Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
...лько не волновало. Короче, я предсказал государю, что он умрёт в
один день и час со мной.
- Ловко! - восторгнулся Лука.
- Ловко, да не очень, - вздохнул дон Агилера. - Я-то предполагал, что меня тотчас
освободят, обласкают и начнут всячески оберегать. Со временем я, несомненно, стану первым
министром или главным советником, и уж тогда-то я не спеша, со знанием дела разыщу
окаянного Джанфранко и вытрясу из него все колдовские тайны. Не тут-то было! Ваш Патифон
Финадейро оказался настолько труслив и суеверен, что распорядился держать меня здесь под
неусыпным надзором. Правда, пища моя была не так скудна, как у прочих узников, - да ты и
сам в этом убедился...
- Да, чёрной икры мне доселе пробовать не доводилось, - вздохнул Радищев.
- А кроме того, меня регулярно пользуют здешние лекаря, - сказал Агилера. - И они
не так плохи, как я боялся.
- А девушек к тебе водят? - спросил атаман в тайной надежде, что ему тоже что-нибудь
обломится, вроде как с чёрной икрой.
Лиценциат вздохнул.
- Я не хотел тебе об этом говорить, - признался он. - Ведь в твоём возрасте
воздержание переносится весьма болезненно. Да, я коротко познакомился с воспитанницами
матушки Венереи, особенно с Муркой Астральской - откуда бы взяться здесь такой фамилии?
Ведь "астра" значит "звезда"!
Лука вспомнил Мурку и вздохнул ещё тяжелее. Про неё он тоже пробовал сложить
виршу: "Там сидела Мурка в обществе ярыжек, а в руках держала протазан!"
...Тем временем вести с границы становились всё более тревожными. У самозванца уже
скопилось изрядное войско, а воины Патифона Финадеича всё ещё безуспешно отлавливали по
лесам настоящих разбойников - Брыластого да Киластого. Вот уже пал к ногам
Лжелипунюшки первый порубежный город. Царю доносили, что вместе с претендентом едет
Восьмирамида Акулишна и ее возлюбленный конюх Бирон, и они на пару повсеместно
подтверждают подлинность гнусных притязаний, особо подчёркивая разноглядящие глаза. "Да
нешто мать чадо своё не признает!" - говорили в народе и верили, потому что Восьмирамиду
Акулишну не признать было нельзя: второй такой ни в Еруслании, ни тем более в иных землях
быть не могло...
- Оно бы всё ничего, - жаловался дон Агилера. - О таком содержании на старости лет
я и мечтать не мог. Но бездействие бесило и тяготило меня! И днесь тяготит! Как вспомню я
собор Нотр-Сир-де-Пари, где святые и апостолы поменялись местами с химерами и горгульями,
так и начнёт меня колотить! - при этих словах старика и впрямь заколотило.
- Ну, химер с горгульями мы знаем, - сказал атаман. - Их тайком привозят купцы, и
кое-кто им даже тайно поклоняется, такие они страшные!
- Наше счастье, что они ещё не оживают! - сказал Агилера. - Не всесилен проклятый
Сесар Борха, и я даже догадался, почему...
- Почему? - оживился Лука.
- Да потому, что Джанфранко да Чертальдо - бездарность! - яростно воскликнул
старик. - Пути своих жалких светильников, которые вы именуете Солнцем и Луною, он
расположил таким образом, что их орбиты, а вернее сказать - параболы, по которым они
движутся, образуют в небесах незримый крест!
- Ну, это-то всякий образованный человек знает. - важно сказал Радищев. Он всё ещё
не мог привыкнуть к мысли, что мир его создан не Тем, Кто Всегда Думает О Нас, а каким-то
незадачливым итальянским механиком.
- А может ли быть всесильным Антихрист, коли над ним вечно нависает святой символ?
- Ну никак не может, - на всякий случай согласился Лука.
- Верно сказал блаженный Тертуллиан, что душа по самой природе своей христианка, -
обрадовался старик.
Лука уж давно с ним не спорил...
