Жанр: Электронное издание
Tochin2
...во весь рост на
земле, и аккуратно подтягивать откидным прикладом ружья.
Затем смастерил рукоять – обмотал нижнюю часть клинка оторванной
от рюкзака тряпкой. Получилось ненадежно, но по беде сойдет, лучше чем ничего.
До дна окружавшей пробой воронки таким инструментом уже не добраться, но Олег
готовил его для другого дела...
Он торопливо срезал ветви, стараясь выбирать потолще, и делил на
равные, в ладонь длиной части. Когда набралась приличная кучка, стал запихивать
их в капкан, между основанием и подошвой ботинка.
...Обрубки входили все более туго, последние он заколачивал
валявшейся без дела рукоятью ножа. Затем осторожно встал и попробовал наступить
на захваченную капканом ногу. Ветки слегка промялись, Олег сел на землю и вбил
еще несколько палочек.
Теперь он мог ходить – медленно, сильно хромая, увенчанная нелепым
сооружением левая нога стала значительно длиннее правой. Но боли не было, он
вообще не ощущал ногу ниже колена...
Олег стал примериваться к плахе.
Тащить ее за собой волоком, как он хотел поначалу, оказалось
невозможно – тяжеленный чурбак словно прирос к земле. Катить мешал торчащий в
сторону сук, да и через один с небольшим оборот цепь окажется полностью
смотанной. Остается одно – поднять и нести.
Он обхватил сырые, поросшие мхом бока плахи осторожней, чем плечи
любимой женщины, попробовал поднять – и понял, как мало у него осталось сил.
Чурбак оторвался от земли – медленно и неохотно, но оторвался. Олег опустил его
и опустился сам, руки дрожали, тело тряслось в ознобе.
Тяжел, зараза... но ничего, полсотни метров как-нибудь протащу...
потихоньку, полегоньку, с остановками...
Он закашлялся – долго, сухо, надрывно...
Простудился... как пить дать простудился... и темпера- тура
наверняка вверх пошла... надо скорей в тепло, пока не схватил пневмонию... Ну
ладно, пора... Раз-два, взяли!., взяли и пошли – медленно, осторожно, не
спеша...
Взвалить плаху на плечо не позволяла цепь.
Он тащил ее, облапив на уровне живота, осторожно ковыляя –
намокшая кора выскальзывала из пальцев. Куда ступать, Олег не видел, чурбак не
давал глянуть под ноги.
Окружающие кусты и деревья занимались странным делом – вспыхивали
на мгновение кроваво-красным цветом, затем медленно приобретали прежнюю
окраску, чтобы при следующем шаге снова вспыхнуть...
Он считал шаги, но после десятого сбился. Решил опустить чурбак и
передохнуть, дойдя до елочки, росшей примерно посередине пути.
Не дошел.
...Нога с вцепившимся капканом ухнула вниз, в незамеченную под
полегшей травой ямку. Он пошатнулся, не удержал равновесия, упал набок,
выпустив из рук плаху. Она рухнула на зажатую в капкане ногу...
Боль вспыхнула сверхновой звездой – окружающий мир мгновенно
почернел, обуглился... Все кончилось.
Он тонул, он захлебывался – ледяная вода рвалась в легкие.
Вынырнув из забытья, из темного бездонного провала, Олег скорчился
в рвотной судороге, извергая обратно дождевую воду и сгустки слизи
подозрительно красного цвета.
По ушам били неприятные и оглушающие звуки – немного спустя, когда
рвота перешла в надрывный, рвущий грудь кашель, он понял, что это воронье
карканье: нахохлившаяся мокрая ворона сидела недалеко и низко, на тонких,
прогибающихся под ее весом ветвях, и ее хриплые крики звучали в ушах близкими
взрывами, отдаваясь в мозгу гулко-болезненным эхом.
Вороны чуют падаль, подумал он, с трудом восстанавливая дыхание и
не решаясь взглянуть туда, где была придавленная плахой больная нога. Впрочем,
там боли он не чувствовал. Но она, боль, никуда не делась, она притаилась под
чурбаком, как свернувшаяся в клубок гадюка, и когда Олег, сдвигая плаху, чуть
пошевелил ногой – тут же запустила в нее ядовитые зубы. Но застонал он не от
того, что почувствовал, а от того, что увидел, своротив плаху на сторону.
От вида согнутой под неестественным углом голени.
Нога была сломана.
