Жанр: Электронное издание
Tochin2
... с собранными образцами волос и слизи Марин пусть поработает
– тихонько, без официальных каналов, используя личные связи. Вместе с
уцелевшими тканями мозга это уже улики – в три случайно наложившиеся патологии
у одного человека поверить гораздо труднее. Это уже доказательство, а если
доктор раскопал чего-либо в своей библиотеке... Посмотрим, посмотрим...
Грамотно уничтожать все до одной улики – целое искусство. Посмотрим, ребята,
как вы им владеете.
Но сначала надо встретиться с Мариным.
Глава XVI
Доктор Марин был убит около полуночи: вечерняя прогулка по
проспекту Гагарина, случайная встреча (ищущая на бутылку шпана?), возможно,
грубо потребовали денег. Марин, мужик здоровый и крепкий, не стерпел, ударил
(суставы двух пальцев в кровь разбиты) – и получил заточку в сердце. Грубо
сделанную из треугольного напильника заточку – раны от такой весьма опасные и
болезненные, не закрываются и не заживают долго...
Ране доктора заживать не пришлось, умер на месте, почти мгновенно.
Милиция активно искала человека с повреждениями лица – с такой травмой руки
приложить нападавшему Марин должен был хорошо...
Граев вышел из убойного отдела, рыча в душе. Переиграли. Сделали,
как слепого котенка. Он был уверен, что замутил воду и замел следы, изобразив
активный поиск в другом направлении, – а они, в свою очередь,
продемонстрировали, что купились, что уверовали в свои возможности наглухо
закрыть дело и на корню задавить любое расследование, – и нанесли удар. Первый
удар. Куда будет направлен второй, гадать недолго. И третий, и четвертый...
Нет. Стоп. Все не так. Все совсем не так. Граев много лет
участвовал в единоборствах одиночек и организации (всегда на стороне последней)
– и знал: в этой схватке у одиночки шансов на победу нет. Ни единого. Какой бы
крутой он ни был и какие бы картинки ни рисовали многочисленные боевики и
бестселлеры. Против Конторы шансов нет, но...
Марина устраняли в спешке. В панике. Совершенно непродуманным
экспромтом. Завалить вот так мента из ГУВД (пусть и не опера, пусть и с пьяной
змеей на петлицах) – значит разворошить змеиное гнездо. Или осиное. Будут рыть
землю не за страх, а за совесть, за простой и понятный тезис: мы – каста! наших
мочить нельзя! Если остался хоть крохотный следочек – распутают... Плюнут на
любое давление сверху и распутают.
Контора, задействовав свои возможности на полную мощность, могла
бы сработать куда чище: естественная смерть или несчастный случай;
организованная подстава или убойный компромат, способный заставить замолчать
кого угодно...
Значит: тут самодеятельность узкой группы. Кто-то из них сидит
весьма высоко и способен привлечь к делу очень многих, но – втемную. Например:
он не может вызвать того рыжего парня из проходной псевдо-ВИРа и сказать:
крутится тут вокруг один мужичок по фамилии Граев – надо его ликвидировать
самое позднее к вечеру субботы. Не может...
Но: какие-то исполнители у них должны быть. Немногие – один,
два... Посвященные во все (или почти во все). Готовые на все. Или готовый? И –
сорвавшийся с цепи. Съехавший с катушек. Начавший сам принимать решения о
ликвидациях – согласовать решение о докторе Марине, похоже, у него не было ни
времени, ни возможности. Или?..
На похороны Колыванова, состоявшиеся в этот день, Граев не пошел.
Он вообще не был уверен, что в урне лежит пепел бывшего бизнесмена (или бывшего
оборотня), – сожгли пару подопытных морских свинок, всего и проблем...
У него были дела поважнее.
Надо съездить в “Бейкер-стрит”... Несколько дней назад он впервые
привлек ко всей этой истории агентство, номинальным сотрудником которого
числился. Раскопали хоть что-нибудь по одному из направлений? Если не
раскопали, не беда – тогда танец начнется с другой фигуры.
И – найти одного человечка, кое-чем Граеву обязанного...
Узнал.
Нашел.
Договорился.
И – вдруг купил два билета в театр на этот вечер – говоря себе,
что тем собьет с толку топтунов, если такие ходят следом...
Хотя мог поклясться, что наружкой поблизости и не пахнет. Да и
вообще все происходящее напоминало работу профессионала – грамотного, но
вынужденного разрываться между десятком разных дел одновременно.
