Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
...казал Радищев и взялся за рукоять сабли. - Теперь вы назовите себя.
- Филька Брыластый, - сказал мужик с большими брыльями.
- Афонька Киластый, - сказал другой. Никакой килы под штанами, понятное дело,
видно не было, но ведь зря такое прозвише тоже не дадут!
- Чего явились? - неприветливо сказал Радищев.
- А того, - ответил Брыластый. - Договариваться пришли.
- Чтобы мы с вами добычей делились? - догадался было Лука.
- Нет, чтобы мы с вами добычей делились! - воскликнул Киластый.
- Просто так? - не поверил Лука.
- Отчего же просто так, - с достоинством отвечал Брыластый. - Мы вам часть хабару,
а вы взамен нашу славу и все набеги на себя берёте!
Лука глубоко задумался. Сделка выглядела слишком уж странной.
- И думать нечего! - загалдели панычи. - Обычная сделка. За ними хабар - за нами
все возможные риски.
- Разве слово "риск" имеет множественное число? - усомнился Лука.
- В деловом мире ещё как имеет! - уверил его Тремба. - Человек один, а рисков у него
ой как много!
- Соглашайся, соглашайся! - поддержали панычей остальные разбойники. - Разве
худо, сидя на печке, богатеть?
- А кто же тогда за угнетённых будет мстить? - грозно сказал атаман.
- А мы и будем, - ответил Брыластый. - Мало ли мы помещиков на вилы подняли,
мало ли усадеб спалили? И везде на пепелище оставляли перо вольного кречета, то есть
памятку твою...
- Но у нас ещё ведь и договора не было... - растерянно сказал Лука.
- Заключим задним числом, - прохрипел Киластый. - Ты лучше не упирайся, а то на
вас из кустов окрестных три десятка стволов нацелено...
И верно, в кустах кто-то начал неистово ругаться - вляпался, видно, в следы желудочной
болезни.
ГЛАВА 7
По условиям договора обязанностей у студентов-разбойников было немного: иногда
помаячить на перекрёстке, дождаться бедного путника и дать ему мелкую монетку на
обзаведение, сочинять и петь по ночам разбойничьи песни, слова же их распространять в
народе.
- То есть пропагация! - твердили панычи.
Пропагация так пропагация. Школяры-разбойники парами выходили время от времени на
ближайший тракт и нехотя одаряли медяками беднейших прохожих и проезжих. От богатых
возков и карет с конвоем благоразумно прятались за деревьями.
В одном месте над дорогой возвышался могучий утёс. Это было место для атамана. На
восходе или на закате Лука Радищев взбирался по старому, крошащемуся камню на вершину и
стоял там, завернувшись в плащ и нахлобучив на нос широкополую шляпу. Шляпу где-то
достали панычи. При утренней или вечерней заре это впечатляло. Луке полагалось ещё
временами разражаться дьявольским хохотом.
- Смотрите, господа! - говорил обычно кто-нибудь из проезжающих своим
спутникам. - Вон стоит наш знаменитый Платон Кречет - Новый Фантомас!
- Не ограбил бы он нас! - тревожился кто-нибудь из спутников.
- Нет, не ограбит, - уверенно заявлял бывалый. - Сейчас у него как раз Мёртвый Час
- о вечном размышляет. Он же не просто разбойник, а благородный мститель.
- Вот он нам и отомстит...
- Не отомстит! Это у него вроде молитвы...
- Ну и слава Тому, Кто Всегда Думает О Нас! А в это же время на этой же дороге люди
Фильки либо Афоньки кого-нибудь непременно грабили.
Арапский поэт по ночам сочинял разбойничьи песни. Товарищи на него сердились за то,
что он понапрасну переводит свечи, да и до пожару недолго.
Тиритомба отговаривался тем, что вдохновение ("этакая дрянь", по его словам) находит
на него исключительно в тёмное время суток, и марать бумагу он умеет лишь под треск свечки.
- А воску пчёлы нам ещё наделают! - утешал он собратьев. - Вы лучше послушайте,
какая прелесть получилась:
Пасть ему мы на портянки
В назидание порвём
И "Прощание славянки"
На прощание споём!
- Кому порвём-то?