Глава VII
Деточкин наклонился над чемоданчиком из лакированной фанеры,
весьма напоминавшим те, с какими ходят по квартирам слесари-сантехники, разве
чуть поновее...
– Сейчас... сейчас все сделаю... контакт барахлит... всю ночь
паял... сами ведь говорили: быстрей, быстрей... Так ведь? Сейчас...
Он закончил копаться в нутре своего детища, закрыл крышку и
подключил к разъему тянущийся откуда-то издалека кабель. Пятеро зрителей этой
сцены стояли рядом молча, не комментируя и ни словом не попрекая за задержку.
Моросящий дождь притих, но порывы ветра срывали капли воды с
деревьев, растущих во внутреннем дворике Вивария, и в одинаковых синтетических
плащах с поднятыми капюшонами пятерка казалась вынырнувшей откуда-то из глубины
веков – не то капитул мрачного древнего ордена, не то судьи-инквизиторы,
собравшиеся на сожжение очередной ведьмы...
Шестой зритель, по сути, зрителем не был – скорчился косматым
клубком в углу клетки, не касаясь покрытых серебром прутьев,
обманчиво-неподвижный и спокойный. Хотя и мина на боевом взводе тоже выглядит
достаточно мирно... Пока не взорвется.
– Готово... Включаю! Не произошло ничего.
– Сейчас, сейчас... частоту вручную надо подстраивать...
Тварь забеспокоилась: вскочила, затем присела на полусогнутых
лапах, повела заросшей (глаз не видно) мордой из стороны в сторону... Деточкин
продолжал колдовать над прибором. Тварь взвыла, покатилась по полу клетки,
коснулась прутьев, тут же отдернулась обратно – и замерла, распластавшись в
неестественной позе, судорожно подергивая конечностями.
– Интересно... – пробасил Эскулап. Неторопливо подошел к клетке,
поднял лежавшую рядом палку с железным наконечником и просунул между прутьями.
Сейчас зверь должен был вскочить и броситься на прутья в безнадежной попытке
достать врага. Не вскочил. Не бросился. Лежал и никак не реагировал на тычки
Эскулапа.
– Сейчас, сейчас... Добавим мощность... Ведь надо с запасом, да?
Ведь правильно?
Объект уже не дергался – всю тушу била крупная дрожь; из глотки
вырывались слабые сиплые звуки – гортань и связки, судя по всему, тоже были
парализованы.
– Все! Можно теперь это... голыми руками... – Деточкин говорил с
гордым видом Ньютона, схлопотавшего по макушке яблоком.
– Какой радиус действия? – спросил Капитан. Спросил внешне
спокойно, но с внутренним ликованием: ну наконец-то наука выдала что-то
стоящее.
– Сейчас проверим... По расчетам – метров двадцать... или
тридцать... отойдем немного... надо будет накинуть – прутья слегка
экранируют...
До клетки было метров восемь, и он стал отступать назад, подбирая
волочащийся провод. Десять шагов, пятнадцать – дрожь перешла в подергивания;
отступил еще – тварь попыталась подняться и вновь рухнула. На восемнадцати с
половиной метрах действие аппарата визуально уже не определялось.
– Все ясно. Заканчивайте. Пойдем под крышу – там все и обсудим. –
Генерал, как всегда, был спокоен и холоден, лишь несколько мрачнее обычного –
никаких следов энтузиазма от увиденного. Утром поступила очередная недельная
сводка. С очередными жертвами...
Эскулап пытался возражать, говорил, что опыт надо продолжить,
продолжить как минимум несколько дней, что это преступная поспешность, что
жизнь людей нельзя доверять не проверенному аппарату... Генерал и сам все
понимал, но этих дней у него не было. Не было даже часов. И он повторил:
– Заканчивайте.
Капитан придвинулся к клетке, вынул из-под полы плаща странную
конструкцию, отдаленно напоминающую древний, довоенный американский
пистолет-пулемет Томпсона – но подвешенный снизу громоздкий диск был снаряжен
охотничьими патронами редкого у нас десятого калибра.
...Картечь, понятно, была не пластиковая – полые серебряные
шарики, заполненные ртутно-серебряной амальгамой, по пятьдесят разрывных
мини-пуль в каждом заряде. Ядовитых для объекта пуль.
Капитан не промахнулся ни разу – всадил в упор все десять
патронов. И все равно им пришлось стоять почти сорок минут, глядя, как медленно
и тяжело издыхает разбитая, разодранная, искромсанная картечью тварь, – Генерал
не отпустил никого. Такие демонстрации время от времени нужны – иначе за
стенами безопасной Лаборатории смерть становится понятием отвлеченным и даже
нестрашным (чужая, разумеется). Кое-кому полезно постоять вот так на свежем
воздухе, пропитанном запахом сгоревшего пороха и свежей крови...