...Узнав о поражении под Вязьмой, Патифон Финадеич впал в отчаяние. Он решил
прибегнуть к последнему средству. Плевать уже было государю царю Всея Великия, Малыя,
Белыя и Пушистыя Еруслании на державу свою и народ, на планы грандиозные и затеи
неслыханные. Левый глаз его смотрел теперь отнюдь не на Арзамас, а на столицу Британии, где
жила королева-девственница Бритни Спирс.
Царь живо накорябал ей послание, в котором предлагал руку, сердце, все иные органы и
тайные уды. Причём соглашался на свадьбу в самом городе Лондоне. Там он рассчитывал и
переждать опасные времена. Рано или поздно свободолюбивый ерусланский народ, мнил
государь, поймёт, что перед ним самозванец. Мало ли в мире косых! И тогда сбросят
Лжелипунюшку с раскату, и труп его воровской сожгут, а пеплом набьют пушку да и выстрелят
прахом поганым в ту сторону, откуда его принесло на нашу голову! А для будущей супруги он
уже приготовил в качестве свадебного подарка шитую золотом и каменьями телогрейку...
- Крепко на тебя надеюсь, - говорил дон Агилера. - Некому мне более передать
истину. Найди Джанфранко да Чертальдо и принудь его рассказать тебе всё. Он где-то здесь, у
вас. Я уже почти напал на его след...
- Для того сперва надобно из тюрьмы выйти, - резонно заметил Радищев.
- Это легче легкого, - сказал лиценциат Агилера. - Из снадобий, которыми пользуют
меня здешние лекаря, я составил своё, особое... Я его приму и стану как бы мёртвым. Узников
здесь хоронят в мешках, вывозят за ворота и бросают на свалку. Ты заменишь меня в мешке...
- Ага, - сказал атаман. - Много ты знаешь, благородный дон, большого ума мужчина.
Не знаешь только самой малости - здесь всякому мертвяку прежде выноса башку разбивают
деревянной киянкой для верности...
Старец узловатыми руками ощупал голову младого героя.
- Может, обойдётся... - неуверенно сказал он. - Может, твоя и выдержит. Явственно
чувствую под пальцами шишку удачи...
Письмо пришлось Патифон Финадеичу отправлять не с посольской почтой, а через
дерзких и вольных северных рыбаков-поморов. Да так оно и быстрее будет.
Поморы и в самом деле довольно быстро доставили не только послание, но и ответ
британской властительницы. Войско самозванца ещё неспешно продвигалось с боями к
Солнцедару, сильно отвлекаясь на грабежи и самоволие.
Патифон Финадеич дрожащими руками сломал королевскую печать со львом и
единорогом, развернул свиток...
Послание королевы-девственницы было кратким:
"ОН, YES!"
Верно подметили знатоки языка ерусланского: "Уж замуж невтерпеж!"
Патифон Финадеич был сильно взволнован. Знать-то он заморские буквицы знал, но вот
сложить их в слова по причине перепугу никак не мог правильно. И оттого пришёл в великий
гнев.
- Кто ohyes? - вскричал он. - Я ohyes? Ax ты, пошлая девица Бритни Спирс! Да я своё
родословие от самого Жмурика веду, а чрез него - от древнего Юлия Кесаря! Да ты
недостойна у меня в отхожем месте полы шоркать! Да я велю тебя медведями затравить! Да я...
Тут глаза его косые затянуло багрянцем, забегали в них несчастные косоглазые же
мальчики со свайками...
Царь повалился с лавки и захрипел.
Лекаря отворили ему кровь, но это лишь ускорило кончину...
- Знай же, о юноша, что вначале было Слово.. - Вдруг дон Агилера-и-Орейро выпучил
глаза и начал задыхаться. Губы его посинели, но всё шевелились.
- Вот нагадал на свою голову... Спеши, сын мой, спаси этот несчастный мир из-под
власти Сесара Борхи... У тебя получится, я знаю...
Лука понял всё и закричал:
- Дедушка! Не умирай! Как я без тебя? Ты мне ещё не все истины открыл! Как мне из
тюрьмы-то выйти?
- Амнистия... - прошептал лиценциат. - И ещё помни: все люди тут ненастоящие,
поэтому никого не жалей. И себя не жалей...
И закрыл навеки очи.
Тут-то потемнело в глазах и у самого Луки.
