Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
...льники, узрев безглавца, и свои головы на всякий случай
попрятали под стол.
- Я же говорил, - снисходительно сказал Ничевок. - Дедуля нас прикроет. А ты, батя,
тоже хорош - может, сына на лютую смерть уводят! Судите сами, Анна Лукинична, каковы
здешние нравы!
Лука и поэт переглянулись.
- Пусть идёт, - решительно сказал арап. - Мы его образуем. А кем он тут вырастет -
разбойником?
Дедуля меж тем подавал посохом поторапливающие знаки.
- Я только в избу забегу - надо своё добро забрать, - сказал Ничевок. - Не им же
оставлять!
- Какое добро? - изумился Лука.
- Как какое? А бабки? А свистульки? Наши огольцы их мигом растащат!
- Растёт человек, - сказал арап. - Прямо на глазах его наши науки питают! Чудак,
зачем тебе бабки да свистульки? Право, мне нравится это простодушие! Разве в Сорбонне
играют в бабки?
- А разве я в вашу Сорбонну собираюсь? - спросил малец. - Была охота! Это пусть
дедуля решает - Сорбонна там или что... А ты лучше, арап, моей сеструхой займись - вон она
валяется! Вся чужая! Черныша родит - над ней вся деревня смеяться будет, а маманя косы
повыдергает! Отольются ей мои ушки!
- Если собрался идти, то и пошёл! - скомандовал атаман. - Мужчина должен уходить
не оглядываясь!
- Много ты в мужчинах понимаешь, - огрызнулся Ничевок, но намерения свои оставил,
и они двинулись вослед безглавцу.
- А ещё говорят, что разврат идёт из города, - вздохнул Тиритомба. - Даровой хлеб
развращает пейзан почище городских соблазнов...
- Ничего, - сказал Радищев. - Теперь им беспечальной жизни не будет. Проспятся,
встанут за сохи, за бороны, хоть и поздновато уже...
- Не пропадут, - подытожил Ничевок.
На большой тракт они выбрались скоро. Дорога была пуста в обе стороны - а видно
было далеко.
- Где же наши наблюдатели? - встревожился Лука. - Где контрольный пункт?
- Видимо, дон Хавьер и фрау Карла со своими солдатами обогнали нас, пока мы ходили
в деревню, - предположил поэт. - И теперь ждут нас где-то впереди...
- Нет, вон сзади телега тащится! - воскликнул глазастый Ничевок.
- Не вижу, - прищурился Тиритомба.
- Все глаза в свои книжки проглядел - вот и не видишь! - поддел его Ничевок,
раздосадованный неудавшейся местью сеструхе.
- Постойте, синьор Джанфранко! - воскликнул Радищев.
Но безглавец шёл и шёл вперёд, нагоняя свою пропажу.
- Ничего, поспеют, - сказал малец. - А нам отставать от дедули не след. Кто мы без
него? Овцы без пастуха!
И они потащились за шустрым синьором Джанфранко да Чертальдо и поспевали с
большим трудом: видно, мёртвые не знают ни возраста, ни усталости.
Дорога шла по холмам, кое-где украшенным лесными островами. Ни домика, ни
строения... Солнце печёт...
- Не могу больше! - выдохнул Тиритомба возле могучего придорожного дуба. -
Объявляй привал, атаман!
- Тоже мне, атаман, - скривился Ничевок. - А почему ты, арап, девке подчиняешься?
Ты вон дедушке моему подчиняйся, он и без головы вас двоих стоит... Деда, деда, я устал! У
меня босые ноженьки болят! Мне головку напекло! Я есть хочу!
Жалобному голосу ребёнка синьор Джанфранко всё-таки внял и остановился прямо под
дубом, хотя и с трудом: мёртвые ноги то и дело нудили его к движению вперёд.
- Тело само за головой стремится, - догадался Лука.
Безглавец прислонился всем телом к дубовому стволу, бросил посох и стал делать
свободной рукой опоясывающие движения. Ноги у него при этом ходили из стороны в сторону.
- Привязать себя просит, - снова догадался Лука. - А есть ли у нас верёвка?
- Тюрбан размотаю, - сказал Тиритомба. - Надеюсь, с арапчонка спрос не велик.
