Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
...л к людскому жилью, и всё, что не росло, а валялось, Давно пошло на растопку.
- Меч не сечь - иль спада проколет! - прошипел Микелотто, обнажая оба клинка.
Лука поспешно обмотал полу плаща вокруг левой руки - он слышал, что так можно
защититься от кинжала. А от шпаги чем?
"О Тот, Кто Всегда Думает О Нас, подумай получше!" - взмолился про себя Лука.
И снова, как на лекции, молитва помогла.
На голову наёмного убийцы, как с небес, опустилось жестяное ведро и окатило слугу
Кесаря ледяной водой.
Человек, внезапно ослеплённый и намоченный, обычно впадает на какое-то время в
растерянность. Исключений до сих пор не было.
Какого-то времени Луке как раз хватило, чтобы выломить из рук Микелотто оба клинка,
после чего он принялся могучими ударами кулаков обминать жесть вокруг головы своего
противника. Жесть была мягкая, и у дона Мигеля Коррельо сделалась как бы железная голова,
которой он ничего не видел, не слышал и не мог даже закричать - вмятая ручищей Луки жесть
послужила кляпом. Да и кричать злодею пришлось бы недолго, потому что последний удар
пришёлся на дно ведра и на макушку негодяя.
Железноголовый повалился в жёлтые листья. И только тогда Лука узрел своего спасителя.
Спаситель оказался спасительницей. Вырученная атаманом из беды девушка не убежала,
сломя голову. Она выглядела совершенно хладнокровной.
- Ведро жалко, - сказала девушка. - Уж как я их от батюшки берегла. Надо было
коромыслом его оглоушить, да чёрт его знает - вдруг у него под шляпой железный шлем?
Одета она была в простое домотканое платье, лицо имела прекрасное, но очень суровое.
- Кто ты, небесное создание? - с дрожью в голосе спросил Лука. - Уж не плод ли моих
тайных юношеских грез?
- Если бы я была плодом твоих тайных юношеских грез, - отвечала суровая
девушка, - то звали бы меня не иначе как Дунькой Кулаковой. А так я Аннушка Амелькина.
- Спасибо тебе, красавица, - и Лука отвесил ей полновесный земной поклон. - И не
бойся меня, Аннушка, я - Платон Кречет, Новый Фантом ас.
- Не благодари, убивец, - сказала Аннушка Амелькина. - Только потому я тебя
выручила, что ты меня от этого зверя уберёг. Но ты ведь и сам зверь, каких поискать! Так
возвращайся в свою берлогу, зверь, продолжай грабить и убивать добрых поселян, влачи свою
жалкую жизнь в крови и разврате! Кречет нашёлся! Стервятник ты, ворон пакостный! Прочь с
глаз моих, не боюсь я тебя!
- Навет! - страшным голосом вскричал Лука и закрылся от срама полой плаща. -
Никого мы не убивали, не грабили! Это Филька с Афонькой!
- Стыдно, баринок, на простых мужиков свою кровь стряхивать! Вся Еруслания знает,
кто ты таков есть!
- Это панычи-предатели свою пропагацию вели... - всё ещё пытался оправдаться
несчастный, но уже насмерть влюблённый Лука.
- А вольно ж тебе было с кем попало связываться! - свирепела красавица. - Ещё и
оправдываешься, срамник! Сколько ты душ загубил, девок обездолил!
- Никого я не губил, - горячо сказал Лука. - Даже этот гад, кажется, ещё шевелится...
- Не подходи! - Аннушка замахнулась коромыслом, сама приблизилась к
поверженному Микелотто, ловко сломала, наступив ногой в маленьком пёстром лапте, оба
клинка. Потом вытащила из петель на камзоле все метательные ножи и высыпала в уцелевшее
ведро.
Атаман Платон Кречет, Новый Фантомас, не смел к ней шагу ступить.
- Ты ещё здесь? - возмутилась Аннушка.
- Я ведь сдаваться шёл... - пробормотал Лука.
- Кому сдаваться? - не поверила красавица.
- А этому... Бедному подёнщику, у которого одиннадцать детей. За меня ведь большая
награда назначена, деньги ему не лишние будут...
