Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
...бы его беззвучно
шевелились, ладони сложились перед грудью.
Добрый подзатыльник вернул его к действительности.
- Ты ещё перекрестись, - сказал вернувшийся Макиавелли. - Теперь нечего
размышлять. И некогда спрашиваться у Хозяина. Джанфранко нашёлся.
- Что? - вскинулся убийца. - Где? Когда?
- Прискакал гонец. Мой тартарский проект придётся свернуть. Дело серьезное. Нашёлся
и Лоренцо Берья. Твой свинячий кондотьер идёт в Рим.
- Убью, - мотнул головой Микелотто.
- Идиот! Он идёт с головой Джанфранко! И, если он бросит эту чёртову башку к ногам
Хозяина раньше нас, нам конец! Мы будем не нужны!
- Перехвачу! - убийца попробовал встать, но не случилось.
- Болван! За ним охотится сейчас вся Европа! Последний мужик знает, что Чезаре в
награду за голову маэстро обещал кардинальскую шапку и кое-что ещё, о чём не говорят. То
есть исполнить любое желание. Любое - он так и сказал, если помнишь! А какое желание
может быть у Лоренцо?
- Понял, - кивнул Микелотто и упал головой в тарелку.
ГЛАВА 44
...Когда рыцарь с обеспамятевшей Аннушкой на руках скрылся за поворотом, зеркальце
померкло - было, видать, с норовом или же нуждалось в отдыхе.
Лука рыдал.
- Горе мне, слабому и беззащитному! Где тот герой, что вызволит мою любимую?
Притихший Ничевок прошептал:
- Тронулась наша девка: уже и слова путает! Намаемся мы с ней, дяденька Тиритомба!
Давай-ка загоним её первому попавшемуся барину за хорошие деньги, а сами пойдём, куда
дедушка поведёт!
Предательские ребячьи речи вернули несчастного атамана в ум.
- Замолкни, недоросль! Вот я самого тебя ужо продам!
- Кое в чём юнец прав, - сказал поэт. - Вы, барышня, не расстраивайтесь. Не всё ещё
потеряно. С нами тело великого волшебника. С нами грозное оружие - демон в сумке. У нас
есть цель...
- Какая? - спросил атаман, отводя от глаз промокший рукав.
Тиритомба задумался. Он поглядел вдаль, на раскисшую дорогу, по которой еле-еле
ползла чья-то телега.
- Во-первых, найти Аннушку. Во-вторых, уничтожить Римского Кесаря, оставшись при
этом в живых...
- Не получится, - замотал распущенными косами Радищев.
- Это почему же?
- В живых не останемся, - просто сказал Лука. - Потому что тогда и мира нашего не
будет, а в том, другом, ещё неизвестно, родимся ли мы...
- Да ты бредишь, - вздохнул арап - к вящему удовольствию Ничевока.
- Если бы... Я всё понял. Тот, Кто Всегда Думает О Нас, действительно существует. А
когда он перестанет думать - тут-то всё и провалится в тартарары... Я-то полагал, что это
мудрый синьор Джанфранко...
- А на самом деле? - вскинулся Тиритомба.
- А ты не понял?
- Не понял... - заморгал поэт.
- Мир держится волей Кесаря. Синьор Джанфранко - всего лишь подрядчик, к тому же
не слишком удачливый...
- Не срами дедушку! - возмутился Ничевок. - Вы, дураки, дрыхли, а я ещё с ним
разговаривал, он мне много чего рассказал...
- И чего же он тебе рассказал, обглодыш?
- Это наше дело! - гордо отвечал Ничевок. - Раз обглодыш - значит, нечего и
спрашивать... Эй, смотрите, дедушка тревожится!
Атаман и арап головы повернули к дубу. Ветви могучего древа тряслись, как под большим
ветром. Безглавец дёргался, стараясь освободиться.
- Сейчас пойдём, деда! Я их палкой подыму! - малец побежал к своему покровителю.
- В самом деле, идти надо, - сказал атаман и на всякий случай ещё поглядел в
зеркальце.
- Зачем идти, друг мой? Подождём ту телегу - быть может, добрый поселянин
согласится подвезти нас хотя бы до ближайшего контрольного пункта...
- Подождём, - кивнул Радищев. - Только не нравится мне всё это.