Тут-то он по-настоящему и понял себя сиротой. Одно горе наложилось на другое.
Атаман ещё нашёл силы добрести до двери и загрохотал в неё кулаком:
- Лекаря! Лекаря быстрей!
О подкопе он уже и не помнил.
А когда очнулся, никакого подкопа в стене не было. Не было и следов от него. И ксюша
зловонная стояла на положенном ей месте. И не было здесь дона Агилеры, словно никогда не
существовал он на свете. На этом свете.
И томильщики его ни о чём не расспрашивали.
ГЛАВА 20
Когда умирает великий государь (а Патифон Финадеич при всех своих пороках таковым
всё же считался), другие великие государи считают своим долгом проводить его в последний
путь. Этот обычай заведён издревле.
Кроме того, другие великие государи съезжаются главным образом за тем, чтобы
посмотреть, нельзя ли по такому случаю чего-нибудь себе оттяпать от осиротевшей державы. И
зачастую их надежды оправдываются. Недаром же воры кражу в доме покойника называют
"халтурой", а самих халтурщиков считают ворами последнего разбора.
Бояре Патифона Финадеича, болея за безвластную отчизну и ожидая друг от друга
всяческих подлостей, сочли за благо признать Липунюшку законным наследником. Деться-то
им было некуда! Да и Восьмирамида Акулишна была самая что ни на есть настоящая. Она по
старой привычке таскала бояр за солидно отросшие бороды и даже сделала попытку посадить
на опустевший трон любовника своего, конюха Бирона.
Тут уж бояре не стерпели.
Бедняга Бирон так любил лошадей, что даже питался вместе с ними из яслей овсом и
ячменём. Пришлось, вздыхая о скотине, накрошить туда грибков.
Схоронили его ночью и втайне на скотомогильнике.
Восьмирамида Акулишна рыдала искренне, так что даже высокопоставленные гости ей
сочувствовали и прослезились. Султан Абдул-Семит - так тот собственноглазно всплакнул о
своих погубленных сыновьях. А королева-девственница Бритни Спирс - та вообще рыдала в
объятиях Восьмирамиды, полагая себя точно такой же скорбной вдовицей. Вместе с Патифон
Финадеичем она хоронила и свою последнюю надежду выйти замуж. Британская владычица
слегка утешилась, когда ей преподнесли свадебную драгоценную телогрейку. Изроняли скупые
слезы порубежные гетманы и магнаты, нунции и легаты, кардиналы и епископы ватиканские.
Они теперь были в Европе и за королей, и за герцогов, и за графов.
Прибыл, чего никак уж не ждали, и сам Князь Мира Сего, Сын Папы, Кесарь
Ватиканский. Охраны с ним было немного, да и та состояла из швейцарских кретинов и верного
Микелотто, рыцаря клинка и пинка.
Жёны и девы ерусланские сочли Чезаре Борджа красавчиком.
- А что не плачет, не рыдает - так с чего ему горевать? - рассуждали они. - Наш
Патифон Финадеич ему никто, у Кесаря-дролюшки своё горе: Папа-то у него и жить не живёт, и
помирать не помирает.
- А кто это у него на плече, что за тварь?
- Не тварь, дурища, а Внук Святой! Беленький!
Чезаре Борджа и в самом деле не горевал, а уж по Папе тем более.
Когда верный Микелотто нашёл наконец в ерусланских лесах таинственного юношу-лиса,
Чезаре отнюдь не приблизил претендента к себе, он понимал, что ерусланский народ нипочём
не признает ватиканского выкормыша. Хватит и того, что его матушка находится всецело под
его, Чезаре, влиянием.
Липунюшка и вправду воспитывался в ерусланских понятиях при дворе порубежного
гетмана Прищибейко. А вот сам гетман давно принадлежал Кесарю со всеми потрохами.
Гетман втайне надеялся выдать за будущего государя Еруслании свою дочь Параску. Она даже
встречалась со своим суженым у фонтана, но впечатления на Липунюшку не произвела,
поскольку не была ни рыжей, ни косоглазой. Ну да ничего, думал гетман, всё ешё впереди.