Это был последний живой объект в Виварии. Теперь клетки населяли
лишь невинные дворняги и морские свинки, кролики и белые мыши. Через час
останки твари сгорят, и комиссия, о приезде которой предупредили Генерала
(очень недоброжелательная комиссия), не обнаружит ничего криминального. Кроме
специально подготовленных и оставленных на виду мелочей и не слишком подсудных
злоупотреблений – предназначенных спустить пар в свисток и направить рвение
проверяющих в безопасную сторону...
Шли молча, даже герой дня Деточкин перестал распускать хвост
павлином. Хотя, говоря по правде, аппарат не был его единоличной заслугой –
существование частоты, воздействующей исключительно на мутировавшие мышцы,
открыл покойный Доктор. Он же и предложил основные параметры сигнала...
– Когда будет серия? – спросил Генерал хмуро. – Хотя бы штук
десять? И с автономным питанием, без проводов этих дурацких?
– Ну так... недолго... я-то из всякого барахла... чтоб быстрее...
правильно ведь? Если из импортных деталей... Деньги нужны, – неожиданно твердо
завершил Деточкин свой лепет.
– Деньги... С деньгами и дурак все купит. Ты попробуй без денег
достань, – проворчал Генерал.
Деточкин, уже знавший эту его присказку, понял, что Генерал, при
всех их нынешних трудностях, деньги найдет. На это – найдет.
Он пролежал без сознания долго, уже спускались ранние сумерки.
Чуть не утопивший его сильный дождь, гораздо более обильный и долгий, чем в
первый раз, успел пролиться и закончился, оставив в низинках глубокие лужи.
Но Олег не обращал внимания на воду вокруг, на стекающие под
одеждой струйки, на непрерывный кашель.
Он смотрел на красное здание разрушенной сторожки.
Он понял, кто поставил капкан.
Тот, кто притаился там, в темном провале окна. Тот, чей немигающий
и пристальный взгляд продолжал буравить Олега. Тот, кто спокойно выжидал, когда
пойманная дичь потеряет последние силы...
Гад... Ну ты выиграл, ты победил... что тебе еще надо?! Вот он я,
подходи, бери...
Олегу казалось, что он выкрикнул эти слова в направлении сторожки,
но на самом деле его губы двигались беззвучно. А еще ему показалось, что там, в
темноте, что-то шевельнулось, – но только показалось...
И тут же он позабыл и про давящий взгляд, и про вроде замеченное
движение – на дорожке за кустами снова раздались голоса, снова шли люди.
Пожар, поджог и полный рюкзак убийственных улик не играли уже
никакой роли, и он закричал с отчаянной надеждой:
– Эй!!! Помогите!!! – Олег хотел крикнуть, что это не шутка, что
он не пьян, что у него сломана нога, но распухшее горло отказывалось
повиноваться, вместо громкого крика раздались слабые шипящие и свистящие звуки.
А люди приближались – смех, громкий спор о том, успеют или нет
проскочить парк до очередной порции дождя. Он торопливо выпутывался из лямок
насквозь промокшего рюкзака – дернувшаяся нога выстрелила вспышкой боли; рванул
клапан, выдернул тозовку, откинул приклад и надавил на спуск. Не последовало
ничего: ни выстрела, ни щелчка бойка, он давил и давил на неподвижный спусковой
крючок, пока не понял, что ружье стоит на предохранителе, и не толкнул вперед
скользящую под мокрым пальцем кнопку.
Невидимые прохожие тем временем миновали самую ближнюю к нему
точку аллеи – голоса слышались глуше, медленно удаляясь.
Он опять дернул спуск – щелчок... осечка? – нет, спустя короткую
паузу из дула неохотно вырвался клуб дыма, выплюнутые пыжи и дробь рассыпались
в трех шагах от Олега. Хлопок был слабее звука, с каким вылетает пробка из
бутылки шампанского.
Патроны промокли, сразу понял он, но отчаянно дернул затвор и
опять попытался выстрелить – и второй, и последний, третий, патрон не дали даже
такого слабого эффекта – боек впустую бил по капсюлям.
Он еще раз попытался крикнуть вслед слабеющим голосам, но никто не
обратил внимания и не обернулся на бессильные звуки, похожие на поскуливание
умирающего животного.
