Жанр: Электронное издание
Uspen-m6
... - покровительственно сказал малец. - Жить можно, особенно у нас, в
Большой Змеевке. А вы чего рассопливились, дедушку расстраиваете? Дай-ка я тебе, деда,
слёзки вытру...
И, схватив со стола какую-то тряпку, начал отирать слёзы маэстро.
А Луке слёзки никто не отирал, и они катились по его румяным щекам, как недавний
весенний ливень.
- Дон Агилера... - сказал атаман, давясь рыданиями, - дон Агилера говорил, что
только вы знаете, как исправить мир...
Маэстро поглядел на Луку совершенно бессмысленными глазами.
- Надо уничтожить бессмертного и неуязвимого Чезаре Борджа, - сказал он. - А сие
невозможно - слишком щедро его одарил враг рода человеческого... Умереть он может только
особым, несвойственным человеку способом... И я, столь же бессмертный, наказан тем, что
буду вечно наблюдать это безобразие, не в силах его прекратить...
- Синьор Джанфранко, - впервые подал голос Тиритомба. - Но ведь должно же
существовать какое-то заклинание... Я - поэт, а ведь вирши - те же заклинания. Может быть,
мне удастся... Только подскажите!
Лицо маэстро исказилось, глаза окончательно помутнели, словно бы подёрнувшись
старческими бельмами.
- Заклинание... - повторил он. - Говорят, сова была раньше дочкой пекаря. Вот и
узнай после этого, что нас ожидает...
- Маэстро, какая сова? Какой пекарь? - вскинулся поэт.
- Говорят, сова была дочь хлебника, - настаивал на своём Джанфранко да Чертальдо. -
Мы знаем, что мы есть, да не знаем, что с нами будет...
- Не знаем, - сказал Радищев. - Потому и спрашиваем тебя, что больше-то некого..
Ведь ты должен обладать ясновидением!
- Они говорят, что сова была дочь рыбника. Мы знаем, что мы такое, но не знаем, чем
могли бы быть... Да, я совершенно ясно вижу впереди тьму, только тьму и ничего, кроме тьмы
- Он отвык от людей, - прошептал Тириюмба. - Наши разговоры окончательно
помутили ему голову... Наберись терпения, Аннушка...
- Деда, а пожрать-то у тебя есть чего? - вмешался Ничевок. - Мы же тебе, проглоту,
много добра перетаскали!
Лука собрался ещё разок проверить колтуны наглеца на прочность, но слова мальчонки
произвели на старца неожиданно благотворное действие.
- В самом деле, - опомнился маэстро. - Еда сейчас будет... Говорят, сова была раньше
дочерью кухаря. Мы знаем, откуда растут ноги, но не знаем, куда они нас приведут... Скорее
всего туда же... Котёл кипит, и я угощу вас настоящими болонскими макарони! Правда, местное
вино может вас разочаровать...
- Я не пью! - поспешно выкрикнул атаман.
- Нам больше останется, - улыбнулся Ничевок.
- Бамбино бене, - погладил его по колтунам Джанфранко и направился к печке, где и
вправду что-то булькало.
- А бедный богоискатель будет лишь воздуся вдыхать! - раздался у входа голос брата
Амвония.
- Он не должен ничего знать про сумку! - ещё раз предупредил поэта Лука. - Так
надёжнее... Да ты входи, смиренный брат, присаживайся...
Невдолге появились и макарони, и подливка к ним, и поместительная корчага, издававшая
умопомрачительный запах, вмиг перебивший всякую вонь.
А вот мытьём посуды маэстро себя не утруждал.
- Не дерьмо же там было! - утешил спутников Ничевок и живо наполнил свою миску,
потом потянулся к корчаге...
- Детям не положено! - рявкнул (вернее - взвизгнул) атаман и шлёпнул Кузнецова
сына по руке.
- У нас в Чертальдо, - сказал маэстро, - дети пьют вино сызмальства, а сколько
славных сыновей дал миру наш городок! Один Бокаччо чего стоит, не говоря уже обо мне. Хотя
здешние напитки - да, крепковаты...
- Ну, со знакомством! - воскликнул брат Амвоний и поднял кружку. Его словно бы и не
удивило отсутствие в пещере Змея, да оно и понятно: много странствовал, много видел...