Непредсказуемого...
А непредсказуемость всегда опасна.
Люди, поверхностно и даже неплохо знавшие его, были уверены:
Граев, он же Терминатор, он же Танцор-под-пулями, он же просто Танцор – этот
сфинкс, эта машина для Охоты на людей, для захвата, обезоруживания и
экстренного потрошения, – не ведает, что такое страх.
Они ошибались. В соответствующих обстоятельствах Граев страх
испытывал, и порой достаточно сильный. Проявлялось это странным образом:
происходило нечто вроде раздвоения сознания. Граев видел себя со стороны –
маленького, крохотного, кукольного Граева, мечущегося словно по рельефной
карте, расположенной на дне деревянного ящика со стеклянным верхом.
Граев-маленький боялся, с трудом давил в себе панический ужас – и
не знал, где ждет его смерть, за каким картонным препятствием. А Граев-большой,
глядя на него с каким-то отрешенным состраданием, думал: “Бедный маленький
Граев! А ведь тебя сейчас убьют. И идешь ты не туда – вон она, твоя смерть, за
тем холмиком, прильнула к оптическому прицелу...”
И Граев-маленький, послушный этим мыслям, несмотря на
захлестывающую его панику, шел куда нужно, делал что нужно, танцевал под пулями
– и оставался жить.
Может быть, психиатры и нашли бы, что такой выверт сродни
шизофрении, – но Граев никогда с ними на эту тему не общался, не желая служить
материалом для чужих диссертаций.
А сейчас на этой выпуклой карте, на этом игрушечном поле боя, было
много лишних фигурок – те, кого Граев, сам того не желая, подставил под удар.
Одна из них уже лежала неподвижно, смотря на Граева-большого стекленеющим
взором, – доктор Марин... Остальных надо вывести из игры как можно скорее.
Другое дело, что смахиваемая со стола фигурка может ничего не понимать и
сопротивляться...
“Сильфида” шла к концу.
Практичный Граев внимательно изучил купленную программку и знал,
что когда похожая не то на стрекозу, не то на муравьиную царицу девушка
отбросит свои крылышки – тут и сказке близкий конец, надо двигаться с Сашей к
выходу, не дожидаясь финальных оваций, чтобы грамотно раствориться, затеряться
в валящей из театра толпе. Не важно, что нет никаких признаков наружки.
Известно, кто бережет береженого, – а надеявшимися на авось полным-полны
кладбища.
Но насекомообразная девица никак не спешила расстаться с заплечным
украшением, и Граев, весь спектакль напряженно раздумывающий отнюдь не о том,
что происходило на сцене, – неожиданно увлекся финальным танцем.
Правда, мысли ему в голову пришли не связанные с миром высокого
искусства – Граев понял, что с такой пластикой, отточенностью движений и
чувством ритма можно легко станцевать танец под пулями, играючи проходя между
буравящим воздух свинцом и заставляя противника давить на спуск в бездумной
панике.
Образ балерины в сфере, разгрузке и в бронике поневоле заставил
Граева (небывалый в последние дни случай!) широко разулыбаться. Саша глянула на
него осуждающе – на сцене, по всему судя, назревал трагичный финал...
И не только на сцене.
Домой они вернулись поздно, к полуночи, побродив после спектакля
по кабачкам центра города. Придя, Граев выставил на стол пузатую бутылку
“Хеннесси” и сказал:
– Выпьем. Друг погиб у меня... Помянуть надо. Свою норму он
сегодня уже выпил. И сверх нормы тоже.
Продолжение чревато. Но предстояла операция без наркоза, и Граев
решил воспользоваться старым фронтовым способом обезболивания...
Он разлил коньяк по крутобоким бокалам:
– Ну, за упокой души доктора Марина, Василия Петровича...
Настоящий мужик был...
И одним махом выпил обжигающе-ароматную жидкость. Она пригубила и
осторожно сказала:
– Значит, у тебя есть друзья? Не знала...
Граев долго смотрел цепенеющим взглядом на коньячную этикетку
(Саша уже подумала – не ответит), потом разжал губы и сказал:
– Были когда-то... Теперь все меньше... Можно сказать, почти и не
осталось...
И снова налил полный бокал.
Ну вот, Граев, вот ты и напился... Ну давай, делай что должен, раз
не в силах сделать это трезвым... Режь по живому.