- Ах, я ещё и сам не знаю! - отмахивался поэт. - Часто бывает так, что вирша
складывается с конца, а уж он определяет начало...
- Всё-то у тебя складывается с конца... - ворчали разбойники и засыпали беспокойным
сном.
Поэт облегчённо вздыхал и возвращался к переложению басни "Енот и Блудница":
Блудница как-то раз увидела Енота
И вдруг припала ей охота...
- Нет, не так! - сердился Тиритомба сам на себя и начинал переделывать:
Енота как-то раз увидела Блудница
И ну над ним глумиться:
"Ах, миленькой Енот! Коль ты не идиот,
Изволь сейчас со мной соединиться..."
"И, матушка, задумала пустое, -
Енот разумной отвечал, -
Ведь Человек - начало всех начал,
Как Протагор когда-то отмечал,
А я - животное .простое.
Себя забавами амурными не льщу,
Но пишу завсегда в ручье я полощу.
Ты ж - впрочем, это между нами, -
И за столом сидишь с немытыми руками,
Хоть я и полоскун.
Зато не потаскун!
И то сказать: коль ты Блудница,
Изволь-ка на себя, кума, оборотиться!"
Рыдаючи, ушла Блудница посрамленна...
О, если б так исправиться могла и вся Вселенна!
После этого вдохновенный арап утирал со лба пот и шумно отдувался, осознавая всю
глубину и значение своего дара.
Но подобные вирши вряд ли могли способствовать разбойничьей славе: вдруг люди
заподозрят лесных братьев в благонравии? Нет, песни нужны либо боевые и кровожадные, либо
печальные - в зависимости оттого, гуляет ли разбойник на вольной воле или сидит в узилище.
- Сделаем! - пообещал поэт. - Вот к примеру:
Есть в природе утёс.
Он зарос, как барбос,
Диким мохом и горькой полынью
И стоит сотни лет,
Словно грозный скелет
Меж землёй и небесною синью.
На вершине его
Нет совсем ничего,
Только ветер, как бешеный, воет...
Да лишь чёрный козёл
Там притон свой завёл
И на нём своих козочек кроет.
Лишь однажды один
Удалой крокодил
До вершины добраться пытался.
Но козёл зорко бдил:
На рога подцепил
И жестоко над ним надругался!
Крокодиловый стон
Услыхал наш Платон,
И житьё ему стало не мило.
Он надел свой камзол:
"Ты ответишь, козёл,
За скупую слезу крокодила!"
Трое суток в пургу,
По колено в снегу,
Поднимался герой по верёвке...
И не ведал козёл,
Что отважный провёл
На скале три холодных ночёвки!
Только в тот самый миг,
Как вершины достиг,
В атамане вся кровь закипела:
"Ты, козёл вороной,
Извини, дорогой,
Что погиб не за правое дело!"
...И доныне стоит
Тот утёс и хранит
Все подробности смертного боя...
Да и мы тут, внизу,
Крокодилью слезу
Вспоминаем, товарищ, с тобою..
Разбойники выслушали эту вдохновенную импровизацию с большим сомнением.
- Так и непонятно, чья в конце победа вышла, - сказал Куприян Волобуев. - И
крокодилу в наших краях вроде бы неоткуда взяться...
- Это потому, что вы не знаете законов пиитики! - горячился Тиритомба. -
Непременно должна быть некая недоговоренность, незаконченность... А крокодил - это же
символ!
- Народ не поймёт!
Арап вздохнул и принялся грызть перо. Гусиные перья для него разыскивали по всему
лесу товарищи: всё равно делать им было нечего.
Снова накатывало вдохновение на маленького арапа:
Живёт моя красотка
В высоком терему,
А на окне решётка -
Похоже на тюрьму.
Я знаю, у отрады
Есть грозный часовой.
Но не надейтесь, гады.
Не будет он живой!
- Вот это по-нашему, по-разбойничьи!
Тиритомба продолжал, сверкая белками глаз:
Сражу я часового
И брошусь в ноги к ней,
И вымолвлю два слова
Я о любви моей!
Красотка же на это
Заявит, что я груб,
И не дождусь ответа
Её горячих губ...
- Это почему же? - насторожились злодеи.
- А вот почему:
Скажу я: "Ну и что же?"
