Жанр: Электронное издание
Moonzund
...- Братцы, не суйся башкой в петлю! Не пришло еще нам время!
Кто-то из матросов смачно харкнул ему в лицо:
- Шкура! За начальство выгребаешь? Мало тебе этих лычек? Шапку с ручкой захотел,
чтобы пофорситься?
- Дурак, - вытерся Семенчук. - Я же тебя сберегаю...
Гангутский батька взмахнул кадилом - большим, как макитра.
- Которые тута верующие, - провозгласил трубяще, - теи да престанут лаяться.
Иначе любого из вас, гавриков, вот шарахну по кумполу, чтобы бога - бога-то! -
не забывали...
Отмолились во славу божию. После, как всегда, сигнал:
- Койки брать - всем спать!
- Не бери койки! - раздавалось. - Не ляжем спать!
Койки стоят на верхнем деке, свернуты в тугие коконы, согласно уставному
стандарту. Стоят рядами, как шпульки в ткацких челнах, все пронумерованы. Койки
ждут или разбора ко сну, или гибели корабля (каждый такой кокон держит матроса
на воде двадцать минут). Но сегодня разбора не состоялось. В низах дредноута
вспыхивали драки. Взявших койку заставляли тащить обратно и ставить в сетки.
Кое-где уже блеснули потаенные ножи, разрезая на койках шкентросы, и под ноги
бушующих теперь сыпались пробковые матрасы, тощие подушки и рыжие одеяла...
- Не смей койки брать! Мы еще не ужинали!
Эти проклятые макароны породили бунт. Но бунт стал вызревать в восстание, когда
по "Гангуту" разнесся призыв:
- Все - к пирамидам! Брать винтовки из кают-компании...
Полухин понял, что можно в кровь разодрать себе горло, убеждая людей, - ничто
сейчас не поможет. В машинном кубрике отыскал своего товарища - электрика
Лютова:
- Запахло жареным. Делать нечего - руби динамо!
- Подумай, Володька, - предостерег его машинист.
- Уже думал. Если рванутся наши к пирамидам, так коридор узкий... всех
перестреляют из кают-компании. Руби свет!
- Когда стопить динаму?
- Давай на стоп, как рында жахнет...
С ударом склянок динамо-машины дредноута провернулись в последний раз, и, воя на
гаснущих оборотах, роторы их прекратили подачу тока. "Гангут" сковало параличом.
Гигантский комбинат техники замер - не провернешь орудий, лифты не подадут к ним
снарядов, из автоматов вынута их душа - токи! Тускло и медленно, как в
покойницких, где лежат мертвецы, под матовыми плафонами едва разгорелись лампы
аварийного освещения - от батарей.
С мостика "Гангута", усиленный мегафоном, разносился голос:
- Эй, на "Полтаве", эй, на "Севастополе"! Братья-дредноуты, мы восстали... Говорит
восставший "Гангут": поднимайтесь и вы, встанем бригадой... Кровососов и
скорпионов - за борт!
И неустанно гремела под Мостиком рында. Но затемненные силуэты кораблей-братьев,
кораблей-близнецов, порожденных одной матерью-верфью, от одного отца-народа, -
эти силуэты не осветились сочувственным заревом. Безмолвие... там дрыхли, как
окаянные сурки, замотав головы в казенные одеяла. Только по срезам палуб мерцали
карманные фонари - это обеспокоенно расхаживали офицеры, загоняя случайных зевак
обратно под настил брони казематов.
Кедров с берега еще не прибыл. Фитингоф - за него:
- Набьем карманы патронами и... с богом! с богом!
Грозя револьвером, он стал разгонять матросов по кубрикам:
- Расходитесь по низам... всем спать, спать, спать!
- А ты в рожу не хошь? - кричали ему, увертываясь.
И во мраке ночной взбаламученной палубы плясала перед бароном длинная фигура
босого матроса в кальсонах, который выбрасывал в лицо Фитингофу слова, как
плевки:
- Вот тока мне стрельни! Вот тока нажми... Я, хад, в аппарате мину по пистону
шарахну. Взорву тебя с этой каталажкой!
Фитингоф задрал голову в сторону верхних рубок:
- Вахтенный офицер! Это вы, Королев? Наклоните же прожектор над палубой...