Под аккомпанемент стоящего в ушах гула мысли катились тяжело и
медлительно, как валуны по дну бурной реки, – но, странное дело, были
достаточно вразумительными. Или Саша оттягивала на себя часть грозящего
захлестнуть Граева черного потока? Что-то такое, как подозревал Граев, она,
несомненно, умел а делать... Он шумно выдохнул и сказал, медленно выговаривая
слова:
– Тебе надо уйти.
Она молчала, лицо подрагивало, глаза блестели все больше,
наполняясь слезами. Он повторил, произнося чуть не по слогам:
– Тебе. Надо. Уйти. Уйти отсюда. Ты всегда спрашиваешь: “Не
опасно?” Сейчас со мной не просто опасно. Смертельно опасно. И сколько будет
так, я не знаю.
К концу тирады язык стал слушаться Граева лучше, но мысль все
равно двигалась с трудом и исключительно по прямой – как ярмарочный акробат
идет по туго натянутой проволоке. И, как канатоходцу, шаг в сторону грозил
срывом и мучительным падением...
Она отвернулась, смахнула слезы и произнесла, стараясь говорить
спокойно, хотя голос предательски подрагивал:
– По-моему, ты не врешь, Граев... Похоже, так все оно и есть... Но
если дело в этом...
Впервые она назвала его по фамилии. Рано или поздно все знакомые
начинали называть его на “ты” и по фамилии. Граев ответил с несколько
преувеличенной алкоголем гордостью:
– А я никогда не вру. Иногда – на работе, для дела. Но это
называется дез... информация...
На последнем длинном слове язык его запнулся. Он опрокинул над
бокалом подрагивающее бутылочное горлышко – оттуда скатилось несколько
последних капель; Граев вздохнул.
– Я никуда не уйду, – сказала она спокойно и твердо. – Я остаюсь с
тобой. Почему я должна уходить, если ты остаешься?
Он долго молчал, глядя куда-то мимо нее. В принципе он ожидал
такого ответа. Сейчас он сделает гнусность женщине, которая его полюбила – бог
весть за что... Сделает очень больно и спасет этим жизнь.
– Почему? – Он повернулся к ней; лицо застыло неподвижной маской,
глаза были бешеные – что-то плескалось в них, черное и опасное, поднимаясь все
ближе к поверхности. – Почему? Да потому что для того, чтобы шагнуть с
человеком под пули, его надо любить. Или хотя бы уважать. Постельные знакомства
для таких дел не годятся. Покувыркались – и хватит, других дел навалом. Уходи.
Удивительное дело, но все это прозвучало трезво, словно вся
коньячная анестезия Граева в момент улетучилась. Внутри он выл и ненавидел
себя.
Она вскочила, выбежала из комнаты. Хлопнула дверь ванной, зашумела
струя воды, перекрываемая рыданиями. Граев сидел в той же позе, уставившись в
угол, и убеждал себя, что так лучше.
Минут через двадцать она вернулась и тут же, молча и с каменным
лицом, несмотря на поздний час, стала собирать вещи.
Я тоже оборотень, понял Граев в приступе внезапного просветления.
Я волк, я охотился в лесу, знал вкус крови врага на клыках и до изнеможения
любил волчиц лунными ночами. А какая-то сволочь отравила меня, как Колыванова,
и я хожу на двух лапах и жду, как избавления, свою серебряную пулю... Ему стало
бесконечно легко и радостно от понимания и бесконечно тоскливо от необратимости
всего с ним случившегося – но все это было, конечно, лишь пьяным бредом.
Неизвестно, кто и в какие незапамятные времена изобрел коньяк. Но
это был, без сомнения, достойнейший человек и великий гуманист. Назавтра Граев
был преисполнен к нему глубочайшей благодарности – выдержанные коньячные спирты
не вызывали у него никаких традиционных похмельных симптомов, кроме глубокой
жажды.
И в остальном все было в порядке.
Никто ночью не саданул в окно из гранатомета; никто не торчал на
лестничной площадке, маскируясь под ханыг с бутылью дешевого портвейна; у
подъезда стояли лишь знакомые машины соседей. Урны, почтовые ящики и мусорные
контейнеры не обнаруживали склонности взорваться при подходе к ним Граева.
Тишина. Но он не верил тишине.