Слезинки не пролью.
Пойду в хмельном загуле
Топить любовь свою...
- Что-то не больно складно, - сказал Волобуев.
- Профан! Тут ложная рифма! Не может ведь герой по-матерну выражаться! Слушайте
дальше:
И там, в угаре пьяном,
Воскликну: "Наплевать!
Ребята, на фига нам
Народ освобождать?
Народ, как та красотка,
Отвергнет молодца:
Ему нужна решётка
И сторож у крыльца!
Школяры-разбойники глубоко задумались.
- Пан поэт, - осторожно сказал наконец Яцек Тремба, - да ведь с такими песнями мы
всю нашу пропагацию псу под хвост пустим...
- Точно! - подтвердили сообщники.
Тиритомба обиделся, перекусил перо пополам, дунул на свечку и пошёл к себе в досадный
угол, чтобы заспать обиду на духовитом полушубке.
Атаману же Платону Кречету настало время подниматься: уже светало, и надо было идти
на утёс, чтобы держать там романтическую вахту. Пузею он захватил с собой: вдруг да
придётся пальнуть для острастки?
...Вернулся Лука только ко второму завтраку. Шайка лакомилась оладьями с мёдом и
слушала разглагольствования Трембы.
Тот, ни много ни мало, излагал в наглую основы ватиканской веры:
- ...и вот после трудов праведных по созданию Вселенной прилёг Папа на лавку, дабы
отдохнуть. И подкрался к нему Враг рода человеческого на белоснежных крыльях и накапал в
ухо спящему Креатору своего ядовитого семени, дабы погубить. Но не дремал Внук Святой,
налетел на Врага, сел ему на голову вольным орлом и пометил Нечистого, и бежал Диавол,
смердя во мраке...
- Откуда же Внуку взяться, коли Сына ешё не было? - встревожился Волобуев.
- Высшие Существа потому и Высшие, что презирают причинно-следственные связи, -
мягко, как дурачку, объяснил Тремба. - Пробудился Папа Александр от нестерпимой боли и
горько возрыдал. Но внук Святой утешил его, и тогда родил Папа на защиту себе сына и назвал
его Чезаре, то есть Цезарь, а по-вашему - Кесарь. И поклялся тот Кесарь отомстить люто
обидчику Отца своего и пособникам его...
Лука стоял за углом сторожки и терпеливо слушал ватиканскую ересь.
- А пособников тех было много: и Орсини, и Сфорца, и Медичи, и Феррари, и
Ламборджини, и Фиат убогий, и Альфа-Ромео, и Бета-Джульетта, и бессчётные кардиналы.
Действовать пришлось и клинком, и ядом - били врага его собственным оружием и на его же
территории. Но не Дремал и нечистый: перепутал однажды во время дружеской встречи с
кардиналом Адриано де Корнето бутылки, и отравленное вино оказалось в бокалах Папы и
Сына...
Разбойники на этом месте приужахнулись, то есть в ужасе ахнули.
- Папа Александр от яду весь распух, а Кесарь потерял сознание. Изменники-кардиналы
кое-как втолкали Папу в каменную гробницу, но и там продолжал он истекать ядовитым гноем.
Чудесное свойство имела сия жидкость: праведник, поцеловав край гробницы, оставался
невредим, тогда как пособник Врага умирал в страшных судорогах...
Тут разбойники даже на туесок с мёдом стали поглядывать подозрительно.
- Но не растерялся Кесарь: погрузил он своё божественное тело в ванну с ледяной водой,
и ничего ему не сделалось, только слезла с него вся кожа...
- Как со змеи, - подсказал Редко Редич.
- Верно. Змея же есть символ высшей мудрости. Но не кончились на том испытания
Сына-Кесаря: увидавши Папу в гробу, бывшие союзники предали прекрасноликого Чезаре,
отняли у него обманом все города и герцогства, наступила година лихая, и вынужден был
божественный Сын стать простым кондотьером...
- Совсем как мы, - вздохнул Недослав Недашковский.
- Так, панове, совсем как мы, - продолжал Тремба. - Во искупление чужих грехов
пошёл наш Кесарь на службу к королю Наварры - было такое мелкое королевство между
Испанией и Францией. Повинуясь приказам жалкого вождя, отряд Кесаря побивал французов
повсюду, но...