- Что именно?
- Да всё. И ливень этот неурочный с ясного неба... Ты хоть раз в жизни видел такое?
- Не видел, ну и что? Я много, чего не видел, а оно есть...
- Знаешь что? - сказал атаман. - Я всё-таки гляну напоследок, что там Кесарь
поделывает. Он-то первый должен заметить, что в мире ка-
И обратился к зеркальцу:
- О любезное зерцало! Не покажешь ли нам Кесаря Римского?
Зеркальце замутилось, прояснилось, и в нём обнаружился искомый Кесарь. Лука даже
невольно, по-девичьи, залюбовался зиждителем мира: о таких ненаглядных зеленоглазых
дролечках всякая мечтает - хоть деревенская дурочка, хоть блистательная фрейлина...
Зеленоглазый дролечка Римский сидел за длинным столом. Перед ним на особой
подставке стояло большое, с тарелку, увеличительное стекло, как бы выломанное из очков
гиганта. Стекло, судя по устройству подставки, могло вращаться в раме. Чуть подальше стоял
плоский короб, в котором бегали два ёжика.
Кесарь смотрел не в стекло и не на ёжиков, а на собственные руки с вывернутыми вверх
ладонями. Руками он делал какие-то таинственные движения, словно бы переливал нечто из
чаши в чашу...
- Колдует... - прошептал Лука. - Ну, сейчас он нам наворожит...
- Да, он пронзает мыслию само мироздание и решает, где отныне располагаться
небесному своду: сверху или снизу! - догадался Тиритомба, заглядывая в зерцало через
атаманово белое плечико.
- А вот и нет, а вот и нет! - торжествующе заорал оголец Ничевок. - Эх вы! Просто
дядька сидит и от большого ума соображает, как это ёжики плодятся: и так колко, и так колко!
На такую трактовку зерцало, видимо, обиделось и вновь помутнело, а Ничевок был
удостоен новой затрещины.
- Всё испортит! - возмутился Лука. - Налаживай теперь!
- А чего там налаживать, - махнул рукой малец, словно бы и не заметивший
затрещины. - Зеркальце надо не за пазухой держать, а на солнышке, только и всего. Его
солнышко кормит...
- Тебе-то откуда знать? - насторожился Лука.
- Да уж знаю! - приосанился Ничевок.
- Какой сообразительный! - сказал поэт. - Всё ему ведомо. Видно, не зря его маэстро
приметил и приголубил. Я всегда верил в творческие силы простого народа... Синьор
Джанфранко, полагаю, ведёт его точнёхонько в Сорбонну!
- Тогда нам не по пути, - вздохнул Радищев. - Чего мы в Париже не видели? Точно ли
там живёт тот рыцарь, что похитил Аннушку? И отчего у него борода посинела?
- Так ведь про то нам и писал безглавый гений: Барба Адзурра! - вспомнил арап. - У
рыцаря сего якобы какой-то ключ имеется...
Но не успели друзья осмыслить и обсудить этот вопрос: телега, влекомая клячей,
приблизилась настолько, что стало возможно разглядеть и седоков.
Лука нежно и томно застонал в бессильном бешенстве.
В телеге тряслись осточертевшие панычи-предатели, нунции-легаты.
- Да когда же вы кончитесь! - плюнул атаман.
Кляча с видимым облегчением встала.
Панычи приподнялись со своего соломенного одра страданий и громко закричали:
- Пани Анна! Наконец-то! Пан Тиритомба! Как мы рады, что вы живы!
- А уж как мы-то рады. - проворчал арап. - Узнали, сволочи. Не хотел поэт рубить вас
на строфы, да, видно, придётся...
- Цо то за сличный хлопец с паньством? - живо заинтересовался Яцек Тремба.
Недашковский же скривился в припадке жгучей ревности.
Но сличный хлопец глядел вовсе не на панычей.
- Вы что с лошадью сделали, изверги? - заорал он. - Вы её кормили или сами всё её
сено сожрали?
С этими словами Ничевок подбежал к телеге и принялся распрягать клячу.
- Нечего, ничего, маленькая, - приговаривал малец. - Вон травка-то нынче какая после
дождичка сочная!
- Не касайся до коня, лайдак! - вскричал Недашковский.