...В офис “Ориона” он пришел поздно, под конец рабочего дня,
незадолго до назначенного Раевскому для передачи денег времени. Принесет? или
нет? – Граева это не интересовало, сейчас у него другая цель, другая задача,
другой противник...
– Мне позавчера звонил человек, назвавшийся Мариным... – По тону
Граева секретарша Света не поняла, вопрос это или утверждение.
– Звонил, Павел Николаевич. Даже два раза. И просил вас срочно
связаться, говорил, что у него появилась крайне важная информация... Но вы не
появлялись, и сотовый был отключен...
Она говорила что-то еще, уже не представлявшее интереса, Граев не
слушал. Марин что-то раскопал, на кого-то вышел, – связь держать они
договорились лишь в этом случае. И этот кто-то отреагировал мгновенно...
...Убрать другую фигурку с доски оказалось значительно проще –
Миша-шофер радостно отправился за счет фирмы в спецкомандировку. Задание
состояло в том, чтобы уехать в уединенный пансионат на Карельском и сидеть там,
не высовывая носа.
Может, это и была перестраховка, но сам Граев, взяв в оборот
шофера, смог бы определить основные направления чужого поиска – и не хотел
рисковать, считая противника глупее себя.
...Воронин сидел у Кати. Граев вошел и положил на стол пачку
долларов.
– Раевский принес. Я проверил – чистые. Пятьдесят шесть с
половиной тысяч. Говорит, что больше сейчас не собрать. Клянется отдать, когда
раскрутит свое дело...
Катя молча взяла деньги; не считая, разделила на две неравные
части, большую протянула Граеву:
– Возьми, это твоя премия сверх обговоренного. Сам рассчитайся со
Славой... И с теми страхолюдами тоже.
Граев перехватил устремленный на Катю и на доллары странный взгляд
Воронина и спросил его:
– Что у тебя по Раевскому?
– Ничего. Не единого телодвижения куда-то в сторону. Такое
впечатление, что фантазии у него хватило только на то, чтобы начать грести под
себя, когда гайки ослабли. А что с Александровской?
– То же самое. Ни малейшей зацепки, ни малейшего намека, что
Раевский имеет прямое или косвенное отношение к майским событиям...
Дальше Граев говорил, обращаясь к Кате:
– По-моему, пора заканчивать дело. Вопрос с исчезнувшими деньгами
мы прояснили. Никакой подготовки побега не было. Повторная экспертиза все
расставила по местам: редкая болезнь с осложнениями на психику; выпадения
сознания и памяти; кратковременные прояснения; самоубийство при одном из них...
Угол, под которым произведен выстрел, места для другой версии не оставляет.
Непроясненных вопросов два: откуда взялось и куда делось ружье? И где он был
все эти месяцы? За последних три месяца в пушкинскую милицию поступало девять
заявлений об утрате охотничьего оружия... Из них восемь – из дач и садовых
домиков... Держат там ружья как попало. Вешают на гвоздь, а не запирают, как
положено, в оружейные ящики... Мог легко зайти и взять. Куда делось – тоже
понятно. Забрали авторы первого звонка об обнаруженном теле. Недаром не
захотели светиться... А второй вопрос... второй...
Речь Граева прервалась, он скривился, склонился на правый бок и
осторожно, даже нежно, массировал правое плечо. Лицо было напряжено.
– Что с тобой? – Голос Кати звучал с неподдельной тревогой.
– Так, ерунда... Переоценил тут немного силы...
– Все. Хватит. Выезжай в Швейцарию, Павел! Ты и так сделал все,
что мог...
– Уже... Сегодня заказал билет... Но я закончу... Закончить Граев
смог не сразу.
– А второй вопрос... Я думаю, можно вдумчиво прочесать
приемники-распределители и психушки области: где появился и через несколько
месяцев исчез (сбежал?) человек без документов и с амнезией... Искали-то
старательно, но никак не бомжа и не сумасшедшего... Извини, Катя... – добавил
он, увидев, как потемнело ее лицо.
– Ничего... Я все пережила и оплакала давно... Очень давно.
Она помолчала.
– Езжай, Павел. Удачи тебе. И выздоровления. А мы уж тут с Димой
постараемся, чтобы история с Раевским не повторилась...
Граев встал, обошел стол и неловко, левой рукой, пожал ее узкую
ладошку. Катя почувствовала на ладони сложенный квадратик бумаги и увидела
яростное подмигивание Граева...