- Но вражина не спав, а тилькы очи заплющив! - догадался Грыцько Половынка.
- Так, пане Грыцю, верное твоё слово. Ой, не спал вражина, всё думал, как погубить
Кесаря. И вот однажды, во время битвы, длившейся уже около трёх часов, Чезаре захотел сам
решить исход сражения и вместе с сотней латников налетел на кавалерийский отряд,
составлявший главную силу его противника. К его удивлению, отряд не выдержал первой же
атаки и обратился в бегство, направляясь к небольшому леску, где, по всей видимости, хотел
найти спасение. Чезаре бросился в погоню, но, оказавшись на опушке, кавалерийский отряд
неожиданно развернулся к нему лицом, а из леса выскочило человек четыреста лучников;
соратники Чезаре, увидев, что попали в засаду, кинулись наутёк, трусливо бросив своего
предводителя.
- Вот козлы! - вознегодовали разбойники. - Да разве бы мы когда оставили своего
атамана?!
- ...Через некоторое время его лошадь, изрешечённая арбалетными стрелами, упала и
придавила Чезаре ногу. Враги тут же набросились на него...
- И вбылы? - с ужасом спросил Грыцько.
- Все так думали, - сказал Тремба. - Но был у Кесаря верный слуга и клеврет,
доблестный испанец дон Мигель Коррельо, прозванный итальянцами за праведную жизнь
Микелотто. То был подлинный рыцарь клинка и пинка! Не одного противника отправил он в
пекло во имя своего господина. Уверенный, что, несмотря на смелость хозяина, с ним
случилась беда, Микелотто решил в последний раз доказать свою преданность и не оставлять
тело Чезаре на съедение волкам и хищным птицам. Поскольку стало уже совсем темно, он
велел зажечь факелы и в сопровождении десятка солдат отправился к лесу на поиски. Каково
же было удивление верного Микелотто, когда он обнаружил своего господина не только целым
и неделимым, но и окружённым неким потусторонним алым сиянием. Вокруг валялись сотни
убитых лучников проклятого французского капитана Бомона во главе со своим предводителем.
Было это возле Папой забытой деревушки под названием Виана десятого марта, и день этот с
тех пор считается праздничным, как и Первое мая - день рождения божественного Кесаря...
- Вот молодец! Нам бы так!
- И вам, панове банда, будет так, коли примете ватиканскую веру и бычьей головой
храмы свои увенчаете... С тех пор дела Кесаря пошли на поправку: незримо хранимый и
безмолвно благословляемый лежащим в гробу Папой и парящим в ночи Внуком Святым, он не
только вернул отнятые недругами земли, но и покорил всю Италию, всю неверную Францию, а
испанский король добровольно признал себя его слугой. Потом пришёл черёд Германских
земель и далее на Восток... С тех самых пор и пошла гулять в простом народе поговорка: "Aut
Caesar, aut nihil"...
- Погоди, паныч, - с этими словами Лука вышел на поляну. - Ежели твой Кесарь такой
победоносный, отчего же ерусланцы всегда лупят его кондотьеров в хвост и в гриву?
- Пан атаман! - вскочил Тремба. - Честь Платону Кречету, честь Новому Фантомасу!
- Слава! Слава! Слава! - тоже вскочили и дружно рявкнули разбойники.
- Атаман спросил, - напомнил Лука.
- Отчего? - Яцек Тремба растерялся, но ненадолго. - Да оттого, что вы воюете
неправильно! Где же это видано, чтобы вместе с витязями шли мужики, вооружённые лишь
вилами и косами да, простите, дубинами? Это не война, а нонсенс какой-то... Кондотьеры
привыкли к тому, что мужичьё при виде их разбегается в страхе за своё ничтожное
существование...
- Тем не менее, - сказал Радищев. - И вообще, чему ты моих бойцов учишь, покуда
атаман на утёсе себя народу демонстрирует? К чему ты клонишь? Вера у нас своя - пусть
покуда несовершенная, зато искренняя. Но ни Кесарю, ни Папе его смердяшему, ни Внуку
незримому мы не кланяемся... Или забыли наш уговор, панычи? Так я напомню!