Аннушка рассвирепела ещё сильнее, хотя, казалось, свирепеть было уже некуда.
- Бедный подёнщик, - наконец вымолвила она, - это мой батюшка. Подёнщиком его
кличут потому, что пьёт каждый день, и бедные мы по той же самой причине. Батюшка,
конечно, в доме всё уже пропил. А вот только совести он не пропивал! И ты, змей
подколодный, полагал, что мы тебя царской страже выдадим? Мы, Амелькины? Ах ты, титька
тараканья!
С этими непригожими для девицы словами она таки схватила коромысло и принялась
охаживать им несчастного Луку. Ответить ей атаман, конечно, не мог, поэтому он со злости изо
всей силы пнул железноголового Микелотто, который надумал было подняться.
- Ах, так ты ещё и лежачих бьешь? - заорала Аннушка и погнала Нового Фантомаса
коромыслом по тропинке.
Лука бежал и всё пытался увернуться от неотвратимых ударов.
- Чести нашей никому не дадим! - кричала Аннушка. - Мы царю-извергу не
пособники! Пусть тебя народ судит!
Лука быстро понял, что народный суд будет гораздо суровей и уж, конечно, намного
скорее царского.
Он бежал и бежал, не разбирая дороги, а безжалостное коромысло всё ходило да ходило
по его спине.
Так они летели по лесу, покуда не упёрлись в убогую хижину бедного подёнщика.
Подёнщик стоял в дверях и почти не шатался.
А рядом стояли десятка два царских стражников, облачённых в синие форменные
кафтаны.
Перед стражниками бегали туда-сюда панычи, непонятным образом опередившие Луку на
пути к искуплению.
- Вот он! Вот он! - радостно вскричали панычи. - Една тыщонца злотых с пана царя!
Командир стражников поглядел на запыхавшегося Луку, на растрёпанную Аннушку, на её
коромысло, на ведро с ножами...
- Взять всех, - приказал он. - Там разберутся.
ГЛАВА 10
"Душа моя Радищев!
Пользуюсь случаем передать тебе весточку во мрачное твоё узилище с верным человеком,
потому что люблю тебя - и ненавижу деспотизм. Мне хочется, душа моя, написать тебе целый
роман - последние месяцы моей жизни.
Негодяи-панычи стали едва ли не национальными нашими героями: согласно государеву
указу, они, переодевшись простыми мужиками, завели наше многотысячное (sik!) войско,
двигавшееся с предательскими целями к Солнцедару, прямо в засаду. Большинство из нас
якобы перебили; если бы так!
Участь товарищей наших ужасна: государь приказал всех их отправить на строительство
канала, и там, в грязи и холоде, наверняка они скоро закончат своё земное бытие. Меня же
милостивый Патифон Финадеич вознамерился отправить за Рифейские горы в тёмные и
холодные леса, оживляемые лишь рычанием хищников и предсмертными воплями их жертв. Но
Тот, Кто Всегда Думает О Нас, заставил деспота припомнить, что я - его единственный за всю
жизнь карточный выигрыш. Кроме того, проигравший меня шкипер сказал ему: "Берегите этого
парнишку, герр Патифон, ибо он - ваше всё". Царю, видимо, стало жалко потерять наше всё,
поэтому он приказал посадить меня в возок с двумя стражами по бокам и отправить по
Кольцевой дороге вокруг столицы. Так и кружу я, словно ребяческая юла, от почтовой станции
Анучкино до почтовой станции Кислое, переменяя лошадей. Скука смертная! На каждой
станции выбрасываю из коляски пустую бутылку и таким образом имею от скуки какое-нибудь
занятие.
Замкнутое путешествие моё лишь недавно оживилось забавным и вместе трагическим
происшествием. Инвалид, ведающий шлагбаумом у станции Кислое, оказался непроворен и не
успел вовремя поднять сие полосатое бревно, тогда как наша удалая кибитка неслась вскачь,
ибо запасами вина, возобновляемыми на каждой остановке, я щедро делился не только со
стражами своими, но и с ямщиком. Мало того, что пришлось сменить погибших лошадей и
ямщика: шлагбаум снёс головы и стражам моим, и я впервые в жизни благословил свой
невеликий рост.