Сам Липунюшка, несмотря на хитрость свою и коварство, чувствовал себя среди людей
неважно, временами взлаивал, норовил спать под кроватью, продолжал по привычке воровать
кур и поедать их живьём. Даже встреча у фонтана не достигла своей цели только потому, что из
розария некстати выгребся павлин. Липунюшка задавил и павлина, а бедная Параска в ужасе
убежала, бросив загодя принесённую перину.
Восьмирамиду Акулишну Липунюшка называл матушкой лишь при людях, а наедине с
родительницей поминал совсем другую матушку. И бабушку. О ней, старой Синтетюрихе, он
тосковал ужасно, хотя и помнил, что в самый трудный час она придёт к нему на помощь -
надо только сказать трижды верные слова.
Амнистии Липунюшка покуда не объявил, потому что и слова такого не ведал. Правда,
узников выпустили в оковах на смотровую площадку башни - полюбоваться на похороны, так
что они даже оказались в выигрыше по сравнению с прочими зрителями, пусть и венценосными
- тем достался только площадной помост, да и то не больно высокий.
Узников, правда, вывели не всех...
Гроб с телом Патифон Финадеича стоял перед помостом на двух табуретках. В головах у
него убивалась Восьмирамида Акулишна, в ногах - королева-девственница Бритни Спирс.
Британская самодержица до пояса была в трауре и под чёрной вуалью, успешно заменявшей
телогрейку, а ниже пояса в каких-то синих, в обтяжку, портах. Обтянутое синими портами
ерусланцам сильного пола сильно понравилось.
Первым взял слово Чезаре Борджа, и никто не возразил.
- Прощай, мой бедный царственный друг, - начал он по-еруслански.
В толпе одобрительно зашумели. Папин Сын прекрасно понимал - не приглянись он
этой толпе дикарей - затопчут и не посмотрят, что Князь Мира Сего! Потом-то он, конечно,
оживёт, но всё равно неприятный осадок останется.
- При тебе, - продолжал меж тем ватиканский владыка, - Великая Тартария стала
воистину Великой! Ты верно служил своему народу! Ты принял державу с деревянной сохой, а
оставил с каменным топором! В окне твоего дворца всю ночь не гас огонёк как знак твоих
неустанных трудов на благо своей державы. Одной рукой ты карал врагов, а другой возводил
свой Канале Гранде - неслыханное в мире сооружение, достойное египетских пирамид. Когда
ты входил в зал моего придворного Совета Европы, то сильные мира сего вставали в знак
почтения - даже парализованный кардинал де Аксинья! Ты заставил считаться с собой даже
меня! Меня, который... - тут Чезаре Борджа закашлялся, поняв, что перегнул палку, да и Внук
Святой предупредительно вонзил свои коготки в плечо. - ...который всегда был твоим верным
другом и братом! Между нами, не скрою, были трения и разногласия, как случается в любой
семье, даже в семье народов. Но зато при тебе в мире был порядок. Покойся с миром, дорогой
товарищ по власти! Заклинаю всех дьяволов преисподней, чтобы они были к тебе милостивы,
водили к тучным пажитям и чистым источникам вод... "Откуда бы там взяться пажитям да
источникам?" - усмехнулся он про себя ещё и тому, как ловко и богохульно ввернул в свою
речь эти слова.
- ...и чтобы нежное дьявольское пение сопровождало тебя повсюду! - закончил наконец
Папин Сын.
Швейцарские кретины, взяв алебарды под мышку, захлопали в ладоши. Ерусланцы такого
обычая не знали и потому оконфузились, стали было кричать здравицы покойному, но
оконфузились ещё сильнее.
Лука с изумлением увидел, что сходить Кесарю помогают не кто иные, как
предатели-панычи! Вон как возвысились!
Следующим был султан Абдул-Семит.
- О ты, неверная соба... - начал было он, но вовремя опомнился от пинка сапогом.
Пинок принадлежал, ясно. Папиному Сыну.
- О ты, неверная и жестокая судьба! О приятель Солнца и близкий родственник Луны!