Ничевок освободил клячу и хлопнул её по крупу ладонью. Кляча тут же отбежала от
телеги, нашла подходящее место и жадно стала собирать губами зелёные стебли.
- Что вы здесь потеряли? - хрипло сказал атаман. - Где все остальные? Где фрау
Карла, где дон Хавьер, где солдаты? Где контрольный пункт, который должен быть тут, возле
дуба?
- Катастрофа, ясна пани! - сказал Тремба. - Все сошли с ума. Они далеко впереди -
ловят Лоренцо Берья. Запрещённые легенды - то чистая правда.
- Какой Лоренцо? - спросил ошеломлённый арап. - Ведь он всего лишь плод
поэтического воображения!
- О, если бы так! - Недашковский даже руки вскинул к небу. - Тот дурной монах, что
сопровождал вас, и есть Лоренцо Берья! А ведь владыка наш полагал его давно умершим!
- Ну-ка, ну-ка, - сказал Радищев. - Девушка я деревенская, хоть и знатного роду,
премудростей ваших не превосходила. Выкладывайте всё, что знаете, не то сейчас прикажу
верным моим пажам вас высечь!
Панычи задрожали так, что даже телега затряслась.
- Не надо, проше пани! Всё скажем!
- Слушаю, - атаман высокомерно вздёрнул свою изящную гордую головку.
- Пани Анна... - вкрадчиво начал Тремба.
- Встать! - внезапно даже для себя воскликнул поэт. - Вы с прекрасной дамой
разговариваете! Развалились тут у меня!
Панычи вмиг забыли про свои болезни, скатились с телеги и на всякий случай попадали в
ноги Луке, норовя при этом облобызать подол сарафана.
- Пани Анна, - всё так же вкрадчиво сказал Тремба. - То не паж с вами и вовсе не
мальчик.
То разбойник Тиритомба - правая рука трусливого и подлого атамана Луки Радищева,
которого мы вывели на чистую воду. И увязался он за вами лишь с целью грабежа, а возможно,
ещё и насилия с убийством. Почитайте-ка его стихи - и вы ужаснётесь! То певец крови и
злодеяний!
Лука с трудом переварил оскорбления и жестом остановил паныча.
- Если вы ещё раз, - сказал он, - оскверните своими лживыми устами имя народного
заступника, вам не миновать хворостины или чего похуже. Нынче я не в настроении - у меня
дни такие тяжёлые. Поэт уже во всём признался мне под пыткой и во всём раскаялся. Вы
говорили про дела Кесаря - вот и продолжайте.
- Як Кесаря кохам! - Тремба ударил себя в грудь. - То, что мы говорили паньству
разбойникам в лесу, была, верно, чистая пропагация. Но настал час истины, провозвещённой
нам Внуком Святым, что спустился к нашему каравану с небес. Беда, беда великая!
Лука снова прервал паныча.
- А ну-ка пойдём к дубу - там вас кое-кто ждёт. Пусть и он послушает. Да не вздумайте
падать в обморок!
Как ни крепились папские легаты, а в обморок всё же рухнули - пришлось их водой
отливать.
Привязанный синьор Джанфранко снял с плеч горшок и взял его в руки, чтобы лучше
слышать. Видимо, безумие его исчезло вместе с головой.
Дрожащий Тремба поведал, что Лоренцо Берья - вовсе не легенда, что кондотьер с таким
именем существовал и считался самым искусным воином во всей Италии и в деле своём
соперничал с самим Кесарем. И что Лоренцо, в отличие от них, панычей, и даже от сличной
паненки Анны, есть настоящий человек из прежних времён, каких во всём мире насчитывался
от силы десяток. Поначалу злодей Лоренцо был верным соратником Князя-Папы, ведь это
именно он завоевал для Кесаря все европейские страны...
- Постой, - вмешался поэт. - Как это так - настоящий? А мы кто?
- Потом растолкую, - нетерпеливо сказал атаман. - Продолжай, мерзавец.