Руки дрожали, ходили ходуном, когда он разрезал камуфляжную
штанину обломком охотничьего ножа.
Снятый с ружья ремень был захлестнут тугой петлей ниже колена –
пережать, остановить поток крови. Отодвинув в сторону лохмотья штанов, он
смотрел на опухшее, почерневшее место перелома.
Не мог начать задуманное – и уговаривал, убеждал сам себя:
...Больше по парку никто не пройдет... на ночь глядя и по глухому
углу... патронов нет... еще одну ночь не выдержать... остается последний
выход... волчий выход... так попавшие в капкан серые разбойники отгрызают лапу
– и уходят... хромые, но свободные...
Обломок ножа, подрагивая, приблизился к почерневшей коже,
скользнул по ней – оставив не разрез, даже не царапину – небольшую, не
закровоточившую вмятинку...
Он стиснул зубы и нажал сильнее. Струйка черно-красной крови
побежала вниз. Боли не было – но темнота, затаившаяся где-то на периферии
зрения, рванулась к центру, застилая и судорожно стиснутый в руке нож, и
сочащуюся кровью ранку; собралась, сгустилась – и поглотила все и вся.
Вид крови – до дурноты, до обморока – Олег не выносил с детства...
Когда стемнело, пошел обещанный синоптиками снег. Мокрые хлопья
падали на ветви кустов и деревьев, на пожухлую траву, таяли в лужах. Таяли на
запрокинутом лице Олега – он никак на это не реагировал. Его уже здесь не было.
Олег шел по цветущему, благоухающему тысячей пряных запахов берегу
– зеленому берегу Кузьминки. Долина казалась громадной, откосы берегов уходили
куда-то вдаль и вверх – и были сплошь покрыты цветущим, не тронутым косой
разнотравьем. Огромные соцветия сияли неправдоподобно яркими красками, но не
резали глаза, как не резало их жаркое, стоящее почти в зените летнее солнце.
Бабочка – большая, с небывалым тропическим узором – бесшумно, почти
нечувствительно села на его загорелое предплечье – и замерла, развернув во всей
красе крылья. Олег ласково на нее дунул – лети, лети, мне надо спешить... Надо
спешить – впереди, в нескольких шагах, шла Танька, та самая, первая его
девушка, шла в босоножках, в простеньком ситцевом летнем платьице и почему-то
казалась слишком высокой; он должен был догнать ее, вроде неспешно шагающую, –
и никак не мог... Ноги вязли в зеленом сплетении стеблей, он опустил глаза и
увидел застиранные шорты, исцарапанные загорелые коленки и детские сандалики с
вырезанными носками. Я опять маленький, подумал он без всякого удивления, но
тут же понял, что все не так, на самом деле все иначе, что самом деле он только
что открыл простую и удивительную вещь, даже не открыл, а вспомнил истину,
известную когда-то всем и всеми же в свое время прочно позабытую: в детстве мы
не растем – просто мир вокруг нас уменьшается... Теперь мир снова был громадным
и ярким, он звал и манил, надо было спешить, он догонит Таньку, она возьмет его
за руку, и за ближним поворотом покажется его дом – пахнущий свежим деревом и
сосновой смолой, а не запустением и плесенью, не злым дымом пожарища... Там его
любят, там его ждут, дядька отложит дымарь и радостно закричит: “Сынок
приехал!”, он всегда зовет племянника сынком, и пчелы будут басовито гудеть
вокруг, когда Олег радостно побежит вверх по косогору, поднырнув в лаз под
кустами сирени... Слезы радости туманили глаза, и он спешил, спешил через
долину, которая никак не кончалась...
Ближе к полуночи крепчающий ветер разогнал, разорвал тучи, белесая
полная луна покрыла землю кривыми, уродливыми черными тенями. Снег продолжал
непонятно откуда падать – но не искрился под луной, как искрятся в морозном
январском небе безумной красоты хороводы снежинок, – падал наклонно и казался в
лунном свете грязно-серым.
И тогда пришел тот, на кого был поставлен капкан.
Полуоторванный лист жести на окне сторожки не издал ни скрипа, ни
скрежета, когда черная тень скользнула наружу и медленно, беззвучно двинулась
вперед. Она, будь у этой сцены зритель, казалась бы призрачно-бесплотной и в то
же время массивной и мощной. Над Олегом тень задержалась на мгновение – и
исчезла, растаяла в ночи. Ее привлекали живые...