Вот и к тебе пришла Разгонятельница Собраний и Прекратительница Наслаждений! Вот и ты
вошёл в чертоги Пророка Басура как герой и победитель, и к твоим услугам будут
прекраснейшие юноши, ароматнейшие дурианы, перебродившее кокосовое молоко и афганский
гашиш превосходной очистки! Ты будешь упиваться муками своих врагов, как упивался ими
при жизни! Ты будешь охотиться на серн и тигриц, покоряя их своей мужеской воле! Пророк
Басур посадит тебя у сердца своего, а может быть, даже уступит тебе своё место!
"Жди, жди, неверный пёс! - думал султан. - Уже сейчас ты, тысячекратно
размноженный, горишь в тысяче огней и испытываешь боль тысячи человек! Проклятье, как
чувствительно пнул меня этот султан всех шайтанов, мерзкий Даджжаль!"
- Настанет день, и мы встретимся с тобой в чертогах Басура, забудем все мелкие распри
и станем вкушать мёд и нектар!
Басурман ерусланцы не любили, но не так сильно, как ватиканцев, так что султан
заслужил даже некоторое одобрение.
А ветхий старичок, бывший на этот день микрополитом Ерусланским, лишь и смог
выдавить:
- Паки, паки... Иже херувимы... Житие мое... И зарыдал.
И все зарыдали. Вот что значит найти верные слова!
Наконец настала очередь наследника. Языком Липунюшка владел довольно погано.
Правда, речь его сочинил сам Кесарь, только записана она была хоть по-еруслански, но
латинскими буквами. Даже хорошо грамотный человек не сумеет с ходу прочитать...
- Смерть вырвала... - произнёс он лающим голосом и замолчал, а достать его пинком
Папин Сын не смог - мешала туша султана.
Царевич - да какой царевич, уже законный царь! - собрался с силами, но сумел только
повторить:
- Смерть вырвала...
Тут Лука не выдержал, словно на лекции, бывало. И про амнистию даже забыл!
- Это как же надо жизнь прожить, чтобы даже Смерть - и ту вырвало! - вскричал он
зычным своим голосом, повергавшим в трепет бывшую шайку.
С минуту ещё длилось онемение толпы, а потом раздался такой хохот, что не только
вороны, но и Внук Святой в страхе взмыли в воздух.
Хохотал даже Князь Мира Сего.
Поминки в Еруслании зачастую переходят в гулянку, а иногда, местами, даже в свадьбу.
Правда, собачью.
О чём шли разговоры в застолье, молодой царь не помнил совершенно. Потому что к
людской жизни его приготовили не до конца. Ни старой Синтетюрихе, ни гетману Пришибейко
не пришло в голову познакомить питомца с зеленым вином и с тем действием, которое оно
оказывает. Ему ни разу в жизни не подносили даже малого стаканчика.
Очнулся Липунюшка только на третий день, когда отгремели все поминальные речи,
отзвучали все здравицы и отъехали все гости.
Бедный лисёнок остался наедине с огромной державой и огромным похмельем.
- Мама, мама! - позвал он.
Но не ткнулся привычно ему в щеку холодный носик, не погладила по волосам жилистая
коричневая рука. Будила его, грубо теребя, совершенно посторонняя женщина - родная мать
Восьмирамида Акулишна. По бокам её стояли, гнусно ухмыляясь, Тремба и Недашковский.
- Поднимайся, сынуля, - мрачно сказала Восьмирамида Акулишна. - Пора дела
сдавать.
Восьмирамида Акулишна была одновременно и красивая, и страшная. Живи она в другое
время и в Настоящем мире, про неё непременно сказали бы: "Вот оно, звериное лицо
феминизма!"
Но здесь сказать такое было некому.
- Я царь или не царь? - поинтересовался Липунюшка из-под одеяла.
- Пока царь, - загадочно сказала Восьмирамида. - А там посмотрим.
- Пану Липунюшке ничего не угрожает! - поспешно утешил Тремба.
- Пан Липунюшка находится под непосредственным покровительством Кесаря! -
добавил Недашковский.
Липунюшка с ужасом вспомнил всепроникающие зелёные глаза своего соседа за столом.
О чём-то они с Кесарем весело спорили... Только вот о чём?