Мерзавец продолжил, бросая испуганные взгляды на тело синьора Джанфранко. Он
рассказал и о том, как завистливый и коварный ("Коварней самого Кесаря, моя пани!") Лоренцо
организовал заговор, в который втянул и сестру Кесаря, прекрасную Лукрецию. Лукреция же
вовсе не померла родильной горячкою, как повсеместно считалось, но скрывалась под чужим
именем в женском монастыре. Ей без труда удалось обольстить мудрого Джанфранко да
Чертальдо, который до того самозабвенно пособлял непревзойдённому Чезаре Борджа в деле
мироустройства, и смутить великий ум к измене. О нет, заговорщики вовсе не собирались
вернуть мир к ужасным порядкам, царившим до Возрождения Кесарева, - они хотели только
устранить самого Кесаря...
- А то ж не можно! - брызгая слюною, кричал Тремба. - Не можно поразить Князя
Мира Сего! Подлый же Джанфранко...
При этих словах безглавец изловчился и достал носком сапога до панычёвых рёбер.
Тремба проворно откатился в сторону и открыл рот:
- Так это...
- Да, - сказал Радищев. - Ты наконец-то догадался.
Тремба, попутно кляня себя за куриные мозги и крепость заднего ума, сообщил, что
достойнейший и высокоучёнейший синьор да Чертальдо счел за благо сменить своего
работодателя. Увы, из затеи ничего не вышло, и Тёмный Кесарь прилюдно поразил Лоренцо
Берья копьём в самое сердце, а тело приказал бросить собакам ("Кто ж то знал, что он
выживет!"). Прекрасная Лукреция и премудрый Джанфранко бежали и бесследно исчезли в
степях и лесах Великой Тартарии. Кесарь объявил за их головы великую награду, а мир так и
остался недоделанным...
- Дальнейшее я примерно знаю, - сказал атаман. - Но вот с вами-то что произошло,
куда контролёры подевались?
- Так я же говорю пани, что с небес слетел Внук Святой и велел всем искать злодея
Лоренцо, оставив прежние дела!
- Выходит, он ещё и говорящий - Внук Святой? - подал голос и арап.
- Так, пан разбойник! Голосок у него негромкий, но приятный, как бы писклявый...
- А я-то полагала, - сказал красавица Лука (и со страхом отметил, что впервые говорит
о себе в женском роде без запинки, хотя бы и мысленной), - что это всего лишь обычный
ручной нетопырь, разве что белый...
- Ни, слична пани! То великого разума креатура! Внук Святой нам объявил, что Кесарь
ныне погружён в глубокие размышления и за недосугом поручил дела именно ему, Внуку, вот
он и летает, оповещая верные Кесарю сердца о том, что Лоренцо Берья жив и плетёт новые
козни! Что он таки обезглавил синьора Джанфранко и теперь спешит, воспользовавшись его
головой, урядить мир по-своему...
- Так он вроде бы должен спешить в Рим, чтобы поклониться Кесарю головой
мудреца... - сказал Радищев и задумался.
- О нет, ясная пани Анна! Берья знает, что не будет ему ни награды, ни прощения!
Поэтому все так и всполошились!
- Кто - все? И почему всполошились?
- Как же пани не понимает? - досадливо сказал Тремба. - Ведь если злодею удастся
склонить голову к сотрудничеству, грядут великие перемены, а кому они нужны? Нам,
например, вовсе не нужны, мы тут уже с Недеком и к свадьбе начали готовиться...
- И что - посланцы Совета Европы тоже ищут голову?
- Так, пани Анна! Они здрайски бросили нас, больных и недужных, вскочили на коней и
помчались в разные стороны!
- И фрау Карла? - с надеждой спросил Тиритомба.
- Нет, эта швейцарская курица всецело занята своими амурными делами, - -
скривился Недашковский. - Она с этой... с этим... с ужасным трансвеститом! Они отстали, но
скоро, вероятно, будут здесь...
- Синьор Джанфранко, - обратился Лука к премудрому телу, - всё, что плел тут этот
ватиканский висельник, - правда?
Синьор Джанфранко вернул корчагу на плечи и сделал неопределённый жест рукой -
дескать, кое-где правда, а кое-где брешет, гад, напропалую.
- Я так и думал, - вздохнул атаман. - Только что же нам-то делать?
Вместо ответа маэстро поднёс к горшку указательный палец и стал делать им
вращательные движения.
- Просит дырку проделать, - догадался поэт. - Только разве можно проделать в
корчаге дырку? Она же разобьётся!