С этими словами он стащил тюрбан с головы и показал миру свои многочисленные
косички, чем привёл Ничевока в совершенный восторг.
Лука и арап размотали тюрбан - полотнище получилось изрядное.
- Не глупы басурмане, - сказал поэт. - Полезная вещь в дороге.
Они бережно привязали ходячего покойника к дубу, а корчагу с глазами осторожно
положили на травку. Привязали с умом, на ту сторону дерева, что глядела на холмы - зачем
зря пугать прохожих-проезжих?
Управившись с безглавцем, Лука со стоном снял со спины золотой мешок и тоже
повалился на траву.
- Если бы я стал царём, - жалобно сказал атаман, - я бы такой особый указ издал,
чтобы девушкам не таскать тяжестей, а то рожать не будут...
Ничевок фыркнул:
- Нечего вашу сестру поважать! Да и как бы ты стала царём - разве что царицей...
Сарафан Луки задрался много выше колен, но сил его одёргивать не было.
"Хорошо, что я в обмороки не падаю, как прочие девки, - подумал он. - А то мужикам
соблазн... Крепкая у меня Аннушка... Куда же её везут? Что за дед басурманский? Не поглядеть
ли в зеркальце?"
- Вы за дорогой-то присматривайте, не спите, - распорядился он. - Что там за телега
катит?
- С тобой уснёшь, - проворчал поэт и с трудом отвернулся от вольно раскинувшейся
красавицы.
- Журавушку прикрой, - посоветовал Ничевок. - А то первый же прохожий тебе
ка-ак...
Лука мысленно дал ему подзатыльник и всё-таки достал зеркальце.
ГЛАВА 42
Старый капудан по-молодому выскочил из кареты и гортанными криками подбадривал
своих воинов.
Аннушка в ужасе задернула занавеску.
Каковы воины есть янычары, она много слышала и крепко надеялась, что здешние
разбойники противу них не выстоят.
Но, к изумлению её, звона сабель вовсе не было слышно. Вместо этого стали раздаваться
вопли ужаса, дикое ржание коней, одинокий выстрел и какой-то непонятный шорох.
Пленница забилась в самый угол и сжалась в комок: вот сейчас дверца откроется и
заглянет в неё чумазая рожа с кинжалом в зубах...
Она долго пребывала в таком ожидании, но слышала только шорох и обоняла некий
знакомый, но вовсе не уместный здесь запах.
Наконец и шорох прекратился.
Аннушка отдёрнула занавеску.
Карета стояла посреди поляны, а на траве валялись в самых разнообразных позах кони и
люди.
"Будь что будет", - решила девушка, содрала с головы ненавистную чадру, встала и
пинком растворила дверцу.
Солнце находилось прямо над головой, означая полдень. Тишина стояла такая, что хоть
топор вешай.
Аннушка, вырастая в деревне, всякое повидала: и сражения деревенских героев стенка на
стенку, и совместное наказание конокрадов, и братский раздел имущества, и супружеские
размолвки с применением вожжей и скалок. Так что крови она не боялась.
Да ведь никакой крови и не было.
Отважные всадники в ярких красных безрукавках и таких же шальварах лежали тут и там
на траве, как и добрые их кони. Лица у янычар были белые-белые, словно все Ахмеды и
Мамеды целую зиму пролежали под снегом и вытаяли только по весне. И были эти лица
искажены непомерным страхом.
Спокойным выглядел только капудан-паша. В одной руке он сжимал кривой нож, в
другой пистоль. Но и его жёлтый морщинистый лик побелел и даже вроде помолодел.
Аннушка бросилась к старику - привязалась она за дорогу к заботливому похитителю
почти как к родному. Она тормошила старика, даже хлестала его по щекам, как привыкла
приводить в чувство пьяного батюшку.
Но щёки посланника были холодны.
Аннушка, всё ещё не оставляя надежды, разорвала на груди старика рубаху, чтобы
растормошить остановившееся сердце, - от старух она знала, что таким образом иногда
удаётся воротить человека оттуда, откуда обычно не возвращаются, - и сама едва не сомлела,
закусив губу.
Щуплая безволосая грудь капудан-паши покрыта была множеством крошечных
красноватых точек.
- Он ведь старый, - вслух сказала Аннушка и в странной какой-то надежде бросилась к
ближайшему янычару.
