю набросок акта отречения.
- Наш брульон, - сказал он.
Николай вышел. Министр двора граф Фредерике спросил:
- Правда, что мой дом в столице подожжен бунтовщиками?
- Да, граф. Он горит уже какой день...
- Ссссволочи! - просвистел министр и замкнулся в себе Возвратился в гостиную
вагона Николай-последний:
- Вот текст...
Отречение было уже переписано на штабной машинке:
"В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить
нашу родину, господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание..."
Далее он отрекался. Часы показывали близкую полночь. Отрекшегося (!) императора
Гучков и Шульгин стали упрашивать, чтобы он начертал указ в правительствующий
сенат:
- О назначении председателя Совета Министров.
За чем дело стало? Бывший император охотно согласился.
- Кого вам надо в презусы? - спросил, присаживаясь к столу.
- Князя Львова.
- Львова так Львова, - согласился Николай: ему-то что? Написал указ. Шульгин
откровенно поделился с царем:
- У нас в Думе сейчас - ад кромешный. Скоро нам, благонамеренным, предстоит
принять решительный бой с левыми элементами...
На лице бывшего императора было написано злорадное: "Я уж с ними достаточно
повозился, теперь возитесь вы, господа..." Акты государственной важности всегда
подписываются чернилами. Николай же подписал акт отречения не чернилами, а -
карандашом, будто это был список грязного белья, сдаваемого в стирку.
Вернулись в Петроград рано утром. Оказывается, шила в мешке не утаишь, и лидеров
Думы на вокзале встречали. Всем было интересно, какого кота они привезли в
темном мешке. Гучкова сразу же отодрали от Шульгина и увели под локотки - для
речеговорения.
Шульгина тоже поволокли от перрона:
- Войска уже построены. Скажите им... скажите!
Помещение билетных касс Варшавского вокзала стало первый аудиторией, где русский
народ услышал об отречении Николая. Войска стояли в каре "покоем", а не
заполненное ими пространство забила жарко дышащая толпа. Стоя внутри каре,
Шульгин вырыдывал из себя:
- ...Он, отрекаясь, подал нам всем пример... богатые и бедные, единяйтесь... спасать
Россию... о ней думать... война... раздавит нас... один путь - вместе... сплотимся все...
вокруг нового царя... царя Михаила... урра-а!
Его выхватили из каре штыков, потащили к телефону:
- Милюков! Милюков просит вас... срочно.
В телефонной трубке перекатывался профессорский басок:
- Все изменилось. Не объявляйте отречения.
- Я уже объявил. Я сказал... всем, всем, всем!
- Кому, черт побери?
- На вокзале. Войска... народ. Я им - про Михаила!
- Ляпнули... как в лужу, - отвечал Милюков. - Пока вы ездили в Псков, здесь
закипела буря. Восстановление монархии почтут за оскорбление... Нас раздерут на
сто кусков. Нас четвертуют. Не царь нужен сейчас, а Учредительное собрание... Вот
несчастье!
- Сейчас побегу, - сказал Шульгин, - Предупредить Гучкова.
- Да, да. Пусть не делает глупости. И с вокзала поезжайте на Миллионную,
двенадцать. Квартира князя Путятина...
Шульгин отыскал Гучкова на митинге в цехе железнодорожных мастерских. Через
закоптелые стекла крыши падал грязный свет. На помосте "эшафота", сколоченного
из досок, стоял Гучков - и молчал. Вместо него выступал рабочий:
- Правительство? А кто в этом правительстве? Может, от народа? Как бы не так...
Вот князь Львов - премьер. А кто по финансам? Не те, кто нужду познал. А сам
господин Терещенко - миллионер. Одних сахарных заводов штук десять, а то и
больше... Сладкая жизнь!
Шульгин коснулся шубы рядом стоящего инженера:
- Именем свободного отечества... заклинаю... вот этот пакет... выходите спокойно... и
донесите до Думы. Поняли?
Инженер вовремя вынес акт отречения Николая, ибо вскоре, как и предугадал
Шульгин, с трибуны раздался голос:
- Закрыть все выходы! Гучков и Шульгин привезли... а что они привезли? Мы разве
просили их в Псков ездить? Не от Совета рабочих поехали - от Думы своей. А кто в
Думе? Помещики. И потому я, товарищи, советую душевно, чтобы Гучкова и Шульгина
обыскать.
Шульгин дотянулся до помоста - до Гучкова.
- О царе Михаиле, - шепнул, - ни звука... Растерзают! Он сам вскочил на трибуну и
заговорил:
- Именно сейчас, в этот исторический момент, должна состояться встреча Думского
комитета с Советом ваших депутатов... с вашим же Советом, товарищи! Как вы можете
нам не верить? На этом совещании все решится. Все будут довольны. А вы двери
запечатали...
Их выпустили. На площади перед вокзалом думцев ждал автомобиль под красным
знаменем. Человек, весь в коже, с большим наганом в руке, распихивал перед собой
толпу:
- Дай пройти! Товарищи, идут облеченные доверием народа...
Шульгин сказал кожаному владельцу нагана:
- Велите шоферу ехать: Миллионная, двенадцать...
Трамваи не работали. День был солнечный. Магазины закрыты. Никто не ходил по
панелям - толпа перла посереди улиц. Половина людей была вооружена.
Трехсоттысячный гарнизон столицы растворялся в этой толпе, празднующей свободу.
Два "архангела" из охраны Гучкова и Шульгина лежали животами на крыльях
автомобиля. Выдвинутые вперед штыки пронзали воздух ожесточенно.
- Не выколите глаза людям! - кричал из кабины Шульгин.
Миллионная, 12 - особняк князя Путятина, где затаился от толпы новый император
всея Руси. Здесь же собрались и все члены нового кабинета: Родзянко, князь
Львов, Милюков, Керенский, Некрасов и прочие... Милюков говорил так, словно
накаркивал беду:
- ...ваше высочество... не откажите! Если не вы, то pоссия пропадет... такая история...
бурная, великая... Что ждет нас без царя? Кровавое месиво... анархия... хаос...
Михаил покорно слушал. Терещенко зашептал Шульгину:
- Не могу... я застрелюсь. Что делать? Рядом со мной Керенский, он весь дрожит...
его колотит. Боится... надежных частей нет.
Керенский обрушил на великого князя лавину слов:
- Я против монархии, я республиканец. Как русский русскому, скажу правду.
Недовольство народа против монархии... нас ожидает война гражданская... как русский
ру
...Закладка в соц.сетях