Страшно девушке в мрачном, сыром и полуразвалившемся замке! Страшно и ужасно! Там
сочится со сводов и падает на мокрые плиты тёмная густая влага, вовсе не похожая на обычную
воду, там ползают по стенам кольчатые и многоногие насекомые, издающие тихий, но мерзкий
скрежет, там гнездятся под потолком громадные чёрные летучие мыши, роняющие повсеместно
свой зловонный помёт, там воет гнилой и затхлый ветер, перелетая из бойницы в бойницу, там
позвякивают цепями в подвальных застенках давно умершие узники и оглашают пустые
пространства коридоров своими унылыми однообразными жалобами: должно быть, и по-за
жизнью им неймётся...
Да ведь, пожалуй, и всякому мужику станет страшно в такой обстановке!
Именно поэтому в старинные рыцарские замки мужиков и не пускают. Нечего им там
делать.
А вот сами владельцы замков чувствуют себя превосходно: зажигают смоляные факелы,
чтобы кровавые сполохи весело гуляли по гранитным стенам, подбрасывают в очаги
толстенные брёвна, чтобы ветер переменил своё завывание на бодрое гудение, насаживают на
вертела цельные бычьи и кабаньи туши, чтобы жир смачно шипел на угольях, разливают по
кубкам старое вино, чтобы тоже шипело, отдавая запахи давнего, позабытого уже лета, кличут
музыкантов, чтобы древние напевы и новомодные куплеты способствовали пищеварению..
...Всё было, кроме музыкантов. А музыка - музыка тем не менее играла, и
несуществующая певица выводила нежным, светлым, совершенно неуместным в сумеречном
этом обиталище голоском причудливые рулады без слов, словно бы тосковала здесь безвылазно
уже многие, многие годы...
Аннушка сидела во главе длинного и, видимо, ни разу не обихоженного дубового стола.
Перед ней стояла ваза с немыслимыми по весенней поре фруктами, дымилась на блюде кабанья
нога, присыпанная мелко нарубленной зеленью, пенился кроваво-красным вином золотой
кубок, ножку которого поддерживали два золотых же чертёнка с вилами и крючьями.
Рядом с Аннушкой на таком же стуле с высокой резной спинкой недвижно покоился
хозяин замка, любезно увёзший её со страшного клоповьего пира и промчавший свою
драгоценную ношу, как показалось Аннушке, едва ли не через всю Европу.
"Ну и пусть, - думала она. - Всё-таки не у султана, не в гареме. Мужчина
обходительный, вежливый, по-французски знает. Да он, поди, и сам француз! Барон, а то и
герцог! Могла ли я мечтать о таком? Жаль, что подруги меня сейчас здесь не видят: то-то бы
обзавидовались! В самом деле, что за житьё с разбойником? Подумаешь, Новый Фантомас! А
ты старого-то видел, нищеброд?"
Тут она вспомнила, что сама себе поклялась хранить до гроба верность Луке Радищеву, и
снова погрустнела.
"Что было, того не воротишь, особенно когда ничего и не было. Спи спокойно, добрый
молодец. А с этим я уж как-нибудь управлюсь. Первым делом перекрашу ему бороду. В
брюнета или в блондина? И когда же он наконец латы свои снимет?"
- Что же вы сами даже вина не пригубите, добрый мой спаситель? - спросила девушка
и наполнила второй кубок.
Рыцарь ничего не ответил, взял кубок и смял его одним движением стальной своей
рукавицы.
- Ну почему вы, рыцари, всегда даёте такие глупые обеты? Разве можно прожить без еды
и питья, пусть даже во имя самой благородной цели?
Вместо ответа из-под забрала раздался даже не вздох - шорох какой-то, не по-хорошему
знакомый...
"Уж не клопы ли под железом?" - ужаснулась бедняжка.
Но клопами и не пахло. Пахло жареным мясом и вином с корицей.
- Ага. я знаю! - воскликнула Аннушка. - Вас заколдовала злая ведьма, и снять чары
может только моя чистая любовь вместе с поцелуем! И вы сразу же станете юным и
прекрасным! Так я поцелую вас прямо сейчас! Чего тянуть-то?
Она вскочила и попробовала поднять забрало, но лишь накололась об сизую щетину.
Рыцарь осторожно, но властно отстранил её руки от шлема.
Голос его, казалось, исходил не из четырёх щелей в забрале, а из тех же неведомых далей,
что и музыка.