Бежать я не решился: трудно скрыться арапу в стране белых людей. Покуда не прислали
новую кибитку и новую стражу, я через прекрасную дочь станционного смотрителя решился
передать тебе сие послание. Быть может, оно хоть на миг скрасит твоё заточение! Не печалуйся,
милый Лука! Что тут страшного? Люди - сиречь дрянь. Плюнь на них, да и квит. Но крепко
надеюсь на милость царскую к тебе - да и к себе.
Вдохновение же моё пиитическое не оставляет меня и в скорбном круговом пути, причём
под воздействием некой славной настойки оно стало жить своей жизнею, не подчиняясь моему
рассудку. Строки, выходящие из-под пера моего, столь неожиданны для меня самого, что даже
курчавая шевелюра моя распрямляется и встаёт дыбом. Суди сам:
Ночь. Улица.
Фонарь под глазом.
Куда как чудно создан свет!
Уже заходит ум за разум,
Хоть с виду кажется, что нет.
Живи ещё сто лет иль двести,
Будь ты холоп иль государь,
Но всякий раз на том же месте
Ночь. Улица. Кулак. Фонарь.
Уж не сошёл ли я с ума?
Впрочем, что это я всё о себе? Держава наша по-прежнему держится Восточного Галса,
что вызывает понятное раздражение у Римского Кесаря. Нищеброды и богодулы на станциях
говорят, что он готовит большой поход противу Еруслании, присовокупив к войскам римским
солдат из Гишпанской, Французской и Германской кардиналий. Я проклинаю своё второе
отечество за деспотию и непоследовательность, но горе тому иноземцу, кто посягнёт на его
свободу и независимость! Многие дворяне в страхе покидают столицу и едут в свои поместья.
Прости, друг! Я пьян и не сказал тебе того, что должен был сообщить первым делом.
Батюшку твоего царская стража не тронула, но государевой опалы он, разумеется, не минул.
Этим и воспользовался сосед ваш, небезызвестный Чурила Сысоевич Троегусев. Подкупленные
им судейские ярыжки откопали где-то (а скорее всего подделали) бумагу, согласно которой
деревенька ваша, о которой ты столь много мне рассказывал, испокон веков принадлежит ему,
мерзостному Чуриле Сысоевичу. Наехали судебные исполнители; несчастного старого воина
хватил удар, и он в три дни умер, призывая тебя по имени. Об этом рассказал мне убогий
странник - настолько убогий, что выдумать историю сию он никак не мог. Увы! Никаких
вестей о тебе отец не получал, да и мало кто знает, что за участь готовит Новому Фантомасу
проклятый деспот. Крепись, друг! Восходя на эшафот, выскажи тирану и сатрапам его всё, что
о них думаешь! Жертва твоя не будет напрасной! Я напишу возмутительную поэму
"Путешествие из Анучина в Кислое", и тогда бунт Пугача покажется детскою забавою!
Прощай, прощай - и помни обо мне, бедном поэте.
Твой Тиритомба".
Человек привыкает к чему угодно на удивление быстро.
Лука, очутившись в тюремной башне (которая была самым прочным и надёжным
строением в столице), уже через три дня называл тюремщиков "томильцами", камеру свою -
"кандейкой", постель - "храпилищем", приносимую еду - "тошняком", бадью для нечистот
- "ксюшей".
Самое любопытное, что все эти особые тюремные слова ему пришлось придумывать
самому, поскольку перенять их было не у кого: грозного Платона Кречета поместили в
одиночку. Единственным источником света здесь было круглое окошко (а по правде сказать -
дыра) под самым потолком. Через дыру можно было узнавать смену дня и ночи и отмечать
царапинами на стенах, но стены были уже давно исцарапаны прежними узниками.
Никто его здесь не допрашивал, не пытал и не мучил - с ним и так было всё понятно. То
ли Патифон Финадеевич измышлял, да всё не мог никак измыслить для него подходящую кару,
то ли надеялся в грядущей войне обменять кесарского шпиона на какого-нибудь попавшего в
плен ерусланского воеводу. Всякая душа - потёмки, а царская в особенности.