Снег падал и падал, цепь исчезла под ним, плаха постепенно
превращалась в холмик снега. Снег еще таял на лице Олега – но все медленней,
медленней, медленней...
Утром, впрочем, опять все растаяло – до зимы оставался ровно
месяц.
– Объявилась конкурирующая фирма. “Отец Федор и сыновья”. – С
этими словами Капитан опустил на генеральский стол звякнувший металлом сверток.
– Что это? – Тон был неприязненный, Генерал не оценил шутку и не
притронулся к свертку.
Капитан не смутился, разорвал бумагу, явив пред очи начальства
увесистую стальную конструкцию.
– Что это? – еще более неприязненно спросил Генерал.
– Капкан. По характеристикам приблизительно соответствует
фабричному № 8 – тот применяется исключи тельно на медведей. А этот самодельный
– так что, может, и не фирма, а конкурент-одиночка.
– Откуда это? – Генерал наконец прикоснулся к капкану: осторожно,
двумя пальцами, поднял над столом – дуги развалились пополам – на разломе
виднелись следы газового резака.
– Кто-то поставил в кустах, вот тут, на пустоши... – Капитан
показал на карте. – Последних медведей здесь, кстати, истребили при императрице
Елизавете Петровне. Да и волков лет двадцать не встречалось... Кроме как на
объекта, больше ни на кого эту штуку насторожить не могли. Стояла
замаскированной, на малозаметной такой тропке. А наши как раз сегодня там на
дневном прочесывании были... Ну Седой и наступил. Полтора часа снять не могли,
пришлось подмогу вызывать и автогеном резать. Будем брать?
– Кого?
– Конкурента...
– Каким образом?
– Ну-у... должен же он, или они, проверять капканы... Поставим
засаду и...
– Так-так. Засада – это двое как минимум. Ночью обещают снегопад –
значит больше трех часов под открытым небом не выдержать. Нужна смена, нужна
машина – отдохнуть, отогреться... У тебя так много людей и техники?
– Но ведь...
– Вопрос: эта штука удержит объект?
– Эскулап говорит – ненадолго. Или выдерет лапу с мясом, или
сломает кость, перетрет мышцу и кожу – уйдет на трех и отрастит новую.
– Так в чем дело? У кого-то свои счеты со зверюшкой, логично?
Сводит он их самым кустарным способом. Поймать он ее этим не поймает. И убить
не убьет. Зато может серьезно поранить, лишить на день-другой подвижности. Нам
это только на руку.
– Не согласен, – стоял на своем Капитан. – А если все это
маскировка? Если за объектом всерьез охотятся серьезные люди? Если его уведут у
нас из-под носа? Что тогда?
Генерал помолчал и сказал предельно жестко:
– Ты не можешь взять его больше четырех месяцев. Зная при этом про
объекты больше, чем кто-либо на свете. Если какие-то мифические серьезные люди
в силах тебя обскакать – значит пора тебе сдавать дела и попробовать устроиться
на местечко поспокойнее. Сторожем в детском саду, например.
Капитан промолчал. При наличных силах и средствах большего не мог
сделать никто. И оба это прекрасно знали.
– Впрочем, можешь выставить дежурство, если найдешь добровольцев.
Вреда не будет. Пользы, я думаю, тоже.
– Почему?
– Потому что я родился в деревне и в капканах немного понимаю.
Надолго такую штуку могут поставить в тайге, где месяцами никто не появляется.
А где шляется много народу – ставят затемно и снимают на рассвете. А когда в
капкан влетел Седой? Вот то-то... Похоже, охотничек не совсем понял, с чем
имеет дело, и маленько не рассчитал силы... И отохотился... Навсегда.
– Жаль, если так. Рисковый был мужик. – Капитан забрал со стола
капкан и подкинул его на ладони. – До сих пор всех жрали и никто ничего даже не
попытался сделать... Я бы его в команду взял не раздумывая.
– Будет тебе команда. Грамотная и профессиональная. По первому
снегу привлечем охотобщество и егерей. Легенда уже запущена: волки под городом
размножились до опасного для людей предела. Предстоит большая охота. Готовься.
– Всегда готов! – безрадостно отрапортовал Капитан. Отошел к окну
и отдернул занавеску. Первый снег был легок на помине: падал и таял.
Ну что же, поохотимся...
Часть четвертая
ЗИМА. СИЛЬНОЕ ЗВЕНО
Издалека его могли принять за мирного лыжника, за горожанина,
решившего в выходной пообщаться в одиноч- ку с природой. Прокатиться неподалеку
от дома – не имея времени либо желания отправляться куда-нибудь в сторону
красот Карельского перешейка.