осветите мне эту сволочь, которая сеет...
Кусок антрацита резанул над ухом старшого. С мостика брызнули на палубу осколки
разбитого рефлектора - прожектор погас.
- К пирамидам! К оружию... доколе терпеть?
Паля из револьвера, Фитингоф отступал назад - в теплые закуты офицерских кают,
где на худой конец можно защелкнуться на замок, и, пока матросы его ломают, он
успеет выбраться через иллюминатор в море. Достигнув - раковым ходом! - комингса
кают-компании, старлейт начал сколачивать оборону офицерского отсека. Робких он
взбадривал матерщинкой...
- Почему все я, я, я? Действуйте же и вы. Задраивайте матросов в кубриках, как
тараканов, чтобы они не расползались по линкору... Боже, да стреляйте же, господа!
Фон Кнюпфер внял этим мольбам и деловито стал затискивать патроны в барабан
здоровенного "бульдога".
- В воздух стрелять не стану... надо бить под сиську!
Его намерения опередили матросы. Через всю длину офицерского коридора мотнулось
что-то тяжкое, треснув в конце полета фон Кнюпфера прямо в лицо. Главный
мордобоец "Гангута" выронил свой "бульдог", от боли стал ползать на
четвереньках. Мичман Карпенко, весь желтый от нравственных страданий, лез к
дверям на палубу впереди офицеров - просил только об одном:
- Господа, умоляю... не стреляйте, не стреляйте.
Он получил от матросов страшный удар по голове железной люковицей и тут же
свалился, залитый кровью, но еще кричал:
- Только не убивайте своих... это подлость, господа!
Лавина матросских тел уже ломила через коридор. Полураздетые, грудью шли на
штурм винтовочных пирамид. Затоптанный их ногами, с палубного коврика их убеждал
Карпенко:
- Пусть и ваша совесть будет чиста... не надо, не надо!
Громадное полено с треском разбило плафон освещения. Второе полено, крутясь в
воздухе, хватило по голове Фитингофа, но старшой устоял на ногах. Офицеры вдруг
осознали, что еще один шаг - и свершится ужасное кровопролитие, которое не
искупишь потом ни в каких молитвах... Они разом побросали оружие.
Теперь (безоружные) офицеры требовали у Фитингофа:
- Барон, дело за вами... бросьте и вы... слышите?
Фитингоф оказался лицом к лицу с матросами.
- Добро, - сказал он. - Я дам вам макароны... Ему орали:
- А нам теперь плевать на твои макароны... Ты ответь, за сколько грошей нас
предал? Почему армия отступает? Где снаряды для фронта? Почему... почему... почему?
Фитингоф отдал свой револьвер и вдруг разрыдался:
- Я больше не могу так. Пожалейте же и меня... Здесь, в этом коридоре, говорить
невозможно. Я задыхаюсь... Пусть команда соберется на юте. Выслушаем вас всех... Ообеща-аю!
Внутри дредноута глухо провыли динамо, и отсеки наполнились ровным устойчивым
светом. Электротоки, струясь по кабелям, осияли весь линкор, взбежали до
клотиков мачт, наполняя светом топовые фонари. Офицеры смешались на палубе с
толпою матросов.
- Мы вас слушаем, - говорили они. - Мы ведь тоже люди...
На них обрушилась целая Ниагара старых, затертых обид:
- Почто издеваются над нами? Мы служим по совести.
- Не хотим под немцем быть - Фитингофа в ж...!
- А фон Кшопфер... рази не пес? Он боксою нас бьет.
- Шуляковский - тоже хнида гнилая.
- Верно! На флоте без году неделя, а нас лупит.
- За что?
- Сколько можно?
- Нельзя так!
В окружении матросов горько рыдал мичман Гриша Карпенко:
- Я же за вас! Скажите, ну хоть однажды обидел ли я вас?
Окровавленным платком он вытирал себе разбитое лицо, а матросы, обступив
мичмана, утешали его:
- Ну, огрели разок... не со зла же - по горячке!
- Хорошо бы вам примочку из арники сделать.
- Пятак приложить. У меня есть... Во!
- Спасибо. Я же за вас, ребята... за вас.