“Вслух не читай! Все не так. Все совсем не так! Сегодня, в десять
вечера. Кафе “Лепаж”. Спроси Граева. Проведут в кабинет. Форма одежды –
соответствующая. Подробности на месте”.
Подписи не было, буквы корявые, с наклоном влево, но разборчивые,
почти печатные. Катя еще раз перечитала записку.
Она стояла у своего директорского стола, раздумывая о чем-то.
Сняла учительские очки со стеклами без диоптрий, переломила пополам и аккуратно
опустила обломки в корзину для бумаг.
Граев широкоплечей статуей застыл в узеньком полутемном
коридорчике возле служебного выхода кафе. Если Катя сейчас не приедет... Все
равно придется делать задуманное, будет чуть сложнее – и только. Рядом
переминался с ноги на ногу маленький человечек, волнующийся куда больше его.
Переминался и приглядывал за коридором – никому постороннему видеть Граева
выходящим не надо. Для всех Граев ждет даму в кабинете...
Вот она! Минута в минуту. Граев сделал предупреждающий жест и
придвинулся поближе к дверце, ожидая, когда Катя отпустит машину и исчезнет за
хрустальными дверьми главного входа “Лепажа”.
– Ну что, мы теперь в расчете? – приглушенно спросил человечек,
готовый выпустить Граева и запереть за ним выход.
– В расчете. Если все получится...
– Получится, обязательно получится... – Человечек хотел этого
никак не меньше самого Граева.
У того лежали кое-какие материалы, могущие обеспечить человечку
прогулку на зону по статье, с которой возвращаются назад редко, даже
инвалидами. (Преступников Граев никогда не покрывал. Но считал, что растлить
нынешних пятнадцати-шестнадцатилетних девиц, вполне созревших и вполне
представляющих, чего хотят, невозможно в принципе. Но на зоне, у паханов,
считающих, что девочки-целочки обязаны дождаться их, крутых мужиков,
возвращения, мнения бытовали иные...)
Пора. Граев выскользнул наружу и тут же свернул в подворотню.
Время пошло, танец начался.
Катя Колыванова вошла в общий зал кафе “Лепаж” и сразу привлекла к
себе внимание.
Молодая эффектная женщина, походка королевы, распущенные рыжеватые
волосы, вечернее платье, выглядящее простым и сногсшибательно дорогим
одновременно, – и при этом одна, без спутника.
Барыга средней руки застыл, забыв чиркнуть зажигалкой, поднесенной
к сигарете спутницы. Та, крашеная грудастая блондинка, тоже кинула на Катю
злобный взгляд. Два потасканных плейбоя заерзали по сиденьям, готовые
немедленно распустить хвосты и перейти к активным действиям.
Недавний приход Граева был не так эффектен, но тоже незамеченным
не остался.
Катя, ни на кого не глядя, проплыла по залу, увешанному, в полном
соответствии с названием заведения, муляжами дуэльных и боевых пистолетов
знаменитого французского мастера. Подошла к стойке, не успела ничего спросить –
откуда-то вынырнул маленький человечек с бегающими глазами:
– Вы к Граеву? Проходите, пожалуйста...
Застеленный мягким ковром коридор. Человечек приоткрыл дверь
орехового дерева, сделал приглашающий жест и исчез, как джинн в свою бутылку.
Катя зашла в кабинет. Он был пуст.
– Граев? – В тоне Димы Воронина не чувствовалось ничего, кроме
вполне понятного удивления.
– Граев, Граев... Разговор есть. Ты один? – спросил Граев,
прекрасно зная и то, что Дима один, и куда ушла его молодая жена, и даже когда
она вернется.
Воронин кивнул, и Граев, не спрашивая разрешения и не разуваясь,
двинул через прихожую в комнату. Ботинки, правда, вытер о коврик весьма
тщательно.
Они уселись в гостиной по разные стороны большого овального стола.
Удивление во взгляде Воронина медленно сменялось настороженностью. Граев не
стал тянуть драгоценное время и сразу взял быка за рога, вынув из кармана пачку
фотографий.
– Вот хотел показать кое-какие материалы, да при Кате не стоило...
Воронин перебирал снимки – излишней художественностью они не
отличались, как всегда и бывает, если секс-игрища снимать скрытой камерой, без
режиссуры, гримеров и осветителей. “Бейкер-стрит” сделал Граеву скидку, и сия
подборка обошлась всего в полторы тысячи долларов – значительно меньше, чем
платили рогатые мужья, составлявшие изрядную часть клиентов агентства.