Впрочем, вблизи он тоже мало чем отличался от любителя загородных
лыжных прогулок: белый комбинезон с синтепоновым утеплением, белая же вязаная
шапочка, лыжи не слишком дорогие и навороченные, но и не дешевка, кое-как
выстроганная из кривой доски, – нормальные прогулочные лыжи, достаточно широкие
и длинные, чтобы уверенно катить по снежной целине безо всякой лыжни.
Но мирным горожанином он не был. По крайней мере в первой части
этого определения.
Пожалуй, стороннего наблюдателя мог удивить маршрут лыжника – он
не искал удобных для спуска горок, которых хватало здесь, на склонах долины
Славянки, не выбирал ровных чистых мест. Старался держаться поближе к
неудобьям, к заросшим лощинкам, к кустарникам. И явно что-то высматривал.
Ночью прошел снегопад – на ровной белой пелене следов немного.
Разных, оставленных мышами, птицами, зайцами... Вот здесь проскакал длинными
прыжками горностай (или хорек?) – человек слабо разбирался в следах. А тут
неспешно прошла собака... Все эти отпечатки его не интересовали. Ему нужен был
один-единственный след. Который он не спутает ни с чьим. По которому он пойдет
до конца. Хотя ходить по этому следу смертельно опасно.
Нет, все-таки дурная это привычка – встречать Новый год в самых
разных экзотических местах. Сколько раз ведь зарекалась идти на поводу у Ирки –
и опять наступала на те же грабли.
Ладно, в лесу отпраздновали неплохо, благо и зима, и компания
оказались достаточно теплыми. Шашлыки, правда, не получились – сдуру установили
мангал под огромной елью, и огромный пласт подтаявшего снега похоронил шампуры
с почти готовым блюдом...
Зато Саблинские пещеры Наташка без дрожи не вспоминала – там
неожиданно выяснилось, что она страдает клаустрофобией. В достаточно легкой, к
счастью, форме. А может, и какой другой фобией – связанной не с замкнутым
пространством, а с многометровой толщей над головой. Хорошо хоть в метро и в
подземных переходах это никак не проявлялось...
Но самый неприятный казус приключился ровно год назад. Тогда Ирка
тоже соловьем разливалась: домик в деревне, камин, медвежья шкура, ели и сосны
за окном... Ага. Добираться им пришлось своим ходом – и заплутали. Место
пустынное, народ вечером тридцать первого объяснял дорогу крайне сбивчиво... В
результате бутылку шампанского они раскупорили в гнусном подъезде поселковой
многоэтажки, под звук курантов, доносившийся сквозь запертые двери.
Вот и сейчас – свеженькая идея. Миллениум в старинном замке. Ах,
ах, ах! Руины, башни, стены, подвалы и казематы... Зарытые клады, фамильные
проклятия и призраки в белых саванах. Средневековье. Романтика. Да откуда тут,
под Питером, старинные замки? Ерунда какая-то... Так и надо было Ирке сказать:
нет уж, дорогая подруга, давай ты как-нибудь сама в замке этом. А я уж нынче по
старинке, в общаге, в нормальной комнате с телевизором...
Но в общежитии оставаться нельзя. Опять заявится Марат – уж в эту
ночь точно... Пьяный, наглый, знающий всему и всем цену – в валюте, с точностью
до десяти центов. Всем – и ей тоже. И опять придется... Нет уж, лучше в
замок...
Там будет Генка... Два года не виделись. Конечно, все забыл, да и
что, собственно, было забывать? Неясное предчувствие, что все у них может быть
хорошо? Смешно...
Тут в комнату ворвалась Ирка. Она всегда – врывалась.
– Ну что, Натусик, ты готова? Нам пора...
– Готова, – обреченно сказала Наташа.
Он остановился. Воткнул в снег палки, стащил перчатки и провел
рукой по разгоряченному лбу. Спешить некуда. Он нашел, что искал.
След.
Ровная, как по ниточке, цепочка пересекает долину. Характерный, до
боли знакомый след – отпечатки четырех лап образуют нечто вроде буквы “Y”. И
между такими “Y” – пять-шесть метров чистого белого снега. Лихо шел. Налегке.
Нажравшись, скачет гораздо тяжелее и медленнее...
Человек нагнулся, покрошил снег пальцами. Глянул на часы. След
ночной, причем середины ночи, до того как п
...Закладка в соц.сетях