Тому и молодость не помогла. Под рубахой он тоже был весь в уязвлениях, а дальше уж
она и глядеть не стала.
Ни в одном из её пленителей не было ни капли крови. Только на белоснежных рубахах тут
и там проступали красные пятна.
Аннушка встала и огляделась. Никого. И даже листья на придорожных кустах и деревьях
не шевелились, и птицы не пели.
Да, она, конечно, хотела, чтобы её освободил кто-нибудь - но не такой же ценой!
- Теперь твой черёд! - сказал позади кто-то. Голос был какой-то глухой, как из-под
одеяла или даже из-под земли.
Дурман мигом выветрился из головы девушки. Она повернулась и увидела юношу в
богатой одежде, расшитой жемчугами и золотом. Лицо у юноши прямо-таки пылало здоровым
румянцем, губы под густыми чёрными усами были ярко-алыми. Рядом с юношей стояли ещё
трое таких же румянчиков, одетых победнее. Никакого оружия при них не было.
- Страшно? - спросил нарядный и улыбнулся, обнажив белые и острые клыки.
- Страшно... Упыри мерзкие... - только и смогла сказать Аннушка.
- А ты не бойся, - сказал юноша и полез пальцем в рот.
Клыки оказались ненастоящими. Нарядный аккуратно вытер накладные челюсти шейным
платком и спрятал их в карман. Потом махнул рукой, и его спутники забрались в карету, откуда
послышались торжествующие крики. Ясное дело - там было чего пограбить.
Упряжные кони тоже лежали в дорожной пыли, только у одного голова была поднята, как
у живого, - её держали постромки.
Аннушка невольно поглядела на солнце - ведь всякий знает, что упыри не терпят
солнечного света.
- Глупый вы народ, люди, - сказал юноша глухим своим голосом. - Сами про нас
сочиняете невесть что, а мы потом можем брать вас голыми руками.
- Кто ты? - спросила девушка, содрогаясь от омерзения. Она ещё вспомнила, как
деревенские парни, играя в "покойника", вот так же вставляют в рот мнимому мертвецу зубы,
вырезанные из репы.
Нарядный юноша вытянул губы и произвел гадкий хлюпающий звук. Из кареты вылез
бородатый румянчик, держа на вытянутых руках сундучок с деньгами. Сундучок он поверг к
ногам хозяина.
- Я господарь здешний Влад, - сказал юноша. - Враги ещё называют меня Убоищем
Румынским.
- Верно называют, - сказала Аннушка. - Убоище и есть. Только вот отчего же вы
солнца-то ясного не боитесь, кровопивцы?
Господарь захохотал, открывая нормальные человеческие зубы.
- Да это мы сами сочинили - про солнце, про чеснок, про осиновый кол, про ночёвки
гробовые... И что мы можем в летучих мышей обращаться... И прочий вздор... А всё гораздо
проще.
- Отчего же я до сих пор жива?
- Торопишься, красавица? А нам торопиться некуда. У нас ещё вся жизнь впереди, да не
одна, милостью Кесаря. Вот как он нас наградил, а мы зато его от басурман прикрываем.
- Вы сами хуже всяких басурман! Они честно воюют!
- Где честность и где война? Я защищаю свою державу, а уж каким образом - это моё
дело. И тебя я вовсе не пощадил, не надейся. Ведь и вы, люди, сладкое только после мяса едите,
а мы чем хуже? Мы намного лучше. Басурман я, правда, частенько сажаю на кол, но это
исключительно прилюдно, для острастки. И народ мой процветает, и налог на него возложен
совсем небольшой. Просто мы нынче оголодали после спячки, вот и решили подкрепиться.
Пополдничали мы на славу, но ведь и тебя в живых оставлять никак нельзя... Теперь ты нашу
тайну знаешь...
- Какую тайну?
Мысленно Аннушка уже распрощалась с постылой жизнью - жаль только, что Рима ей
увидеть не доведётся, - но всё ещё на что-то надеялась. И обидно же в такой ясный день
погибать от какой-то неясной пакости!
- Сейчас всё узнаешь... Только никому уже не расскажешь... Зато мы никакого урона
твоей чести не нанесём - уже повезло! Или хотелось бы напоследок?
- Заткнись, срамник!