Крепковат оказался напиток не только для мальца, но и для поэта с богодулом. К тому же
и сам маэстро раскраснелся, развеселился..,
"Вернулся в разум!" - обрадовался было Лука. Но не тут-то было.
Джанфранко да Чертальдо поставил кружку и в ужасе воззрился на свои руки.
- Говорят, сова была дочерью киллера, - сказал он. - Ах ты, проклятое пятно! Но кто
бы мог подумать, что в старике окажется столько крови!
- А ты выпей ещё, деда! - посоветовал Ничевок. - Глядишь, в голове и прояснится...
Они выпили ещё (а Лука себя тягостно блюл и даже кружку перевернул, утешаясь
незнакомой, но вкусной едой) и начали нести обычный застольный вздор, приводить который
здесь неуместно. Ничевок охотно делился подробностями личной жизни обитателей Большой
Змеевки, богодул спьяну вспомнил всякие застольные присловья, а Радищев совершенно
осоловел от еды. Тиритомба же воскликнул:
- Друзья! Тяготы дальней дороги возбудили мой пиитический дар, и я сложил новую
басню!
- Сложил - так читай! - потребовал атаман. Тиритомба вскочил на лавку и простёр
правую руку к потолку.
- Работа и Дурак! - объявил он. - Басня.
Однажды Дурака Работа полюбила
И всё ей сделалось немило.
Не ест, не спит, глазами дико водит
И говорит примерно так:
"Ах, миленькой Дурак!
Со мною вот что происходит:
Никто меня не производит!
И молча гибнуть я должна,
Хотя бываю и опасна, и трудна.
А ты хоть и Дурак, но сильный, смелый!
В объеме полном ты меня тотчас проделай!
Определённую меня ты проведи -
И отдыхать иди!"
"И, матушка, напрасны упованья! -
Дурак в ответ.
- Тебя производить охоты нет,
А тако ж и желанья!
Какой в тебе, признайся, толк?
Ведь ты не волк!
В лесную не сбежишь дубраву,
А я спокойно отдохну на славу.
К тому же я сказать посмею,
Что всякий день и так тебя имею.
Предпочитаю не пахати в поле,
Но зажигати на танцполе.
А лучше бы тебе, уверен в том,
Совокупиться с Творческим Трудом,
Зане ваш плод любезен станет людям.
И боле говорить не будем!"
Ушла Работа в скорби и печали...
Вы, умники, её не повстречали?
После общего молчания Лука осторожно сказал:
- Я вроде бы уже слышал подобную басню, только не про Работу и Дурака...
- Дубина вместо критика! - оборвал его вдохновенный арап и сел на лавку. - Не у
чужих людей ворую - у себя, любимого!
- Да вы поэт, батенька, и поэт истинный! - дошло наконец до маэстро.
- Хорошая песня, - зевнул осоловелый малец. - Одна правда в ней...
Восхищённый богодул закатил глаза и захлопал в ладоши.
А Джанфранко да Чертальдо встал и подошёл к арапу.
- Говорят, что сова была дочерью Феба, - сказал он. - Вымой руки. Надень ночное
платье. Почему ты такой бледный?
Тиритомба оторопел и схватился за лицо, словно надеясь нащупать на нём бледность.
- До сих пор не могу понять, что это за земля Испания, - бормотал спятивший
маэстро. - Народные обычаи и этикеты двора совершенно необыкновенны...
- Синьор Джанфранко, - нежно сказал атаман. - Вы не в Испании, каковой, кстати
сказать, ныне и не существует. Вы среди друзей. Успокойтесь...
Но учёный не желал успокаиваться:
- Что я сделал им? За что они мучат меня? Чего хотят они от меня, бедного? Что могу
дать я им? Я ничего не имею...
- Да и мы ничего не имеем! - успокаивал его воркованием Радищев. - - Вот мы
сейчас ляжем спатеньки, а утречком встанем здоровые-здоровые... Разумные-разумные...
И легко вздёрнул старого за локотки.
Джанфранко да Чертальдо покорно позволил довести себя до лежанки, но и там
продолжал нести околесицу:
- Я вице-король Индии! Отдайте мне любимого слона! Говорят, сова была дочерью
абрека...