- Дорогая моя, - сказал рыцарь Синяя Борода. - Я и сам не знаю, какое именно
заклятье на меня наложено. И ведьмы никакой у. меня не было. Я лишь надеюсь, что на этот раз
ваше благоразумие вкупе с выдающимися душевными качествами помогут мне понять, кто я
такой и для чего существую на белом свете все эти нескончаемые годы...
"Невозможно, чтобы такому голосу быть у злодея, - помыслила девушка. - Так может
говорить либо суженный-желанный, либо батюшка родимый. А у злодеев и голоса злодейские...
Только вот что значит "на этот раз"? Были, выходит, и другие разы?"
- Друг мой, - осторожно сказала она. - Так, получается, вы всё время жили в
одиночестве? Бедный, бедный! Я помогу вам...
Прошуршал ещё один вздох.
- Не жалейте меня, дорогая, ибо я не ведаю, достоин ли я жалости. Мне остаётся только
лишь надежда - и она умрёт последней... из вас... из вас... из вас...
Голос рыцаря стал хриплым, и даже треск послышался какой-то, и вроде бы на краткий
миг озарились шели в забрале нездешним голубым светом.
- Что это с вами? - испугалась Аннушка и почему-то стала колотить рыцаря по спине,
как будто спаситель её подавился вином или костью.
Как ни странно, это помогло.
- Благодарю, любезная девица, - сказал Синяя Борода, и в голосе рыцаря появилась
неожиданная бодрость вместо вековечной грусти. - Всё, что от вас требуется, соблюдать
некоторые несложные правила. Уверяю вас, что они необременительны и нимало не оскорбят
ваших благородных чувств и принципов. Будьте полной хозяйкой в моём доме!
- Буду! - согласилась Аннушка. - Я тут всё разгребу, подмету, перестираю, переглажу,
перемою, переставлю, переменю, перестелю, повыведу насекомых, поснимаю эти пыльные
шторы, выколочу пыль из гобеленов, нарву в саду сирени, заведу самого весёлого зяблика,
самого ленивого кота, самую добрую собаку, а ешё у нас будет пять или десять человек детей!
- Дети неоднократно здесь бывали, - сказал рыцарь. - Но они, увы, тоже не проявили
должного благоразумия.
- Да не будет у нас никакого благоразумия, а будет счастье! - вскричала Аннушка. -
Довольно вам, доблестный шевалье, прозябать во мраке и тоске! Коли не желаете ужинать -
ступайте отдыхать, а я пока займусь нашим жилищем!
Она уже присмотрела в углу подходящую метёлку.
- В отдыхе и сне я не нуждаюсь, - сказал рыцарь. - Лучше я проедусь по
окрестностям, погляжу, не обижают ли людоеды вдов и сирот, не притесняют ли
кровопийцы-ростовщики добрых пейзан, не томится ли в каком-нибудь таком же замке
прекрасная принцесса...
- Эй, - сказала Аннушка. - Это уже лишнее. Нам принцессы ни к чему, мы сами
ничего из себя. За мной знаете как один благородный разбойник ухаживал? А, не знаете.
Розами осыпал, золото горстями разбрасывал! Одного народу погубил - ужас! Чуть
царя-батюшку не сверг! И взошел на эшафот с моим именем на устах! Вот как у нас, в
Еруслании. заведено! А ваших принцесс я видела-перевидела: ни рожи, ни кожи! Только
попробуйте привести хоть одну - от кутюр её ни клочка не останется! К слову - нет ли у вас
в замке коромысла?
Этот вопрос поверг рыцаря в замешательство. Толстые щетинки, торчащие из забрала,
напряглись.
- Коро... чего?
- Мысла, шевалье! Воду носить!
- Вода в колодце, - задумчиво сказал рыцарь. - Колодец прямо в замке. Вёдра в
кладовке. Но неужели вы будете, как простая служанка...
- Да не в грязи же сидеть!
- И в самом деле, - сказал Синяя Борода. - Коррозия... электролиз... пробой... пробой...
пробой - Аннушка снова шлёпнула его по стальной спине, и снова помогло:
- ...тогда только я смогу назвать вас своей супругой, - досказал рыцарь внутреннюю
мысль. - Но не вздумайте нарушить моего запрета!