Аннушка присела и выхватила из-за пояса мёртвого янычара, лежавшего у её ног, ятаган.
Хоть и не коромысло, но сойдёт!
- Сейчас зарежусь! - сказала она и поднесла к шее клинок.
- Эй, эй, не смей! - воскликнул господарь Влад, Убоище Румынское. - Нельзя
понапрасну кровь проливать, это преступление! Мы так не договаривались!
- А мы вообще ни о чём не договаривались, - мстительно сказала Аннушка и внезапно
обрушила ятаган на проходившего мимо неё с грудой одежды румянчика. Тот завизжал и
схватился за место, где у него только что была рука.
Но завизжал и господарь Влад. Его перекосило от боли.
- Высосать её! - скомандовал упырь и... осыпался в траву.
Аннушка с окровавленным ятаганом в руке ошеломленно смотрела по сторонам. Все
четверо упырей исчезли, только из травы послышался знакомый уже шорох и завоняло снова...
- Так вот вы какие кровопивцы... - прошептала девушка и бросилась к карете. Сперва
она залезла на место возницы, потом на крышу. И только там опомнилась.
"Дура я, дура! Бежать надо было! Хотя... Парни-то и на конях не убежали!"
Трава ходила ходуном. Живое бурое одеяло выползало на дорогу, подбиралось к колёсам.
- Огня бы мне... - с тоской сказала она. - Их ведь лучиной жгут... О Тот, Кто Всегда
Думает О Нас, подумай как следует!
Чаще всего короткая эта молитва не помогает... И ждёт её лютая и позорная смерть...
Аннушка услышала, как по щекам её катятся обильные слёзы. Она крепилась из
последних сил, чтобы не заплакать, и вот поди ж ты...
Только слезы были очень уж обильными. И волосы от слёз не намокают...
Свершилось небывалое. В неурочное время с безоблачного неба хлынул дождь, да ещё
для крепости и молния сверкнула, отозвавшись вскоре могучим раскатом.
Аннушка взглянула вверх, и её прямо хлестнули по лицу уже не капли, а какие-то
непрерывные струи. А солнце продолжало светить и потихоньку двигаться по неизменному
своему пути.
Передовой отряд кровососов мгновенно смыло с каретной подножки. Дорога
превратилась в грязь, а потом и в реку. По реке поплыли, вымытые из травы, мелкие упырики.
Было их великое множество: ведь из четырёх здоровых мужиков ой немало клопов получилось!
А собраться в прежнее состояние они уже не могли - поток нёс их вниз по склону прочь от
кареты.
- А-а, гады! - кричала Аннушка и приплясывала на крыше кареты, как в детстве под
урочным дождем. - Не любите! Правильно говорят: "Кровь людская - не водица"! Хлебай
водицу, нечисть!
И тут силы оставили её.
...Очнулась спасённая оттого, что кто-то хлопал её по щекам и величал мадемуазелью.
Аннушка открыла глаза.
Она лежала на брошенном поверх мокрой травы плаще, и над нею склонялся самый
настоящий рыцарь - в доспехах и в шлеме с перьями.
О чём ещё может мечтать образованная девушка?
Только вот сквозь прорези шлема кусками торчали толстые синие волосы.
В траттории было пусто.
И не мудрено, коль скоро в неё вошли два человека, наиболее приближённых к владыке
Чезаре Борджа, вечно живому Тёмному Кесарю. Все остальные посетители, не дожидаясь
повелительного знака, покинули уютный зал, наполненный вкусными запахами.
Но всё же телохранитель Микелотто и камерарий Николо Макиавелли и сами чувствовали
себя несколько неуверенно. Впервые за многие годы они оба враз оставили своего господина
без дозволения и рискнули предпринять самостоятельные действия.
Они сели за маленький столик в углу так, чтобы одновременно видеть и входную дверь, и
окно. Хотя бояться им в Риме было решительно некого.
Боялись их.
Трясущийся хозяин, толстый Джакопо, тотчас оказался возле них. Через руку у него была
переброшена грязная салфетка.
- Вальполичеллы! Много! - решившись, выкрикнул Макиавелли.