- Вы не серчайте. Мы тоже... за вас! Вы хороший...
Злоба остыла - русский человек отходчив. Усталость суточного аврала уже
сковывала скулы зевотой. Теперь, кажется, и дай им макароны с подливкой, так
никто к ним и не притронется. Полухин понял, что бунт дал самую яркую вспышку в
коридоре оружейных пирамид - ярче этого уже ничего не будет! К нему подошел
Семенчук.
- Кажется, пошабашили, - сказал тишком. - Наворотили будь здоров. Нас не
послушались. Теперь в кандалах подумают...
Раздались свистки с вахты - прибыл с берега командир. Кедров не спеша поднялся
на шкафут, негодуя:
- Кто мне объяснит, что тут случилось? Лучший корабль флота его величества...
Могли бы обойтись и без этих историй с меню сегодняшнего ужина!
Горнисты затрубили сбор для построения на юте. Михаил Александрович Кедров
заговорил не как честный моряк, а как обладатель флигель-адъютантского
аксельбанта:
- В грозный час роковой опасности, нависшей над нашим отечеством, вы бунтом
своим сыграли на руку врагу. Ваше поведение можно отнести к акту государственной
измены, флот есть флот, и его назначение - бой на море, а подавать вам бламанже
в сахарной пудре никто на флоте не станет. Вы только посмотрите на немцев - как
они дисциплинированны, Как они слушаются своих начальников. А вы разгильдяи
тамбовские! Важно сейчас одно, юридически доказуемое: присяга вами нарушена, а
что полагается с такими... вы раньше подумали? Зачинщиков прошу... пять шагов вперед
- арш!
Вся многоликая команда линкора шагнула на него, жарко дыша, и, отсчитав пять
шагов, замерла - будто вкопанная.
- Ольгерт Брунович, - смутился Кедров, - я так думаю, что пора кончать эту
дурацкую канитель. Откройте им консервы и выдать сухари с чаем... Завтра
разберемся!
Случайно или не случайно, но с торпедных аппаратов на миноносцах были сдернуты
чехлы. Радиорубки "Гангута" взяты под крепкий караул. Весла со шлюпок убрали.
Теперь многие горячие головы поостыли и уже добром вспоминали предостережения
большевиков - не пришло еще время! А теперь жди беды...
Рано утром на рейде Гельсингфорса показался катер с "Кречета". Под флагом
командующего Балтфлотом катер отвалил от стенки Седрхамна - развел белые усы
пены в сторону "Гангута". На адмиральском трапе Канина приняли под локотки на
этот раз не фалрепные матросы, а сами офицеры с линкора.
- Большой сбор, - объявил Канин, тяжко отдуваясь на палубе.
В дружном топоте ног сбежались на шканцы. Вздернув крутые подбородки, замерли.
Черные хвосты лент обвивали крепкие шеи матросов. Блеснула медь горнов,
оттарахтели сигнальные свистки, и наступила тишина (только шелестело кормовое
знамя).
- Ну? - сказал Канин с видом разочарованного в жизни интеллигента. - Поздравляю
вас, вы у меня молодцы! Отличились... мать вас всех! Сытная и здоровая каша вам не
по вкусу? А забыли, как в родимой деревеньке соломку с крыши варили и...
нравилось?
Над шеренгами матросов проплыл медный бачок, доверху натисканный знаменитой
"606", и обрушился под ноги адмиралу. Канин через стекла пенсне обозрел
синеватую глыбу вчерашней каши.
- Жри ее сам, дракон царский! - прозвенел юный голос.
Носком ботинка Канин, как футболист, отправил бачок за борт.
- Зажрались! - сделал он вывод. - Что ж, окопная чечевица вернет вам аппетит. А
кое-кто в тюрьме и баланде будет рад.
Высоко взметнулся голос Полухина (он не выдержал):
- Сейчас не пятый год! не запугаешь... умней стали!
Линзы адмиральского пенсне пробежали вдоль бесконечного горизонта матросских
рядов, выискивая нужную цель:
- Кто это кричал... прошу! Сюда...
Семенчук в ужасе увидел, как Полухин пошел прочь из строя. Пошел прямо на
адмирала и, отбив, словно чечетку, отличный шаг на повороте, обратился лицом во
фронт. Замер. Окаменел.