С этими словами он схватил Яцека Трембу и Недослава Недашковского за вороты и
потащил в избушку. В углу спал поэт, измученный ночным стихосложением.
Будить его Лука пожалел. Панычей же он швырнул в другой угол и навис над ними самым
угрожаюшим образом, как подлинный кречет над жалкими мышами.
- Так вот какую вы "пропагацию" ведёте? Вот к чему клоните? К государственной
измене? Чтобы мы, верные ерусланцы, да к Ватикану поганому...
- Погоди, пан атаман, - ухмыльнулся Недослав Недашковский. - Лучше подумай, кем
бы ты был без нашей пропагации? Штаны бы протирал в Академии?
- Так, - подхватил Тремба. - Думаешь, Филька, Афонька и прочие к тебе по своей
воле пришли? Это мы их на резон наставили. А деньги, Думаешь, откуда берутся? А мужикам
кто платит За приношения, а оружие откуда? Из Ватикана, от божественного Кесаря всё идёт.
Ждёт он, ждёт, покуда народ вокруг тебя объединится. Тогда и ударим на Солнцедар с двух
сторон, и сбросим с трона тирана, и тебя туда посадим как наместника и десницу Кесаря...
- И то если народ примет, - буркнул Недашковский.
- Как же не примет? - возмутился Лука. - Я ли народу добра не желаю, я ли его не
стремлюсь освободить от помещичьего гнёта? Я ли не Платон Кречет - Новый Фантомас?
- Вот ты какой Фантомас! - крикнул Тремба и достал из-за пазухи какой-то листок. -
Дывысь, атаман, каков ты герой!
На листке большими буквами было тиснуто: "Их разыскивает царская стража". Под
надписью искусно пропечатан яркий цветастый рисунок, изображавший отвратительное
чудовище - имевшее, впрочем, явное сходство с атаманом. Глаза чудовиша были выпучены, в
одной руке оно держало пузею, из которой летела в народ крупная картечь, в другой -
окровавленную саблю, на конец клинка её надета была девичья голова с полными ужаса
глазами. Из оскаленного рта монстра торчали застрявшие между клыков ручки и ножки - не
иначе, детские.
Ниже мелкими буквами перечислялись все преступления шайки во главе с атаманом:
беззаконные казни, грабежи, поджоги, насилия, сношения с Ватиканом и басурманами,
работорговля и, наконец, кощунства в виде ограбления церквей: кража яшмового чудила на
бронзовой цепочке, серебряной гумозницы с мощами святой Мавродии и золотого шитья
перетрахили. За голову чудовища назначена была солидная награда.
Лука и слов таких не слышал, и святой такой не ведал, и что так дорого стоит, не знал.
- Сладко кушал, пан атаман, мягко спал? Пора пришла платить! - с этими словами
панычи поднялись и протянули свои лапки к Радищеву.
- Весь ты теперь в наших руках, со всеми потрохами! И шайка твоя давно с нами
согласна - никому не охота на плаху идти за чужие злодейства! А вот достойные паны
Филимон и Афанасий зато прослыли подлинными народными заступниками, теперь с ними
дело делать будем! Под знаменем Быка!
От шума арап Тиритомба давно проснулся и теперь с ужасом глядел то на панычей, то на
Луку.
- Измена! - шёпотом вскричал он, и поражённый Лука пришёл в себя.
- Ну, пока-то вы, мерзавцы, в моих руках! - сказал он и подтвердил слова делом.
Выволок панычей на крыльцо, как следует стукнул головами и швырнул в кусты - пусть
полежат до законной народной расправы. Потом обвёл взглядом и Куприяна Волобуева, и
Грыцька Половынку, и Редко Редича с Хворимиром Супницей, и мелочь пузатую, и прочих
безымянных и бессловесных разбойников - набиралось их изрядно.
- Судить будем изменников! - воскликнул он и пустил в конце петуха, отчего
восклицание получилось неубедительным.
- Отчасти они правы, - буркнул Куприян Волобуев. - Дороги-то у нас другой нету...
- Нема иншей дорози, - вздохнул Грьшько
- Эх, братушки, братушки... - развели руками Редко Редич и Хворимир Супница.