Для него-то эта вылазка была едва ли не первой. Ведь большую часть своей незаконно
долгой жизни он провёл в прихожей, вечно готовый очутиться в опочивальне Хозяина по
первому зову. Обычно там он пребывал в состоянии полудрёмы, но толком выспаться ни разу
не удалось. Да и питаться приходилось урывками. Всё-таки эти Борджа ничего и никому не
забывают. Не забывал и Чезаре того, как вероломный Макиавелли некогда заявил с великой
наглостью на заседании флорентийской синьории, что поддерживать воинственного папиного
сына не стоит: это-де "отработанный материал". Так и заявил, разве что на пол не сплюнул.
- И пару каплунов, - добавил дон Мигель Коррельо. Он чувствовал себя получше:
всё-таки немало странствовал вдали от Вечного Города и неумолимого владыки.
Мгновенно появились и кувшин, и кубки, и тарелки с зеленью и сыром.
Синьор камерарий жадно, точно басурманин в пустыне, припал к кувшину. Микелотто
наблюдал за ним с неудовольствием.
- Слюней не напусти, - проворчал он. Макиавелли поставил кувшин и отдышался.
- Как вы думаете, Микелотто, Хозяин может нас здесь услышать? - шёпотом спросил
он.
Микелотто махнул рукой. Лапа у него была грязная, с чёрными ногтями. Каждое утро он
подавал Хозяину тазик для умывания, а сам о чистоте как-то забывал.
- Он может услышать нас где угодно, - сказал телохранитель. - Только ему сейчас не
до этого. Ему привезли из Нидерландов какую-то особенно мощную линзу, и он теперь
наблюдает падение нравов среди сверчков. Хозяин стал любознателен, как Леонардо: тот вечно
забывал поесть и выпить, препарируя своих птичек и яшерок. Эта ваша идея со стёклышками
была весьма удачной.
- У меня все идеи весьма удачные. Они останутся в веках, - гордо сказал
флорентийский секретарь, но уже погромче. - Боюсь, Хозяин даже не заметил неурочного
ливня.
- Вот и я боюсь, - Микелотто наполнил свой кубок, а потом, поколебавшись, и кубок
сокувшинника. - Я всю жизнь боюсь...
- Довольно долгую жизнь, - заметил Макиавелли и стянул с головы чёрную шапочку.
Лысина была мокрой, а кубок в руке дрожал.
- Тем обиднее будет её потерять... За жизнь! - провозгласил дон Мигель и выпил
залпом.
Некоторое время они жевали сыр и травку.
- В конце концов, он же ваш кузен... - промолвил Макиавелли. - Вернее - вы его
кузен...
- Да, - вздохнул Микелотто. - Но он не расправился со мной отнюдь не по причине
кровных уз. Просто ему нужны настоящие, прежние, люди.
- Он быстро воспитает новых, - вздохнул Макиавелли. - Непостижимо верных...
- И непостижимо глупых, - добавил дон Мигель. Шрам на его лице, заработанный в
невероятно далёком детстве, побагровел. - Господи, - еле слышно сказал он, но в траттории
было так тихо, что слово это показалось флорентийскому секретарю громом небесным, - как
мне надоели эти куклы, мнящие себя людьми...
- Да они уже почти люди, - откликнулся Макиавелли. - По сравнению с тем, что было
в самом начале.
Рыцарь клинка и пинка невесело хохотнул.
- Да уж, намаялись мы...
- Ну, маялся-то главным образом почтенный Джанфранко, - возразил синьор
Николо. - Я прекрасно помню тот день, когда солнце и луна едва не столкнулись прямо у нас
над головами.
- Но всё-таки не столкнулись: мерзавец знал своё дело. Ему не хватило уверенности в
себе. Прямо как в том анекдоте про хирурга-корсиканца: "А-а, опять нисего не полусяется!"
Ну, потерпел бы Хозяин ещё немножко... Да Хозяин его, кстати, и не торопил... Чего-чего, а
времени-то было навалом. Его и сейчас навалом.
- А толку? Ведь ученейший подлец избавился от всех соперников во всех видах
искусств. Клянусь Вакхом! - воскликнул бывший дипломат и в подкрепление клятвы опять
присосался к кувшину, минуя кубок. - Второго такого завистника не было в нашей истории!
- В прежней истории, - уточнил Микелот-то. - Любопытно было бы узнать, как там у
них, на самом деле, всё устроилось...