- Ты зачинщик бунта? - спросил его Канин.
- Я.
10
Еще в начале войны в столице и ее окрестностях заработали многие германские
радиостанции, передавая информацию для кайзера. Как правило, шпионы использовали
колокольни церквей или крыши высоких зданий Петербурга, - несовершенство
тогдашней радиотехники заставляло их ставить антенны поближе к небесам.
Как раз кстати пришелся тогда Иван Иванович Ренгартен, который недавно изобрел
для флота радиопеленгатор. С его помощью было снято с чердаков немало шпионов.
Пеленгатором прочесали все каланчи и башни (говорят, на чердаке Главного штаба
тоже не все было чисто).
Этот случай заставил Ренгартена о многом задуматься.
Иван Иванович, хотя и носил немецкую фамилию, был искренним патриотом России,
душевно страдал за ее неудачи. Он хотел помочь ей, но не знал как. В поисках
выхода из монархического тупика, Ренгартен не пошел прямо. Ренгартен двинулся
вкось и увлек по этой скользкой дороге многих.
Посыльное судно "Кречет", на котором размещался штаб Канина, укачивало под сенью
причала, как дите малое в зыбке. Между бортом и стенкой надсадно поскрипывали
кранцы, посыпая волны пробковой шелухой. Через черное очко иллюминатора в каюту
притекал резкий и промозглый ветер Балтики.
Ветер конца 1915 года... День штабной сутолоки закончился.
Ренгартен решил принять ванну. Можно выбраться наконец из тесного саркофага
мундира, облачиться в халат и позвонить вестовым, чтобы подали чай в каюту.
Наконец, что особенно важно, можно остаться наедине со своими мыслями,
мучительными мыслями... Присев к столу, Ренгартен записывал в дневнике:
"Революция неминуема! Я решительно не понимаю, каким образом правительство не
принимает в расчет того обстоятельства, что и подавлять-то революцию будет
некому и нечем... Можно говорить что угодно о святости присяги, но есть на свете
столь высокие цели, ради которых многие согласятся продать душу дьяволу... Не
знаю, чем все это кончится. Душа разрывается. И сюда перебросилась на флот по
воздуху какая-то зараза. Вот где бедствие..."
Вышколенный вестовой, с осанкой британского лорда, подал ему чай. Японский
халат, купленный по случаю в Нагасаки, был расписан ужасными драконами, и нежный
шелк обласкивал тело. Ренгартен курил дамскую папиросу (надо беречь здоровье) и
глядел в кругляш иллюминатора, за которым ему чудился загадочный синтез моря,
звезд, космоса, неизвестности и мертвых душ прошлого.
Сейчас флаг-офицер флота чувствовал себя стоящим над кровоточащей пуповиной
нового мира. Он зарождался, этот новый мир. Радиопеленгатор, который изобретен
им, позволял кораблям брать пеленги с точностью до одного румба. Но гораздо
труднее взять пеленг душой и сердцем - на верный курс в жизни. Ренгартена
окружал сейчас мир отживший, в котором (надо быть честным до конца) ему,
Ренгартену, жилось совсем неплохо... Даже хорошо!
Чай, тишина, халат и ванна разнежили его. Почти дремотно он перелетел в
порхающий мотыльками вчерашний день своего "я", в который он вступил сытым,
розовощеким и добропорядочным мичманом.
Резкий звонок телефона, и он не спеша снял трубку.
- Это я, Ваня, - сказал ему князь Михаил Черкасский (оперативник Канина). - Тут
у меня Сережа Тимирев и Вася Альтфатер, приехавший из Ставки... Наш старик чего-то
пылает из-за "Гангута", мы сейчас надираемся вдохновением, чтобы тушить его.
Пришвартуйся и ты к нашему борту...
Адмирала Канина никак нельзя было причислить к натурам сентиментальным, но
сейчас он, кажется, размяк. Во всяком случае, платок в его руке и смущенные
глаза подтверждали слабость.
Извините, господа, что обеспокоил вас, - сказал он "флажкам". - "Гангут" сделал
из меня тряпку. Я уже немолод, чтобы выносить такое. Должен честно признать, что
флотом я мог бы заниматься. Но флот превращается в политическую организацию.