Остальные благородные разбойники глухо и неразборчиво роптали. Несмотря на
неразборчивость, произношение было явно матерное.
- Зато как мне здесь писалось! - мечтательно сказал Тиритомба. - Вот это была осень!
Она войдёт в историю словесности...
Только сейчас Лука понял, что и сам попал в историю. Вернее, влип. И отвечать за весь
разбой заочный придётся ему.
- Вязать его... - неуверенно пискнул кто-то из мелочи пузатой.
Лука метнулся в сторожку и выскочил оттуда с пузеей.
- Стоять, - скомандовал он. - Не то всех положу.
Уйти следовало красиво.
- Я сам отдамся в руки правосудия, - сказал он. - Я не сомневаюсь, рано или поздно
правосудие настигнет меня, если так угодно провидению. Я желаю добровольно умереть во имя
правды. Вы разбогатели под моим начальством и можете провести остальную жизнь в трудах и
изобилии. Но вы все мошенники и, вероятно, не захотите оставить ваше ремесло.
Потом подумал и добавил:
- По дороге сюда я, помнится, разговорился с бедняком. Он работает подёнщиком и
кормит одиннадцать ртов... Тысяча золотых обещана тому, кто живым доставит знаменитого
разбойника. Что ж, бедному человеку они пригодятся!
С этими словами он сошёл с крыльца и двинулся в сторону тропинки. Его злодеи
почтительно расступались перед своим атаманом.
Мельком Лука взглянул на кусты.
Никаких панычей там уже не было, только вонь осталась.
Драгоценную свою пузею Лука хряпнул об ствол могучего дуба, а для верности ещё и
перегнул ствол пополам.
Сдаваться же шёл - не воевать.
Лес вокруг стоял совершенно загадочный. Лес - он всегда стоит загадочный, потому что
мало ли кто может прятаться за деревьями. А стояли деревья так густо, что даже при
облетевших листьях ничего впереди нельзя было разглядеть. Только тропинка вилась под
ногами, и вела она, должно полагать, к людям - точнее, к убогой хижине бедного подёнщика,
обременённого одиннадцатью детьми.
Птицы отпели своё - лишь в небесах иногда кричали припоздавшие журавли, выражая
тоску свою перед расставанием с родной землею.
Лука же, напротив, расставаться с родной землею никак не собирался, наоборот -
полагал в неё лечь по приговору царского суда.
"Плохо, что от народа мы слишком далеко забрались в лесную сторожку, - думал он. -
Но Дело наше, чаю. не пропало даром. И никакой я Не Кречет, а так, птенец. Настоящий-то
Кречет ешё летает, а уж когда падёт вниз, исполненный праведного гнева, то ярмо деспотизма,
ограждённого копьями стражи, разлетится в прах! Тогда и обо мне кто-нибудь да вспомнит и
прольёт непрошеную слезу. Хорошо бы это была пригожая девица..."
И не успел он подумать про девицу, как где-то впереди раздался истошный девичий визг.
"Ладно, сдаться всегда успею, а пока совершу первый подвиг, он же и последний", -
решил Лука и устремился на тревожный зов.
Зов действительно исходил от пригожей девицы. Девица стояла возле мостика через
лесной ручей. На плечах у неё было коромысло, на коромысле болтались вёдра - не
деревянные кадушки, а дорогие вёдра из тонкой жести. Ловко работая плечами, красавица
отмахивалась от невеликого мужичка в иноземном камзоле и шляпе с пером. В одной руке
нападавший держал клинок, в другой - длинный кинжал-дагу. Так в Риме обычно
вооружались наёмные убийцы.
Но, судя по всему, убивать девушку мужичок не собирался - во всяком случае, не сразу.
- Белиссима синьорита! - восклицал он. - Прего, мадонна! Вир махен аморе!
- Кто смеет в моём лесу обижать сироту? - сильнее грома крикнул Лука. Девушка,
возможно, сиротою и не была, но так выходило грознее.
Крикнуть-то он крикнул, да потом пожалел, что рано загубил пузею. Придётся теперь
выламывать дрын...
Мужичок повернулся к прославленному атаману и осклабился. Зубы у него были кривые
и жёлтые, чёрные усы стояли торчком, из-под шляпы свисали давно не мытые чёрные же
патлы. На кожаном камзоле злодея располагались разные метательные ножи - целый арсенал.