Днём в кандейке было нестерпимо жарко, ночью - нестерпимо же холодно. Томильщик
Водолага притащил ему тулуп - или из жалости, или велено ему было беречь заключённого до
казни.
Вернее - последнее, поскольку никакой жалости у Водолаги не было отродясь. Принося
миску с тошняком, томильщик норовил опрокинуть её на пол, но гордый Лука с полу ничего не
поднимал, а уморить его голодом не было приказа.
Ещё Водолага любил рассказывать Луке о разных способах казни, практикуемых в
Еруслании, - с мельчайшими подробностями, не торопясь. Он был томильщик потомственный
- предок его заступил на почётную вахту в башне со дня её основания. Особенно гордился
Водолага тем, что именно его пращур придумал украсить ворота тюрьмы словами, ставшими на
много лет наставлением для всех томильщиков:
МЫ В ОТВЕТЕ ЗА ТЕХ, КОГО ПРИЩУЧИЛИ!
- Нынче разве казни! - говорил томильщик, развалившись на храпилище. - Вот
раньше были казни так казни! Старики рассказывали: вынесут на тюремный двор длинный
стол, покроют его зелёным сукном, поставят графин с водой...
- И что же тут страшного? - спрашивал Радищев. Он рад был и таким разговорам.
- Да как же не страшно-то! - удивлялся Водолага. - Одни названия казней чего стоят!
Вчуже мороз по коже идёт!
- И что же это за казни, добрый Водолага?
- А казни в те лютые времена были вот какие. Одному назначали простой выговор,
другому - строгий, да ещё с занесением, третьему - вот где ужас! - ставили на вид,
четвёртого исключали без права поступления, пятого лишали тринадцатой зарплаты, шестому
выносили общественное порицание, седьмого бросали на низовку, восьмого отправляли в
вынужденный отпуск с последующим увольнением...
- Разве может отпуск быть казнью? - не верил Лука. - А где же были дыба, кол,
колесо, плаха с топором, виселица?
- Их потом уже придумали, когда нравы смягчились...
- А те-то, прежние, как осуществлялись? - любопытствовал узник.
- Этого сказать не могу, - сокрушался томильщик. - Сколько я прадеда своего ни
расспрашивал (а мы, томильщики да палачи, доолго живём!), старик твердил одно: рано, мол,
Водик, тебе об этом знать, может сердечко твоё детское не выдержать... А потом он всё-таки
помер и тайну старинных наказаний с собой унёс. Может, оно и к лучшему...
- Ладно, - говорил атаман. - Иди уж отсюда... Водик... Это моя кандейка, а не твоя!
Водолага хмыкал, но уходил. А на следующий день всё повторялось.
Лука исхудал и начал падать духом. Он, может, и не дожил бы до казни, но тут другой
томильщик, глухонемой Бурдыга, принёс ему письмо от Тиритомбы и показал руками да
зубами, что послание следует по прочтении съесть.
Хорошо ему, видно, заплатили.
Лука сперва выучил письмо поэта наизусть, а потом уж съел. Письмо было вкусное,
сохранившее запах добрых щей, которыми Тиритомба на почтовой станции захлёбывал вино.
Вином тоже припахивало.
С тех пор думу о неизбежной смерти сменила другая.
Дураку понятно, что имя этой думе было - месть. Реванш, земста, revenge, vindicta.
Мстить хотелось всем - негодяям-панычам, помещику Троегусеву, томильщику
Водолаге и, наконец, самому Патифону Финадеичу.
Только на Аннушку Амелькину он зла никакого не держал, хоть она и разукрасила Нового
Фантомаса коромыслом. Да и где она, Аннушка? Лука надеялся, что её освободили, во всём
разобравшись, а быть может, и наградили за нанесение увечий страшному злодею... Хотя нет,
милая Аннушка не приняла бы награды... Что, если она тоже здесь, в башне? И всё по его,
Луки, вине...
Узник больше думает о побеге, чем тюремщик, это всем известно. У тюремщика есть
личная жизнь, семья, сотоварищи по грязному делу, здоровье... Узник же владеет лишь
отпущенным ему временем.