Здесь я немощен... Василий Михалыч, - обратился он к Альтфатеру, - вы имеете
возможность видеть его величество в Ставке. Прошу вас: доведите до высочайшего
сведения, что адмирал Канин просто старая дохлятина, которой впору на свалку. А
вы, Сергей Николаич, - сказал адмирал красавцу Тимиреву, - собирайтесь в
Петербург... - В руках Канина оказался конверт. - Вот мое письмо к морскому
министру Григоровичу, в коем я настоятельно испрашиваю для себя абшида.
Тимирев посмотрел на Черкасского, князь воззрился на Ренгартена, тот косо глянул
на могилевского Альтфатера, и все "флажки" дружно обступили стол командующего,
на котором две фальшивые свечи в шандале освещались "пальчиковыми" лампами с
подводных лодок. Они отвечали Канину, что Григорович выставит за дверь любого из
ходоков, и будет прав. Нельзя же, говорили офицеры, минутную слабость обращать
противу нужных дел флота.
- Ваше ли это дело? - отфыркивался Канин. - Положите письмо перед министром и
закройте за собой дверь. Я вот сейчас часто вспоминаю покойника Эссена... Николай
Оттович прочил на свое место Колчака, и сейчас я согласен, что такое назначение
было бы выгодней для флота, нежели мое. Люди мы здесь свои, и скрывать нечего.
Мы знаем, что Александр Васильевич обладает мертвой хваткой цепного пса - если
уж Колчак вцепится, пардон, в чью-то ляжку, то зубов уже не разжимает... Именно
такой человек и нужен для Балтики сейчас, чтобы варить для всех макароны!
- Я не повезу письмо, - отказался Тимирев.
- Я тоже против, - кивнул Ренгартен, собранный и рассудительный. - Но мне
думается, что при нынешней ситуации нельзя брать старую гайку и закручивать ее
на старом ржавом винте.
- Рабочие Петрограда бастуют, - включился в разговор Альтфатер. - Известно ли
вам о целях забастовки? Она вызвана арестом матросов на "Гангуте". Как я
осмелюсь доложить императору?
Старый адмирал обозлился на оперативника из Ставки:
- Пьянствуете вы все там с его величеством! Вы думаете, кавторанг, я не знаю,
чем занимается моргруппа штаба в Могилеве?
- Всего один вагон вина от Адмиралтейства...
- Мало вам вагона? Еще цистерну пригнать?
Разговор этот замялся. Черкасский стал внушать Канину:
- Подумайте сами, Василий Александрович, что скажут на флоте, если ваш флаг
спустить с "Кречета". В этом акте будет усмотрена всеобщая слабость власти...
"Флажки" уговорили Канина забрать рапорт обратно.
Покидая адмиральский салон, Черкасский спросил Ренгартена:
- Ваня, у тебя выпить ничего не сыщется?
- Зайдем. Что-то было...
В каюте князь выпил вина, рука его вздрагивала.
- Послушай, душа-князинька, - сказал ему Ренгартен, - а на кой черт мы, дураки,
уговаривали Канина от этой отставки?
- Ну! А что делать иначе? И забастовки поехали...
- Все это не то, не то и не то. Канина пора на слом, как устаревший бездушнйй
корпус. Он исплавался. Пора все флоты России брать в руки нам! А таких, как
Канин на Балтике, таких плюгавцев, как адмирал Эбергард на Черном, - просто
спихнуть за борт, и пусть они там барахтаются, пока сами не потонут...
- Я допью все, - сказал Черкасский, наклоняя бутыль. - И я удивлен, что ты так
поздно заговорил со мною об этом.
- Третья военная кампания, - продолжал Ренгартен, - должна быть уже нашей
кампанией. Как в вопросах стратегии, так и в проблемах политики. Нужна
консолидация сил! Флот надобно сомкнуть с Государственной думой. На царя-батюшку
надежды слабые, и заявок на его дальнейшее царствование от народа не поступало.
Вылетит он за борт при резком повороте - туда ему и дорога. Мы останемся с
мыслящей, страдающей Россией.