И ещё одно вспомнил Липунюшка - то, что постоянно твердила ему ведьма
Синтетюриха:
- Бойся Кесаря! Не верь ни единому его слову! Правь так же, как прежний царь правил!
Прикинься дурачком! Пусть он сам тебе поверит! А дальнейшее тебе лисье чутьё подскажет...
Пока чутьё ничего ему не подсказывало, а в голове гремели пушки, а во рту ночевали
кошки.
- Как всё славно сложилось-то, сынуля! - продолжала Восьмирамида. - Не бойся,
Кесарь тебя не тронет. Он хороший, добрый! Вон какие словеса ласковые про Патифошку
сплетал! Ты сиди пока себе на троне, а править буду я. Я это очень хорошо умею...
Государственное устройство Липунюшке при дворе гетмана объяснили со знанием дела и
даже дали денек погосподствовать при гетмановской вотчине. Он теперь знал, как следует
наказывать нерадивых слуг, понимал, что следует соблюдать всяческие договоры, пакты,
ордонансы и соглашения до тех пор, покуда не придёт час их нарушить.
Лисья натура велела ему покуда слушать нелюбимую чужую тётку.
- Лекаря... - прохрипел младой наследник престола Ерусланского.
- Не сдохнешь, - сказала мама.
- С нами всегда так бывает! - уверили панычи. - И ничего - живы!
- Вон отсюда, холопы! - приказал Липунюшка.
- Ха, - ответила Восьмирамида. - Нашёл холопов! Я регентша есмь, а се - нунции,
сиречь легаты кесаревы. Мы и сами тебя отсюда попросить горазды...
Липунюшка высунул голову на белый свет В царской опочивальне было душно и
смрадно. Стражники у двери лупили зенки, но в разговор высокий, конечно, не вмешивались.
- Поднимайся, - продолжала мама. - Пора суд вершить праведный.
- Над кем? - не понял царь.
- Да над теми, кто погубил батюшку твоего названого, Биронушку милого...
Лиса, конечно, не волк, но лошади их тоже не любят. Заодно с лошадьми невзлюбил
пасынка и Бирон, всяко его шпынял, отнимал пойманных кур и даже стегал арапником.
- Вели бросить в темницу боярина Лягушату да банкира Филькинштейна! -
распорядилась мама. - А потом - на кол их!
Тут лисья натура начала действовать. Липунюшка сполз с кровати, ласково обнял маму,
потом резко её оттолкнул и бросился к стражникам.
- Хватайте её! - приказал он. - Мама, мама! Что-то я не помню руки твои, хотя вроде
и должен!
- Да как вы... - начала Восьмирамида Акулишна, но стражники словно бы ждали такого
приказа всю жизнь. Как ни билась, ни орала возможная регентша, а скрутили её, выпихали за
дверь и потащили, а куда - стражникам виднее.
- Теперь их, - кивнул царь на панычей. Панычи в ужасе прижались друг к дружке.
- Нас нельзя! Мы священны и неприкосновенны! Договоры должно соблюдать!
Стражники вопросительно посмотрели на владыку.
- Ступайте к дверям и никого не пускайте, - распорядился Липунюшка. - Да велите
найти боярина этого... и второго, кого она сказала...
Выглядел царь не по-царски: ночная рубаха вся в пятнах, глазки мутные и глядят вообще
не пойми куда.
- И что мне с вами делать? - спросил он у панычей.
Перед волком лиса трепещет, но не перед гусями же! И прикидываться косноязычным
дурачком было уже не перед кем...
Панычи явно растерялись.
- Н-надо выполнять уговор, - вымолвил наконец Тремба.
- Пора надошла, - уточнил Недашковский.
- Какой уговор?
- А тот самый, - сказал Тремба, - который вашамосць с Кесарем подписать изволили...
- Да ничего я не подписывал, - решительно заявил Липунюшка.
В голове у него прояснилось, и он понял, что угодил в какой-то капкан. Лисовин в таких
случаях отгрызает себе лапу и умирает обескровленный, но свободный.
Царю отгрызать было нечего.
- Ничего я не подписывал. - повторил он.
- А это что? - и Недашковский вытащил из-под рясы, сверкнув лиловыми чулками,
толстый свиток.