- А всё вирши твои! - злобно бросил атаман поэту. - Они и нормального-то человека
могут в безрассудство вогнать...
- Вам, бабам, лишь бы виноватого найти! - парировал поэт.
Странникам пришлось улечься кто где: малорослые Ничевок и Тиритомба устроились на
лавках, Лука с богодулом на полу, причём по разные стороны стола.
Мешок с золотом и узел с демонической сумкой Радищев пристроил под голову, обернув
лямки мешка вокруг кисти. Хотя куда охотней пошёл бы ночевать на вольный воздух.
"Спи чутко!" - велел он себе - и провалился в сон, как Ничевок в сумку.
ГЛАВА 39
- Но кто бы moг подумать, что в старике столько крови? - севшим голосом спросил
себя Лука.
...Пробуждение его, в который уже раз, было ужасным.
Сперва он подумал, что не сходил перед сном на двор по нужде и вот таким образом
опозорился как девица.
Но зелёный сарафан был весь в бурых пятнах по подолу.
"Или бабка-колдунья меня обманула, и я теперь девушка во всех подробностях?" -
охнул атаман.
Но кровь была не его, и была она на всём: на стенах, на полу, на столе...
А на лежанке покоилось обезглавленное тело маэстро Джанфранко да Чертальдо.
- Тревога! - завопил Радищев и вскочил на ноги.
На него уставились очумелые похмельные рожи Тиритомбы и Ничевока.
Вот брата Амвония нигде не было... И головы чародея тоже нигде не было...
- Неужели достойный богоискатель польстился на посулы Кесаря, предал церковь
Ерусланскую и теперь стремится в Рим, чтобы повергнуть кровавую свою добычу к ногам
тирана?! - воскликнул поэт и зарыдал.
- Ага! Проспали дедушку, горе-герои! Будет сказано! - заорал Ничевок.
- Но кто же мог знать... - Лука развёл руками в растерянности.
- Ты, девка, дура! - настаивал на своём Ничевок. - И ты, арап, вчерную дурень! Вы
дрыхли, а я слышал, как дедушка с монахом по-ненашему ругались! Вот и доругались!
Дедушка был хороший, он всю деревню кормил, а меня, малютку, и портками наделил... Вы же
мне портков не дали!
Тут и маленького наглеца пробило на плач: надеялся, видно, что одними портками
благодеяния колдуна не ограничатся.
А из очей Луки уже давно лилась горькая солёная водичка.
Как порадовался бы покойный Джанфранко, если бы знал, что его будут оплакивать такие
невинные и простодушные сердца!
Первым утешился Ничевок. Одним рукавом он отёр скупые слезы, другим - щедрые
сопли.
- Труп трупом, да жить-то надо! - провозгласил он.
Видимо, мальчик по нечаянности и случайности произнёс какую-то чародейную формулу:
тело Джанфранко да Чертальдо поднялось с лежанки, свесило тощие ноги вниз, а потом и
выпрямилось.
Лука, мальчик и арап оцепенели.
Тело чародея ощупало руками место, где была голова, и в отчаянии затопало ногами и
затрясло сжатыми кулаками. Но потом успокоилось и подошло к столу.
- Видимо, мудрец потому и мудрец, что думает не только мозгами, но и всем
остальным! - нарушил молчание Тиритомба.
И был он глубоко прав.
Безголовый Джанфранко взял со стола корчажку из-под вина, перевернул её и поставил
перед собой. Потом погрузил палец в багровую подсыхающую лужу на столе и кровью
начертал на корчаге глаза и уши.
- Рот и нос добавь! - посоветовал Ничевок. Джанфранко покрутил пальцем возле
правого нарисованного глаза и надел корчагу на остаток шеи. После чего повернулся всем
телом к поражённой троице и погрозил ей кулаком.
- Прости нас, безголовых му... - сказал атаман и осёкся.
- Но кто же мог знать? - Тиритомба поторопился замять атаманову бестактность. -
Кто же мог знать, что преступный монах - соглядатай Римского Кесаря? Он же и нас во сне
сумел бы перерезать...
Безголовый жестами дал понять, что так было бы ещё и лучше для всех.