Граев на фотографии не смотрел, хотя сюжеты некоторых, даже при
отсутствии артистизма, представляли известный интерес – две дамочки (одна из
них была женой Воронина), похоже, решили перепробовать как новинки из арсенала
секс-шопов, так и все старые проверенные способы – сочетая то и другое с
незаурядной фантазией.
Граева лесбийские игры не привлекали, он следил за реакцией
начальника службы безопасности. И мог поклясться, что того отпустило, что тот
расслабился, решив, что сейчас начнется всего-навсего второсортный шантаж.
Расслабься, детка, расслабься... для танца такой партнер подходит
куда больше...
– Не хватает на билет до Швейцарии? – Голос Воронина звучал с
презрительным превосходством. – Дурак ты, Граев... Да я эту лесбиюшку, Ленку,
сам в дом привел. И сам по...ваю помаленьку. Это лучше, чем если Маринка
мужиков на стороне искать начнет... А то у меня работа, не всегда дома бываю...
Так что неприятностей у меня в семейной жизни не будет, не дождешься. А вот у
тебя будут, и у “Бейкер-стрита” твоего сраного...
Расслабился? Ну и чудненько...
– Да я и думал, что ты знаешь... – Граев был спокоен и, казалось,
ничуть не обиделся на презрительный тон Димы. – А вот знаешь ли ты про это...
Он опустил руку в тот же карман, так же медленно и неловко, как
недавно – за фотографиями... И... через долю секунды стоял на ногах, в полутора
метрах от стола (ни стол, ни стул не шелохнулись), а в руке был пистолет,
нацеленный прямо в лоб Воронину.
– Знаешь, что я стреляю левой не хуже, чем правой? Вопрос
прозвучал резко, как удар.
Улыбка у Граева была самая паскудная.
Танцор начал танец.
Граева в кабинете не было. Катя огляделась: накрытый на двоих стол
– вино, фрукты, закуски; широченный диван (ладно хоть не застелен бельем!);
маленькая дверь в углу (туалет? ванная?); на тумбочке магнитофон и кассеты. На
столе стоит прислоненное к салатнице и сразу бросающееся в глаза послание.
“Буду минут через сорок – пятьдесят. Включи музыку – не громко.
Покушай, позвени бокалами. Посмейся. Если через час не приду – дело повернулось
плохо. Тогда уходи. Но я приду. Записку сожги”.
Несколько минут она просидела неподвижно, в глубокой задумчивости
(мысль плюнуть на все причуды Граева и немедленно уехать домой ни на секунду не
пришла Кате в голову).
Скомкала записку и подожгла в пепельнице. Подошла к магнитофону,
поставила первую попавшуюся кассету – зазвучало что-то лирично-расслабляющее.
Села к столу и стала ждать, не забывая время от времени звякать двумя
наполненными бокалами, задевать вилкой о край тарелки и мелодично, перекрывая
звук магнитофона, смеяться.
Но кушать, вопреки инструкции, Катя не смогла.
Граев стоял не статично – совершал легкие раскачивающиеся
движения, переносил тяжесть с одной ноги на другую и при этом легко, танцующе
передвигался по траектории маятника, точкой крепления которого был Воронин.
Тот, надо отдать должное, держался неплохо. Немногие могут
держаться так под дулом направленного в лоб пистолета.
– Что это значит, Граев? – Попытался тоже встать из-за стола, но
застыл на месте, остановленный резким движением пистолета.
– Это значит, что дурак – ты, Дима. Жадный дурак, погоревший на
мелочной скаредности. Опасный дурак, убивший моего друга. Умный дурак,
рассчитывающий все на много ходов вперед. И все-таки дурак. Потому что убийцы
моих друзей долго не живут.
Нельзя сказать, что Воронина проняло до печенок. Если с тобой
начинают говорить разговоры – значит стрельбы пока не будет. Желающий убить
стреляет сразу. Значит, есть шансы, значит – возможно все. Ну-ну, мальчик...
Все замечательно. Чем дольше ты не поймешь, к какому финальному па тебя ведут,
тем податливей будешь...
– Еще не понял, Дима? Ты погорел на сущей ерунде. На эмблеме.
Которую спорол с правого рукава камуфляжа, вместо того чтобы выкинуть его к
чертям вместе с эмблемой. Я был
...Закладка в соц.сетях