Не успеешь и дрын выломать...
- А кто сметь делать препоны другу Великого Кесаря? - спросил наёмник.
- Платон Кречет - Новый Фантомас! - гордо воскликнул Радищев и взмахнул полами
плаща, чтобы больше походить на хищную птицу.
- О-о, синьор атамано! Наш союзник! Для чего же вы сразу не сказать? Синьориты
хватит для нас обоих, и я уступать вам как хозяин этой сельва оскурра...
- Ага! Ещё я с еретиком девок не делил! - возмутился Лука.
Но делить было уже некого: ушлая сирота перебежала через мостик и скрылась в
зарослях. Злодей досадливо крякнул, но скоро утешился: видно, встреча с Лукою была для него
важнее всякого насильного аморе.
- Не-ет, это вы пока что схизматик, синьор атамано, - сказал он. - Вообще-то я идти к
вас. Нужно кое-что обсуждать...
- Да кто ты такой, чтобы я с тобой обсуждал?
Неудачливый насильник приподнял шляпу, но кланяться не стал.
- Перед вами, синьор Фантомасо Нуэво, слуга, телохранитель и друг великого Сесара де
Борха - дон Мигель Коррельо. Для вас - просто Микелотто. Надеюсь, мы сделаемся
друзьями.
- Тот самый Микелотто? - изумился Лука. - Какая же дьявольская сила занесла вас в
наши лесные трущобы? Или в Риме не нашлось применения вашему ремеслу?
- Меня занесло повеление моего патроне. Мы должны оговорить здешний
пронунсиаменто, я разумею - свергать порко Патифон...
С этими словами рыцарь клинка и пинка Микелотто убрал шпагу в ножны, а кинжал в
рукав.
"Послушаю его для начала, - решил Радищев. - Может, послужу ещё перед смертью
любезному отечеству..."
- Да, совсем забывать, - сказал посланник Кесаря. - Я на всякого случая спрашиваю у
всех...
С этими словами он полез за пазуху, выташил потрёпанный свиток и развернул его.
На свитке свинцовым стержнем был выполнен портрет благородного старца с высоким
лбом и седою бородой. Старец глядел необыкновенно мудро и печально, но был это совсем не
Папа.
- Я разыскую этого человека, - сказал Микелотто. - Это преступник, бежалый от гнева
Цезаря. Имя ему - Джанфранко да Чертальдо. Известно, что он бежалый сюда, в Тартария
Гранде. Вы его видель, синьор атамано?
Лука покачал головой.
- В этой части леса, синьор Микелотто, вы скорее встретите Ваську Сундеева либо
Фешку Кобелева, нежели человека по имени Джанфранко, - сказал он. - Да если бы даже я
его и видел, то всё равно не сказал бы - настоящие разбойники друг друга не выдают...
- О, вы джентильомо веро, синьор, - похвалил Радищева пришлый злодей. - Но
Джанфранко не бандите Он малефико, злобный колдун. Он обманул моего патроне и потому
должен...
- Говорю же - не видел...
- Бене. Не видель - эрго не видель. Теперь ведить меня к ваша банда, я буду сказать ему
слово великого Цезаря...
- Нету никакой банды, - развёл руками Лука. - Я их распустил.
- Для зачем распустиль? - вскинулся Микелотто.
- Потому что дурные люди сумели обмануть нас и воспользовались нашим именем для
обычного грабежа и разбоя... А всё эти панычи с ихней пропагацией!
- Вы иметь в виду папских легатов?
- Их самых. Я их в кусты забросил. Может, ещё живые... А сам вот иду с повинной
головой в столицу... Повинную голову, говорят, меч не сечёт...
Чёрные глаза Микелотто повылазили из орбит - или от удивления, или от гнева.
- Ну, синьор Локо...
- Вообще-то я Лука, - поправил Лука.
- Нон, вы именно локо - идиот, безумец, мальчишка! Вы сорвали все наши планы и
теперь жестоко за это поплатитесь!
Лука запоздало искал глазами подходящий дрын. Но лес в этом месте уже совсем
подходи
...Поділитися у соцмережах