- Дедушка, - жалобно сказал атаман, из очей которого продолжали струиться по
ланитам слёзы, - а как же мы теперь спасём мир и уничтожим Кесаря? Мы невежественны,
слабы, особенно я...
Тело мудреца, не вставая с лавки, нашарило на полке кусок пергамента. На пергаменте
были чертежи какой-то хитрой машины с птичьими крыльями. Омоченный кровью палеи
забегал поверх рисунков.
- Ищите ключ, - перевёл Лука. - И дверь, которую он открывает. А где же та дверь,
синьор Джанфранко? Ага. В замке... Ин туррис... Чей же замок? Церулеус Барба? Синяя
Борода! Разве бывает синяя борода? А где он? Ин Галлия? Да мы из Еруслании никак
выбраться не можем...
Безголовый обхватил корчагу руками - дескать, с кем я связался?
- Не кручинься, не скорби, о великий обезглавленный старец! - воскликнул
вдохновенный поэт. - Мы отомстим за тебя! У нас теперь в руках грозное оружие!
И Тиритомба извлек из узла всепоглощающую Исумку.
Джанфранко замахал руками и показал пальцем на всё ещё тлеющие угли в атаноре.
- Сжечь? - возмутился арап. - Ну нет. Она нам ой как пригодится!
Поэты ведь и думают не как все люди. Не по-волшебному, конечно, но вроде того.
Корчага, ясное дело, не могла выказать удивления, но всё же как бы и выказала. Так всем
померещилось.
- Только пусть этот гад внутри больше не царапается, - проворчал Ничевок. - А ужо
мы тебя, деда, не подведём! Ты к нам по-людски - и мы по-человечески!
- Ты не с нами ли собрался, сопленосый? - насторожился Лука. - Беги-ка лучше
теперь домой...
Ничевока перекосило.
- Не гони меня, красна девица, - прошептал он и заплакал. - Мне теперь домой ходу
нет - отец убьёт, а сеструха добавит. Да и в деревне нашей отныне ловить нечего...
Голодранцы станем, как везде живут...
- Ещё выпустят ли нас из деревни, - нахмурился поэт.
Корчага кивнула, а рука махнула - мол, не беспокойтесь.
- Перекусить бы на дорожку, - вздохнул Ничевок. Он уже не сомневался, что его берут
в долю.
В самом деле, не оставлять же в пещере такую пропасть еды! Кое-что скушали, кое-что
приберегли в дорогу, а всё оставшееся Лука честно побросал в сумку:
- Лопай, Депрофундис! Я слово держу! Голос голодного демона был ясным - видно, он
не утруждал себя пережёвыванием и глотанием:
- Если ты меня не покинешь, то и я тебя не оставлю! Мне бы репки ещё! Она на вкус
почти как герой!
- Вот они, герои-то наши, каковы! - многозначительно поднял палец Тиритомба.
- Будет тебе репка, будет и чеснок! - пообещал Ничевок. - Девка, а девка, а давай я
Депрофундиса понесу! В нём весу-то совсем нет - видно, не в коня корм...
И, не дожидаясь согласия будущих спутников, стал затягивать ремни на сумке.
- Репку ему, - бормотал ушлый ребёнок. - Помоями обойдёшься... Репку я и сам
сгрызть горазд!
- Неси, неси, - согласился Тиритомба. - Только сам туда не суйся!
- Да что я - маленький? - оскорбился Ничевок.
Тут Лука посмотрел на сарафан и понял, что в таком виде показываться на людях
порядочной девушке ну никак нельзя.
- А ну - глаза на стенку! - скомандовал он. Тиритомба и Ничевок сделали вид, что
самым внимательным образом изучают висящие на стене связки лука и пучки волшебных трав.
Даже безголовый маэстро поворотил свою корчагу намалёванными глазами в стену. Вот
что значит благородный кавалер!
Лука стянул зелёно-бурый сарафан и бросил его в атанор. Не стирать же в самом деле!
Потом подошёл к бадейке с водой (видно, в пещере был источник) и стал умывать и ланиты, и
перси, и лядвеи. И даже не задумался, что наглые его спутники могут подглядывать. Да ведь
наверняка и подглядывали!