На самом-то деле Липунюшка читать умел очень даже неплохо - и по-еруслански, и
по-итальянски. Синтетюриха постаралась. Это было весьма кстати, потому что уговор был
составлен на двух языках. И подпись свою Липунюшка доподлинно признал - недаром
столько раз упражнялся. Но ведь не подписывал же!
- Подписывал, подписывал! - заверил его Тремба. - На второй день поминок.
Царь-лисовин попробовал собрать разбегающиеся перед глазами буквы.
- Вашамосць может не читать, - сказал Тремба - На словах будет понятней.
Оказалось, что бедный Липунюшка спьяну и сдуру заявил за столом, что в Еруслании,
стараниями батюшки Патифона и при его, Липунюшки, самом деятельном участии наведён
такой образцовый порядок, организовано такое правовое пространство, что невинная девушка с
мешком золота пройдёт всю державу, не утратив при этом ни золота, ни невинности. То же
самое касается и владений Кесаря, где порядок торжествует по определению. А коли пропадёт
хоть одна монетка или не соблюдено будет девство, то он, Липунюшка Патифоныч, государь
царь и великий князь Всея Великия, Малыя, Белыя и Пушистыя Еруслании, по доброй воле
отдаёт державу свою под начало Светлейшего Кесаря, Князя Мира Сего.
Ежели же означенная девушка пребудет благополучна и непорушена, то Светлейший
Кесарь не только откажется от всяких притязаний на Ерусланию, но даже прибавит к ней от
щедрот своих целых три города за пределами Великой Тартарии - Плюхнув, Трахнув и
Вшистко Едно.
- Так нечестно... - в ужасе прошептал начинающий царь.
- Честно-честно! - загалдели панычи. - Вот и подпись, и печать, и свидетели руку
приложили - султан басурманский и королева британская! А епископам с аббатами и счёту
нет! Мы же будем осуществлять международное наблюдение - и всё то в ордонансе
прописано!
Голова у Липунюшки продолжала болеть, но резко прояснилась.
- Ступайте с миром, - сказал он панычам. - Дальше моё дело.
- Девственница должна отправиться в путь не позже Вальпургиевой ночи! - напомнил
Тремба.
Не прощаясь, панычи гордо вскинули небольшие свои головки и плавно пошли к дверям.
В дверях они дерзко растолкали плечами стражников.
Липунюшка, оставшись наедине со страшным свитком, долго и внимательно изучал его.
Он попал в капкан - и даже не одной, а всеми четырьмя лапами.
Можно было бы, конечно, прикинуться лисовином и бежать в лес. Но бежать, придётся
через весь дворец, более того - через весь город, а в городе полным-полно собак, до которых
собачья почта уже давно довела сообщения их сельских собратьев о нахальной рыжехвостой
зверюшке...
Да и жить царём, не считая похмелья, было совсем неплохо. К этому его Синтетюриха и
готовила.
"Выкручусь! - решил Липунюшка. - Всегда выкручивался. Люди слишком много о себе
воображают".
Если бы ему сейчас перекинуться в лиса, то получился бы не лис, а седой песец.
- Ну, где там эти... - сказал он. - Зовите. Требую.
Ближний боярин Лягушата Исполатьевич Краснодевкин-Небитый был старый опытный
царедворец. Он крепко приложил в своё время руку в деле устранения царя Финадея, но
ухитрился при этом не оставить ни малейшего следа. Более того, он был в большом доверии у
свежепогребенного Патифона, он даже бороду свою сумел приспособить к царским капризам
- она у него была словно бы выдвижная: в нужный момент исчезала и вновь вырастала. И
никаких чужих волос, никакого клея! Больно, правда, было, ну да можно и потерпеть.
"Переживу и этого дурачка", - думал боярин.
Придворный же банкир Филькинштейн был и не совсем банкир, и не очень-то
Филькинштейн. Звали его Еропка Филькин и давал он деньги в рост. "Штейн", немецкий
камень, он прибавил себе для звучности, чтобы походить на настоящего германского банкира.
Заодно освоил и тройную итальянскую бухгалтерию, создав её ерусланский вариант.
Тройная ерусланская бухгал
...Поділитися у соцмережах