- Какого запрета? - возмутилась Аннушка. Рыцарь встал из-за стола, прогремел по залу,
порылся в стенной нише и вернулся с огромной связкой ключей. Таких связок Аннушка даже в
тюрьме не видела.
Ключи были разные - большие и малые, медные и железные, новенькие и ржавые, с
одной бородкой, с двумя бородками, вовсе без бородки, круглые и плоские, длинные и
короткие.
- Будьте хозяйкой в моём доме...
- Сообщал уже!
- ...всё здесь принадлежит вам, дорогая невеста. Отпирайте любую комнату и берите всё,
что вам понравится. Но только никогда, никогда и ни за что не отпирайте маленькую железную
дверь вот этим маленьким серебряным ключиком! Иначе вы опять всё испортите!
Аннушка потупила глазки, потом оживилась:
- Разве это запрет? Да чего я не видала в той комнате? Мне она и ни к чему. Ладно,
разберусь - поди, не в чужих людях росла! А вы, суженый мой, отправляйтесь на подвиги. Я
не люблю, когда во время уборки мужики под ногами путаются. Ах да! Милый мой шевалье, вы
до сих пор не назвали своего имени, чтобы я знала, кого благословлять мне за нежданное
счастье...
Рыцарь глубоко задумался.
- Меня зовут... Меня зовут Жиль, - сказал он наконец.
Аннушка захохотала.
- Жиль, жиль, да и помер! Ничего, бывают и посмешней имена! А меня зовут просто -
Анна...
Синяя Борода замер.
- Анна... - повторил он. - Анна... Иоанна, отчего же ты не зовёшь меня в бой, как
прежде? Отчего не трепещет знамя над твоей головой? Почему не слышу я приветственных
криков солдат?
- В своё время позову, затрепещет и услышите, - на всякий случай пообещала девушка.
Разбить горшок просто, а вот провертеть в нём дырку...
- Нет чтобы ещё в деревне сказать, - ворчал Ничевок и ковырял глину кинжалом. - Я
бы тыкву с чердака принёс, глаза в ней прорезал, рот... Годится что мудрецу думать, что
мелюзгу пугать...
Мудрец только руками разводил - дескать, и на меня довольно простоты, хоть я и не
всякий.
- Осторожно! - то и дело вскрикивал Радищев. - Дай лучше я...
- Без юбок обойдёмся, - сопел мальчонка. - Не говори под руку! И ты, дядя арап, не
суйся, это не арапское дело, тут думать надо...
Панычи и подавно не совались.
Ничевок зажал рукоять кинжала между ладошками и стал быстро-быстро вращать - так в
самых глухих деревнях добывают огонь из двух деревяшек.
Наконец образовалось желанное отверстие. Оголец стал расширять его и старался до тех
пор, покуда из дырки не послышалось:
- Достаточно, юноша. Этого достаточно.
- Больно тонкий голос-то, - важно сказал Ничевок: ведь настоящий мастер никогда не
бывает доволен своей работой!
Но работу мастер всё же прекратил и с поклоном вручил горшок синьору Джанфранко.
- Знали бы вы, господа, - сказал учёный действительно высоким и свистящим голосом,
никак не похожим на человеческий, - как просторно научной мысли в этой восхитительной
пустоте! Она может ходить и туда, и сюда, и с поворотом, и вприпрыжку! Никакого сравнения с
жалкими людскими мозгами, где ей, бедняжке, приходится протискиваться между извилинами,
и чем их, извилин, больше, тем труднее. Вот если бы ещё откачать из горшка воздух... О,
восхитительный абсолютный вакуум! О наука, ты в очередной раз посрамляешь природу! О...
- А как бы ты тогда, деда, говорил, без воздуха-то? - спросил Ничевок.
Синьор Джанфранко зааплодировал.
- Я не ошибся в этом достойнейшем юноше! Ученик сей непременно превзойдёт
учителя, и на сей раз никакая зависть не смутит мой чистый разум и никакая критика не
усомнится в нём! Завистливость моя, погубившая прежний мир, наряду с прочими низменными
чувствами осталась там, в никчёмном черепе! Юноша прав, и Лоренцо Берья не сможет
испросить ни совета, ни помощи у своего кровавого трофе
...Поділитися у соцмережах