Третий, и последний, сарафан был явно выходной - золотисто-жёлтый, с хитрой
вышивкой. Не по дорогам бы такую красоту трепать!
- Быстрей, быстрей, - приговаривал Ничевок. - Вечно вы, бабы, собираетесь, как вор
на ярмарку...
- Где зеркальце? - гневно завизжат атаман. - Гребешок вот он, а зеркальце где?
Сейчас всех за космы оттаскаю, рожи расцарапаю!
Испуганные арап и малец принялись искать зеркало. Куда же они его девали? Или
проклятый монах его прихватил с собой? Но зачем?
Лука опомнился и подумал: Аннушка ли такая стерва или он сам? Или это его
собственное представление о женщинах вообще?
Только безголовый сохранял хладнокровие, поскольку вся кровь из него уже вытекла,
волосы на корчаге не растут, да и не больно-то её расцарапаешь.
Он встал, порылся в чародейном своём барахле и протянул атаману другое зеркальце -
простое, оловянное, давно не чищенное.
- Ну, всё-таки не в лужу смотреться, - примиряюще сказал Радищев.
А лучше бы в лужу! Потому что в мутном металле хотя и отразилось лицо Аннушки, но
глаза у неё были закрыты. Лик любимой покачивался - туда-сюда, туда-сюда...
Лука отодвинул зеркальце подальше. Та, другая Аннушка, была вся в чёрном и
находилась в каком-то непонятном полумраке.
- Зеркальце-то непростое! - ахнул догадливый Лука. - Я Аннушку помянул, вот она
мне и показалась! Спасибо, добрый синьор Джанфранко! Вы великий мудрец! Но где же это
она?
Изображение само отодвинулось ешё дальше, и атаман понял, что его обожаемая
двойница сидит в карете. Напротив неё на своём сиденье так же сонно покачивается старик в
тюрбане.
Бесконечны вы, дороги ерусланские... Пока от жилья до жилья доберёшься, всю свою
жизнь переберёшь, а если есть у тебя попутчик - то ему расскажешь.
Аннушке пересказывать было почти что нечего - обычное небогатое детство,
полусиротство, батюшкино пьянство. Но не всегда пребывали Амелькины столь безнадёжно
бедны: одно время батюшка для неё выписал из Солнцедара даже гувернёра-француза, дабы
учил её языкам и манерам. Языкам её гувернёр учил, манерам тоже. Вполне возможно, что со
временем научил бы и кое-чему ещё, но Аннушка уже взошла в силу и в полной мере овладела
коромыслом, превратив его в грозное оружие. Побитый гувернёр бросился к батюшке за
утешением, и батюшка Амелькин охотно сделал его своим собутыльником. В самом деле, не
одному же пить! Потому и разорился дом вдвое быстрее, чем мог бы.
Крепостных пришлось продать за бесценок, была Аннушка и за хозяйку, и за прислугу.
Удачное замужество ей, бесприданнице, не светило, хотя ухажёров из соседних усадеб являлось
множество. Только намерения у них были какие-то несерьёзные, и снова приходилось
применять коромысло не по назначению.
А потом появился в её жизни добрый молодец, спасший от поругания, а она, глупая, всё
испортила тем же коромыслом... И погиб добрый молодец лютой смертью от царских
заплечников...
Коварное похищение из тюрьмы поначалу внесло в её жизнь хоть какое-то разнообразие,
но всё быстро кончилось, поскольку карета стала для неё той же тюрьмой, хоть и на колёсах.
Капудан-паша как мог развлекал её, кормил вкусно, только после еды хотелось одного -
спать и видеть сны.
Во снах этих Аннушка видела себя совсем другой девушкой, и даже не девушкой.
То грезился ей царский дворец - но не тот, глиняный, солнцедарский, а огромный, с
бесконечными галереями, увешанными яркими полотнами и уставленными величественными
скульптурами, и было у неё в этом дворце множество платьев и туфель. Блестящие придворные
крутились вокруг Аннушки, читали ей вирши и приносили на подпись указы. Иногда она
выбирала из свиты кого-нибудь покрасивее и вела к себе в будуар. В будуаре начиналось такое,
о чём девушка не смела наяву даже мечтать. Слава о ней шла по всему миру, заграничные
мудрецы писали ей восхищённые письма, полководцы её расширяли пределы державы,
подданные благословляли её...