- А вот мне не любопытно, - сказал Макиавелли. - Это прошлогодний снег. И даже не
прошлогодний. Возврата нет, как не было его и в самом начале. Там мы уже давным-давно
умерли и стали добычей хронистов. Ну, меня-то, разумеется, помнят...
- Ну конечно, - развёл руками убийца. - Тамошние правители, поди, вашу книжонку
под подушкой держат и прямо с утра, не опохмелившись, листают: "Посоветуемся-ка с
Макиавелли!" Э, кувшин-то пустой! Джакопо! Почему у тебя такие маленькие кувшины?
- Это чтобы почаще оказывать вам внимание, почтеннейшие синьоры! - нашёлся
мгновенно возникший трактирщик, но в каждой руке его уже было по полной посудине.
- Уши ему проткнуть, что ли? - тоскливо сказал Микелотто.
- Это мой человек, и докладывать он будет только мне! - гордо сказал флорентийский
секретарь.
Микелотто заржал от души, обнажая кривые и жёлтые зубы.
- Человек! Се человек! Ну вы и скажете, синьор Николо!
- А что? Он-то родился от отца с матерью, как мы. И ещё неизвестно, какие мысли
бродят в его кучерявой башке. Римляне испокон веку были вечные бунтовщики и заговорщики.
Ещё со времён Цезаря - того, настоящего...
И синьор Николо заткнулся.
- А наш, стало быть, не настоящий? - усмехнулся убийца. - Может быть, Цезарь
Второй?
- Первый! - страшным голосом выкрикнул Макиавелли. - Самый Первый и
единственный!
Он даже оглядел пустой зал - все ли слышали?
- Успокойтесь, дорогой. И отчего это все флорентийцы такие трусы?
От оскорбления камерарий пришёл в себя.
- Грех вам так говорить, Микелотто...
- Грех? - дон Мигель опять разразился хохотом. - Что есть грех? Ну-ка, ну-ка? Может,
вы зададите этот вопрос нашим кардиналам и епископам? Нашим э-э... дьяволословам?
- Не пытайтесь подловить меня. В конце концов, Мигель, ваши шуточки мне надоели. С
кем ещё мы можем поговорить по душам, как не друг с другом?
- По душам... Вы уверены, что она у вас есть, душа-то? Может, вы и крестик на груди
сохранили?
- Я сохранил свой блестящий ум, - высокомерно сказал Макиавелли. - И не надо
оскорблять флорентийцев. Мы не раз ставили всю Италию на уши. Просто так получилось...
- Это потому, что вы слишком много внимания уделяли всяким побрякушкам,
картинкам, статуям... Да вы же резали друг дружку, споря, где стоять мраморному Давиду!
Тоже проблема!
- Кстати, он стоит именно там, где указала моя партия.
- Только вот фигового листка он лишён, - мрачно сказал Микелотто.
- Мы все много чего лишились, - вздохнул флорентиец. - Фиговый листок был
отброшен заодно со всем лицемерием и ханжеством. Ожидался невиданный расцвет искусств и
ремёсел...
- И где же он? Ремёсла - да, расцвели, зато все художники сегодня - не более чем
ремесленники... Взять хотя бы этот кубок... Просто жестянка с убогим орнаментом...
- Да вы знаток, Микелотто, как я погляжу! Вы новый Петроний! Новый Джорджо
Вазари! Грызите вашего каплуна и не касайтесь возвышенного своими жирными пальцами!
- Хорошо сказано, - заметил убийца и невнятно, по причине набитого рта, добавил: -
Да, я не новый Петроний. Я даже не второй синьор Вазари. Но и мне, грубому вояке, ясно, что
нет и не будет отныне ни Леонардо, ни Буонаротти, ни Рафаэля, ни Бенвенуто. Бедняга-ювелир
ускользнул из моих лап и где-то сгинул...
- Не он один, - напомнил Макиавелли. - А ваша кузина Лукреция? А ваш вечный
соперник Лоренцо Берья? А...
- Вот уж не надо! Я простой испанский головорез, и не мне тягаться с маэстро
Джанфранко. Вся Инквизиция не может его найти...
- Вот-вот. И ваш земляк Торквемада все свои речи так начинает: "Я простой Великий
Инквизитор..."