Проклятый Водолага уносил с собой и миску, и ложку, хотя ложка была гнучая,
оловянная.
"Да ведь и глина - не камень!" - думал Радищев. Но тут он малость ошибался. Тюрьму
обжигали с особым тщанием, по всем правилам, и от страшного жара глина так прочно
спеклась, что и никакого камня не надо.
Но Тот, Кто Всегда Думает О Нас, подумал и о Луке.
Однажды ночью сон бежал от узника. Он ворочался на своём храпилище с боку на бок
весь в мыслях о побеге и Аннушке Амелькиной.
И тут что-то кольнуло его в живот.
Видно, тулуп, в который он заворачивался, принадлежал другому узнику. А того, видно,
плохо обыскивали или с воли кто передал...
Словом, в руках Нового Фантомаса оказалась острая вязальная спица. Спица была из
лучшей британской стали.
"Теперь посмотрим, кто кого!" - сказал атаман стене...
... - И как ты не обопьёшься? - удивлялся Водолага, принося очередную кадушку с
водой.
Тошняк томильщики жалели, но воды давали вдоволь. Кадушка была деревянная,
следовательно - безопасная.
- Жар у меня внутри, - хрипел Радищев.
Капля камень долбит, одолеет и глину.
Для начала Лука прикинул, в какую сторону следует копать. Крепко надеялся, что не
ошибся. И начал свою безнадёжную работу.
Сперва он поливал глину водой из кадушки. Потом не погнушался и жидкостью, в
которую вода превращалась у него внутри. Всё равно вредный Водолага поставил ему ксюшу
без крышки. Никто и не заметит в общей вони. Кроме того, та же ксюша скрывала и место
подкопа.
- Ты бы её ещё рядом с кроватью поставил, - ехидничал Водолага.
- Сил нет добраться, - стонал атаман.
Мало-помалу глина стала поддаваться.
Глиняные крошки Лука сметал в ксюшу, которую всё-таки время от времени
томильщикам приходилось опоражнивать. Но никто ведь не будет интересоваться её
содержимым, надёжно прикрытым сверху!
Томильщики вообще распустились, поскольку из этой тюрьмы побегов не было. Да
обычно и не задерживались в ней узники.
"Глядишь, к старости и докопаюсь", - уныло мыслил Радищев, но лежать без дела уже
не мог.
Спииа, терзавшая размягчённую глину, издавала звук, напоминавший пение сверчка.
Сверчки в тюрьме водились и тоже срока своего не знали. Звуки, ими издаваемые, были
односложны и пронзительны.
И вдруг сверчку откликнулся другой сверчок.
- О горе! О проклятье! Напрасно доверился я старому компасу! Я совсем забыл, куда он
здесь показывает!
Старец говорил по-испански, но Лука худо-бедно его понимал, так как знал и латынь, и,
маленько, итальянский.
Оказалось, что старец и ерусланским владеет.
- Кто ты, мой юный собрат по несчастью? - спросил старец. Одежды на нём почти
истлели, а лохмотья держались только на золотом шитье.
- Я - народный мститель Лука Радищев, Новый Фантомас, - сказал наш герой, но уже
не с гордостью, а даже с какой-то неуверенностью.
- Не слыхал, - скупо заявил старец. - Знай же, о младой соузник, что видишь перед
собою, возможно, последнего и единственного представителя прежнего мира...
- Какого это прежнего? - удивился Лука. - Разве до нас тут что-то было?
- Увы, мой бедный друг, было, да ешё как было-то! Мир был куда более богат и
пространен, нежели нынче. Приготовься же услышать страшную правду -да только не всю,
поскольку я крепко опасаюсь за твой рассудок...
- Не боись, дедушка, - покровительственно сказал Радищев. - Уж коль скоро я в
тюрьме не спятил, то как-нибудь выдержу.
Тут он вспомнил о правилах приличия.
- Прости, почтенный, что назвал тебя дедушкой, поскольку не знаю твоего имени...
Старик выпрямился, и по стати его сделалось видно, что он явно непростого
роду-племени.