А то мнилось ей, что она вовсе не царица, но всё равно большая начальница, только не над
всей Ерусланией, а лишь над скоморохами, лицедеями, музыкантами, художниками, пиитами и
прочей сволочью. Лицедеи устраивали перед ней представления, допрежь того как показывать
их всему народу за деньги. Часто Аннушка оставалась недовольна, топала на дерзких ножками,
ругала последними словами, требовала переделать действо, а то и вовсе запрещала его...
Были видения и совсем неприятные - например, как она, одетая в кожу и вооружённая
небывалой плоской пистолью с барабаном, владычествует над бандой усатых мужиков в
полосатых фуфайках, плавает с ними на сказочном стальном корабле, пьёт большими кружками
самогон и стреляет в безоружных людей. От таких снов Аннушка кричала и просыпалась, будя
бедного капудан-пашу.
Капудан гладил её по голове, утешат, путая ерусланские слова с басурманскими. Он даже
стал учить её басурманской речи, которая оказалась не сложней французской либо итальянской.
Ешё старик рассказывал ей чудесные истории о жизни пророка Басура.
До того как стать пророком, Басур промышлял кражею верблюдов, подобно всем добрым
людям. Однажды, угнав очередного горбатого скакуна, он уснул в седле и свалился. Но до того,
как коснуться песка, Басур совершил в уме длительное путешествие по всему миру и понял, как
он устроен и чего надо делать.
До этого озарения соплеменники Басура жили тихо, резались между собой по малейшему
поводу и покорно внимали слухам о франкском Кайсаре-быке, который покорил уже почти весь
мир и вскоре прибудет в пустыню, чтобы всех обратить в свою веру в себя же.
"Не бывать тому!" - воскликнул Басур, отряхая песок с шальвар, и тотчас же вокруг него
собрались сотни сторонников. Басур спел им очень длинную песню, в которой просто и
доходчиво рассказываюсь, как из маленького племени сделаться владыками мира. А то до него
все песни складывали только про Луну, Солнце и верблюдов.
Поначалу всё шло хорошо и прекрасно, но вдруг обнаружилось, что кроме грозного
Франгистана со злым Кайсаром на свете существует ещё и Еруслания, не говоря о прочих
землях, населенных чёрными и жёлтыми людьми...
Ещё рассказыват капудан, как замечательно жить у султана в cepaлe. Поначалу Аннушка,
обманувшись созвучием, думала, что сераль - это такое басурманское отхожее место. А потом
поняла, что это такая огромная женская община с одним-единственным мужем. Каково-то
будет делить султана с товарками по счастью? Неужели снова придётся браться за коромысло
для борьбы с соперницами? Да ещё есть ли там коромысла? Зачем они там? Песок таскать?
Рассказы капудана вгоняли её в тоску, и Аннушка то и дело отдёргивала занавеску, чтобы
посмотреть, где они едут. Но вид из окошка закрывали конские крупы и атласные шальвары
янычар. Янычары были молодые, черноусые и белозубые. Иногда они на потеху Аннушке
устраивали на долгих привалах скачки, на скаку бросали платок и подхватывали его, мчались,
встав на сёдлах и размахивая двумя ятаганами зараз.
Капудан-паша строго следил, чтобы юные его стражи не вздумали разговаривать с
пленницей, но он часто засыпал, и тогда все Мамеды и Ахмеды наперебой начинали восхвалять
Аннушку, сравнивая её то с кобылицей, то с верблюдицей, а то даже и с розой, над которой
они, соловьи, поют свои песни.
Но никому из черноусых и белозубых не пришло в голову наплевать на капудана и
султана, выхватить Аннушку из кареты и умчать её на добром скакуне далеко-далеко... И дети у
них были бы красивые-красивые, и было бы их много-много...
Таких мыслей девушка стыдилась, поскольку опрометчиво поклялась себе всю жизнь
хранить верность погибшему Луке. Но ведь в серале, он же гарем, султан рано или поздно
доберётся до неё! И даже скорей рано, чем поздно! Прежние-то жены ему, чай, надоели! Где же
тут соблюдёшь верность! Разве что султан - капудану ровесник...