- Ты прав, - охотно согласился князь. - Будем работать, как работают большевики,
из подполья. Из подполья же станем взрывать и хоронить карьеры не угодных нам
лиц. Сейчас все простительно. Самое главное - довести войну до победы...
Штабной "Кречет" всю ночь шарахало о стенку пирса, его до утра трясло и качало.
Полухин сказал Семенчуку:
- В случае чего, вали на меня. Будут провоцировать - не верь: я товарищей по
партии не предам. Выкрутимся!..
На палубу "Гангута" громоздились новобранцы с винтовками. Лопоухие парни,
стриженные наголо, они были страшны сейчас своей непроходимой тупостью. В них -
не суровая дисциплина, воспитанная годами службы, а рабская покорность,
принесенная на флот из деревень и хибар предместий. Семенчук смотрел, как нелепо
тычутся они со штыками на трапах, потерянные, сами же страдающие от услужливости
и собственного страха, - и гальванер думал в этот момент, что ведь когда-то,
наверное, и он сам был таким же бараном... "Спасибо флоту - излечился от рабства!"
Но вот на палубу "Гангута" горохом посыпали кадровые матросы с крейсеров -
подтянутые, ловкие, собранные, и зарябило в глазах гангутцев от сверкания их
ленточек с именами - "Громобой", "Россия", "Олег", "Рюрик", - вот этих можно
бояться. Матросня с крейсеров не скрывала своих замыслов:
- Порядочек наведем. Мы оборонцы, чтобы, значит, война до победы. А вы...
пораженцы? Держись теперь: сейчас мы вам кузькину мать показывать станем... Видели
ее?
Дальше события на "Гангуте" развивались почти спокойно. Всех построили. К
молчащим ротам вышли молчащие командиры корабельных рот. Карманы офицерских
кителей отвисали неряшливо - от тяжести укрытых браунингов и смит-вессонов.
Гриша Карпенко потихоньку, словно извиниться хотел, говорил своим матросам:
- Вы не бойтесь... теперь вас боятся. Из кают-компании рысцой выбегал штабной
офицер, запаренный, и предъявлял ротному записку с именами матросов:
- Этих вот... прошу... для выяснения обстоятельств бунта.
Так вызвали 95 человек (в том числе и Полухина), после чего засвистали дудки:
"Разойтись по работам". Строй в недоумении рассыпался... На "Гангуте" заработала
особая комиссия, во главе которой стоял брюзгливый контр-адмирал Небольсин.
Комиссия никого не судила - она брала матроса за жабры, изучала его со всех
сторон и потом бросала туда, куда хотелось комиссии. Дошла очередь и до
Семенчука. Два матроса с крейсеров встали по бокам от него, и Семенчук пошел меж
ними, помня наставления Полухина.
По дороге, до кают-компании разговорились.
- Не вовремя вы, долбаки линейные, бунтарить стали.
- А когда надо? Ждать, пока на крейсерах поумнеют?
- На крейсерах, - отвечали ему, - народ побашковитей вашего. Мы тоже забастовку
планируем... тока зимою!
- А летом-то... мухи мешают?
- Да нет. Мы же умные, - говорили крейсерские. - Зимою флот во льдах мерзнет и
войны вроде нету. Тогда и бунтуй сколько влезет. Это войне до победы не
помешает... Мы же умные!
Семенчук предстал пред ясные очи комиссии. И будто глас вышний, от бога идущий,
разлился над гальванером, тая в розовом мареве абажуров, голос Небольсина -
председательствующего:
- Тебя спасет правда, и только правда. Веруешь ли?
- Верую, - сказал Семенчук, перекрестившись.
- Это хорошо, - похвалили его. - Раскайся же искренне и скажи нам, какая сволочь
подстрекала команду на захват оружия?
- Про макароны... это - да, слыхали.
- Ты большевик? - спросили его в упор.
- Я-то? Господи. Да мне некогда. Я борюсь. Все знают.
- Гальванер, - обозлился Небольсин, - ты нам тут святошу не выкобенивай.
Комиссии уже известно, что в трансформаторной каюте собирались на сходки
отъявленные большевики. Полухин и Ваганов уже сознались во всем... Говори, что вы
там делали?