- Знай же, юноша, что перед тобой лиценциат Саламанкского университета дон
Белисарио Бермудо де Агилера-и-Орейро, знаменитый в прежнем мире путешественник и
первопроходец, сподвижник великого Алонсо де Охеды, открывателя многих земель и царств
Нового Света!
Лука, как и остальные школяры, знал, как устроены учебные заведения в еретических
странах, и потому усомнился:
- А не староват ли ты для лиценциата?
Дон Агилера страшно сверкнул на него грозными очами.
- У меня не было возможности защитить даже докторскую степень... Но всё это -
пустой разговор. Постараюсь изложить злоключения свои в доступной для тебя форме. С тех
пор как адмирал Моря-Океана дон Кристобаль Колон открыл Новый Свет...
- Эге, это что за новости? Какой такой новый свет?
- Не перебивай! В том, прежнем мире, как я уже говорил, земля была обширней и
разнообразней. Адмирал Кристобаль, поддержанный святейшими царственными супругами,
королевской четой Испании Фердинандом и Изабеллой, отправился на трёх кораблях в поисках
нового морского пути в Индию...
Но Луку не проведёшь! Он и в картах разбирался.
- Почтеннейший, да ведь в Индии и есть Край Света! А дальше - обрыв, омываемый
Единым Океаном!
- ...Это у вас, нехристей, обрыв, а у нас ведь и сама земля была круглой, как надутый
бычий пузырь!
Лука знал, что с безумцами лучше не спорить, но не удержался:
- Какими такими нехристями ты нас обозвал?
Лиценциат Агилера не рассердился, а, напротив, заговорил мягко и ласково:
- Основы истинной веры я растолкую тебе потом, постепенно, иначе твой неокрепший
разум вполне может помутиться от непривычных и поражающих истин...
Лука-то знал, у кого разум из них двоих помутнённый, но согласно кивнул и всем своим
видом выразил глубочайшее внимание, не преминув, однако, заметить:
- О, мудрый дон Агилера, ведь я - неслыханный кровавый разбойник и за свою
недолгую жизнь навидался такого...
- Да? - ехидно сказал путешественник и первооткрыватель. - По лицу твоему, пусть и
осунувшемуся в заточении, этого не скажешь. А я за долгие годы странствий научился
разбираться в людях. Злодеев же и душегубов перевидал великое множество; ты на них не
похож.
Радищев положил себе больше не возражать. Лучше уж слушать сказки безумца, чем
заунывное стрекотание сверчка.
- Итак, вслед за доном Кристобалем в Новый Свет хлынула толпа бродяг и авантюристов
со всей Европы. Немало было среди них и подлинных смельчаков. Сам же я пустился в
плавание не от хорошей жизни: в честном поединке я убил большого подлеца, бакалавра
Кинтанилью, а тот возьми да и окажись шпионом святейшей Инквизиции...
Лука понимающе кивнул:
- Значит, и у вас Инквизиция водилась... Мы здесь, в Еруслании, не больно-то её любим,
а шпионов вообще на кол сажаем...
- И правильно! Так и надо! - обрадовался старец. - Правда, у вас за таковых шпионов
часто принимают вполне порядочных людей - увы! Но слушай далее. Наша бригантина вышла
из Кадиса ранней весной... впрочем, год тебе пока ничего не скажет. Благополучно миновав все
штормы и штили, мы через положенное время прибыли в гавань Санта-Крус...
"Странное название - Святой Крест", - подумал атаман, а задавать вопрос не стал,
потому что открыл рот и заслушался.
Заслушался - и мысленно перенёсся в неведомую землю, населённую странными
краснокожими племенами, диковинными зверями, заросшую буйными непроходимыми лесами,
пересечённую мутными водообильными реками, украшенную странными городами, в центре
которых возвышаются ступенчатые пирамиды, созданную жестокими богами, постоянно
требующими кровавых жертв...
Но тут за дверью раздались шаги - то злобный Водолагалибо и мягкосердечный Бурдыга
разносили по камерам тошняк.
Дон Белисарио Бермудо Агилера-и-Орейро, лиценциат Саламанкского университета,
ловко пролез в проделанный им подкоп, а Лука успел вовремя заслонить дыру смрадной
ксюшей.