...Однажды леса в окошке кончились и началась степь. Аннушка поняла, что карета
миновала ерусланские рубежи.
Если бы бедная девушка поменьше спала и грезила, отравленная дурманом, она бы
непременно и ещё давно заметила на дороге странную троицу, состоявшую из простоволосой
замарашки в некогда нарядном сарафане, бродячего богодула и маленького арапа. И, возможно,
поразилась бы сходству замарашки с собой...
Только она не заметила, потому что старый капудан усыплял её не одним дурманным
зельем, но ещё и своими стихами - посвященными, правда, совсем другой девушке из
капудановой юности:
Широка нам родная страна,
Нафига,
И в длину непомерно длинна,
Нафига,
Но другой я такой, к сожаленью, не знаю.
А хотелось бы знать - где она,
Нафига?
По Еруслании они ехали без приключений - царская грамота не велела чинить
препятствий посланнику и его свите, а разбойники, конечно, с янычарами связываться боялись.
А за пределами Ерусланскими это везение внезапно кончилось. Аннушка сразу это
поняла, услыхав боевой клич белозубых Мамедов и Ахмедов:
- Имам баялды!
Вопреки ожиданиям, никакой мужицкой засады перед выходом из пещеры не было.
- Так вся деревня по вам тризну справляет, - сказал Ничевок. - Даже обо мне не
вспомнили - как я там, жив ли, здоров ли, не пожран ли Змеем вместо пищи... Родители
называются... Сами посудите, чему они меня выучить могут? Неужели вы меня им вернёте?
- Потребуют - и вернём, - сказал Радищев.
- Да ведь с нашим дедулечкой никто нам дорогу не загородит!
В самом деле, синьор Джанфранко являл собой зрелище не для деревенских глаз.
Глазастую корчагу благородный безглавец держал на сгибе левой руки как рыцарский
шлем, но шёл уверенно, размахивая посохом. Лука крепко надеялся, что посох не простой, а
волшебный. Окровавленные одежды синьора развевались на утреннем ветру.
- Не будет ли присутствие чародея нарушением договора? - обеспокоился Тиритомба.
- Не-ет, - неуверенно сказал Лука. - Там ведь ясно написано - никакой вооружённой
охраны. То есть живых людей. А про безголовых там ничего не написано.
- Вдруг они богодула задержали? - понадеялся Ничевок. - Тогда дедуля голову себе
живо наладит! Он у нас такой! Военный!
- Сомнительно, чтобы они его задержали, - вздохнул Лука, вспоминая волос,
рассечённый вдоль.
Когда они вошли в деревню, сразу же стало ясно, что богодула не задержали. Да что там
богодула - мимо жителей Большой Змеевки сейчас могла пройти целая армия со скрипом
обозных телег и бряканьем доспехов.
- С вечера сидят, - определил малец.
Тризну справляли на славу - лучшей себе путники и пожелать не могли. Столы
вытащили прямо на улицу. Многие спали под лавками. Синьор Джанфранко ударом посоха
смёл с дороги и без того уже разломанные гусли.
Неспящие и без всяких гуслей продолжали, петь, и песня была всем знакомая:
Как рано пташечки запели -
Уж наступил прощанья час.
Пока их кошечки не съели,
Всё песня дивная лилась...
Песню вёл кузнец Челобан густым свои басом. Стойкая Челобаниха вторила мужу
визгливо и не в лад. Головы свои супруги подперли руками, чтобы не уронить в бражные лужи
на столешнице.
Единственный мутный глаз кузнеца внезапно остановился на сыне в необыкновенных
портках. Песня прекратилась.
- Ты это куда, щенок, намылился? - прохрипел сельский циклоп.
- А от вас подальше! - выкрикнул Ничевок. - Не хочу в деревне вашей оставаться! Вы
и так мне всю жизнь заели!
И тотчас получил пару подзатыльников - от сироты Луки и от сироты Тиритомбы за
непочтение к живым родителям.
- Я на большие дела ухожу! - не унимался малец. - Меня вот дедушка увнучил!
И показал на синьора Джанфранко.
Кузнец, кузнечиха и прочие засто
...Поділитися у соцмережах