- Ваша правда. Делали. Извиняйте. Не утаю... Уж коли на то пошло, я вам всю правду
скажу. Пусть меня судят.
- Ну, говори. Только правду.
- Истинно доложу... На Мальме пять бутылок чистейшей ханжи гальванные купили. Вот
вечером, после горна, и тяпали обществом в трансформаторной. Был грех, в чем
слезно меня извиняйте.
Между прочим, в членах комиссии восседал и каперанг Пекарский (кажется, сын
историка). Весною он возглавлял десант матросов-штрафников на Мемель и Мемеля
так и не запомнил - по причине беспробудного "залития глаз". Он, кажется, и
сейчас не был абсолютно сухим. Вера во всесокрушающую силу российского пьянства
никогда не покидала бравого каперанга. Мысль о тайнопитии чистейшей ханжи
показалась Пекарскому весьма убедительной.
- Нет, не врет! - сказал убежденно. - А чем закусывали?
- Хамсой, - ответил Семенчук, прослезясь.
- Можно и хамсой, - согласился Пекарский, поразмыслив. - Но еще лучше запивать
кефиром. Ты когда-нибудь пил кефир?
- Так точно. У финнов пробовал. Не шибает... Слабоват!
Небольсин согласился с доводами здравого рассудка:
- Допустим, что так. Допустим, что ханжу пили и хамсой закусывали. Но в моментбунта
не ты ли, Семенчук, бегал по кораблю с криками? Вспомни, что ты кричал?
- Верно. Кричал я, - покаялся Семенчук. - Кричал, чтобы волынку эту кончали и
ходили все вниз до церкви.
- Полухин нам другое показал. В церковь ты команду созывал, это так, но... "долой
самодержавие" разве не ты крикнул?
Семенчук знал, что это провокация и Полухин здесь ни при чем. Он шагнул вперед,
и над головой чемпиона в ярости возделись два кулака - громадные, как две тыквы.
- Морду бить за такие вещи! Полухин - ишь, барин какой нашелся: самому в тюрьме
сидеть неохота, так он других загребает...
- Ладно, - сказал ему Небольсин. - Служить на "Гангуте" тебе не придется. Иди в
писарскую на оформление. Тебя - во второй Балтийский экипаж, который определит
судьбу твою дальше...
На вокзале в Ревеле, таская на горбу чемодан, Семенчук купил газету. В знак
солидарности с "Гангутом" бастовали заводы столицы. Объявили посадку на
петроградский. Вскинул чемодан и пошагал через толпу - громадный, весь в черном,
с бескозыркой, которая нависала над вспотевшей от волнения челкой...
Прокурор шутить не любил. Он потребовал привлечения к суду и командира "Гангута"
капитана I ранга Михаила Александровича Кедрова.
- Видите ли, господа, он виновен в том, что не сумел предупредить беспорядки,
мало того, в ответственный момент бунта его не оказалось на корабле, и Кедров
явился, так сказать, к шапочному разбору... Я такого мнения, господа! Послушаем
же, что нам скажет на это сам флигель-адъютант его величества - Кедров.
Кедров тоже не собирался шутить на суде. За его эполетами и аксельбантами стояла
сейчас дружба с таким легендарным алкоголиком, каким был контр-адмирал Костя
Нилов. Прокурору не мешало бы знать, с кем этот Костя открывает бутылки. С самим
царем! Потому-то Кедров смело заявил на суде:
- Матросов я не виню! Лично я уверен, что все эти каши и немцы - лишь повод для
бунта. Причина недовольства кроется, если вам угодно, в другом. В общем тяжком
положении России, которая в этом году не сдержала врага и отдала ему
колоссальные территории. А также в отсутствии активных боевых действий для нашей
бригады линкоров. Я, - улыбнулся Кедров, - не советую вам, господин прокурор,
раздувать эту историю до громкого процесса...
Прокурор сник и даже назвал бунтарей-гангутцев "неразумными патриотами". После
такого оборота и судить людей не совсем-то удобно... За что? За "неразумный
патриотизм"? Обыватель слово "неразумный" отбросит и прочтет только одно -
"патриотизм". А потом скажет: "Дожили... уже и за
...Закладка в соц.сетях