Так и получилось, что вместо свободы Лука Радищев обрёл собеседника - но уж зато
такого, который знал ответы на все вопросы, владел множеством языков, поднаторел во всех
науках. На иные вопросы седой лиценциат не отвечал, говоря, что всё разъяснит потом.
Особенно Луке понравился в его рассказах дон Эрнандо де Кортес - ведь он с горсткой
воинов сумел покорить могучую державу короля Монтесумы, не то что некоторые. Опечалила
его судьба мятежника Лопе де Агирре, который послал все власти ко всем чертям и
вознамерился сам основать в лесных трущобах своё государство. Тут Лука несколько утешился:
не всегда и не всем отважным везёт.
- Что же сталось, дон Агилера, с бедным Понсе де Леоном? Открыл он источник
бессмертия? - спросил Лука во время очередной встречи.
Узники к тому времени изыскали надёжнейший и остроумнейший способ скрывать от
томильщиков свои встречи и сам подкоп; способ этот настолько прост и очевиден, что
описывать его здесь не стоит. Чего доброго, все злодеи его узнают и станут плести по тюрьмам
заговоры да совершать побеги ещё чаще, чем нынче. И на взятки тратиться не надо!
- Увы, дон Понсе умер от старости, так и не достигнув острова Бимини, - сказал
лиценциат. - Но все эти повести Нового Света уже достаточно надорвали моё измученное
сердце. Лучше я перейду к своей собственной истории. Итак, я сражался, как солдат, и
преследовал истину, как учёный. Я брал в плен грозных царей; я сам бывал в плену у жалких
бесштанных племён; я владел несметными сокровищами; я проматывал своё золото в портовых
кабаках и нимало не жалел о том, ибо Новый Свет изобиловал этим презренным металлом.
- Отчего же это презренным? - заступился за золото Лука.
- Дело в том, юноша, что золото, поступавшее в королевскую казну столь щедрым
потоком, грозило обесценить самоё себя. Испания, моя славная родина, рисковала впасть в
полное ничтожество... Впрочем, она и впала - но по другой причине.
- От золота - и в ничтожество? - изумился Лука.
- Да, мой бедный друг. Когда оно достаётся даром, то неизменно губит своего
обладателя. Разумеется, народ перестанет работать, хлеб и предметы роскоши начнут ввозить
из-за рубежа, ремёсла придут в упадок, а там, глядишь, и мятежные баски обнаглеют, и жадная
Франция устремится за Пиренеи, но армия к тому времени наверняка уже станет полностью
наёмной, а следовательно, ненадёжной...
- Это так, - согласился Лука. - Мы, ерусланцы, по золоту не ходим, зато кондотьеров
неизменно побиваем.
- Вот и я о том же думал, - сказал старец. - И, тревожась о судьбах отчизны, составил
особую записку на высочайшее имя. Отдать её в чужие руки я не рискнул, а потому, с великим
сожалением оставив судьбу вольного конкистадора, купил на последние золотые побрякушки
место на ближайшем корабле. О, как рыдала моя возлюбленная - кстати, дочь самого
Монтесумы! - когда я прощался с ней!
Тут сентиментальный лиценциат и сам прослезился - старческие слёзы текут часто и
охотно.
- А я даже и не попрощался, - вздохнул Радищев.
- Трюмы нашей "Санта-Барбары" были битком набиты золотыми слитками, - вздохнул
дон Агилера. - Да, мы, словно древние варвары, переплавляли чудесные золотые изделия
тончайшей работы. Падре Диего де Ланда говорил, что нельзя везти в католическую землю
языческие кумиры. На самом деле так поступали потому, что слитки занимают меньше места.
Сезон штормов прошёл; капитан Эскамильо был опытен; команду он держал в таком страхе,
что никто из этого сброда даже и не помышлял о бунте. Единственно чего мы опасались, так
это британских каперов, поскольку шли вовсе без конвоя, надеясь лишь на удачу капитана.
А на третью неделю наш компас взбесился! (Лука уже был знаком с этим бесполезным
у
...Поділитися у соцмережах