- А вы уверены, что Джакопо - ваш человек, а не его? - внезапно спросил убийца. -
Зарежу-ка я его на всякий случай. Вот найду муху в вине - и зарежу... Как вам, кстати,
вальполичелла?
Флорентиец нахмурился.
- Бессмысленный вопрос. Она такая же, как в прошлом году, и в позапрошлом, и
тридцать лет назад. -Это тогда, там можно было сравнивать вина по годам. А нынче погодные
условия одинаковые - значит, и вино будет одно и то же...
- Нет! И нынешний дождь тому доказательство! Мы говорим о пустяках, а на нас
надвигается что-то страшное! Вот о чём надобно толковать! Если бы в Риме остался хоть один
шарлатан-астролог, он бы непременно заметил, как почти на час замерло в небе солнце! И я
уверен, что кто-нибудь в Европе это заметил! А не в Европе - так в Катае или в Великой
Тартарии...
- Ну вы скажете тоже... Что-то не встречал я там астрологов...
- Ха! Много вы знаете! А я исходил эти проклятые края вдоль и поперёк! Там уже есть
университет! Там уже появились поэты!
- Представляю, - скривился флорентиец.
- Нет, не представляете, милейший синьор Николо! Вы весь свой немалый талант
интригана потратили на обустройство Единой Европы - неплохая мысль, согласен. Но этого
мало...
- Да бросьте вы! Скоро Тартария вольётся в нашу семью народов. Будет один язык,
единая монета... Тогда и с басурманами управимся, и с Катаем... Это ведь моя заслуга!
- Это заслуга вовремя помершего короля Патифона. А нынешнее жалкое существо на
тартарском престоле... Можно подумать, что принца воспитывали лесные звери! Он вытирает
рот скатертью!
- Некоторые вообще не вытирают, - сказал Макиавелли куда-то в сторону. - И рук не
моют.
Убийца побагровел.
- Не пыжьтесь, - осадил его флорентиец. - Я вам нужен. Мы нужны друг другу. И мне
плевать на ваши манеры. Вы правы, что-то меняется, и это настораживает. Я всё-таки надеюсь,
что Хозяин меня выслушает. Поиски Джанфранко нельзя прерывать ни на минуту. Он заварил
эту пасту - пусть он её и жрёт. Без соуса. К слову, Мигель, это правда, что вас в Тартарии
избила до полусмерти какая-то девчонка? Да не дёргайтесь, давайте лучше выпьем за
взаимоуважение и взаимосохранение.
Но оказалось, что выпить-то уже нечего.
- Джакопо! - взревел Микелотто. - Убери кости и тащи граппу! Сколько можно
хлебать твою кислятину?!
Граппа в хрустальных стаканчиках, резко упавшая в желудках на вальполичеллу,
оказалась кстати. Бунтарские речи соперников-собеседников причудливо сплетались с
верноподданническими.
- Наш мир - машина... - затосковал Макиавелли. - Но это наша машина. И она
должна служить нам исправно...
- Не нам, не нам, - поспешно возразил рыцарь клинка и пинка. - Но владыке нашему...
- ...А коли машина сломается, - продолжал флорентийский секретарь. - то нас всех
затянет в шестерёнки... Все-ех... И его тоже...
- Мы спасём его, - решительно сказал Микелотто. - А значит, и себя. Я вот сейчас же,
прямо сейчас, отправлюсь в путь. И притащу Джанфранко в Рим, хотя бы и по частям...
- Пойдём сперва к Хозяину! - воскликнул Макиавелли. - Может быть, он нас
выслушает.
- Ему бы лучше не мешать, - неожиданно робко сказал убийца. - Он ведь нас того...
запросто... Он такой...
- Непред... Непредсказуемый! - слово это далось флорентийцу с большим трудом. И с
ещё большим трудом дались другие слова: - А вдруг он... раскается?
От этой страшной мысли испанец лишился речи. Пришлось ему налить полнёшенький
кубок и выпить, хоть граппу и не пьют кубками.
Появился трактиршик и что-то шепнул камерарию. Мессер Макиавелли вздрогнул,
поднялся, почти не шатаясь, и бросился к дверям.
Микелотто остался на месте, устремив глаза в одну точку. Гу
...Поділитися у соцмережах
