Жанр: Электронное издание
Tochin2
... в вашей поганой Конторе, в вашем сраном
инкубаторе вервольфов, увидел паренька с незнакомым дельтоидом на правом рукаве
и подумал: почему на правом, когда все носят на левом? И еще: а где я мог
видеть такую штуку? Да на твоем камуфляже, тогда, на пустоши, более темный,
невыцветший след от споротой эмблемы – та же форма, тот же размер, то же
место... А дальше было проще – достаточно было принять за икс тебя – и многие
уравнения решались легко и просто.
Знай Дима Воронин Граева лучше, побывай с ним на войне или в
серьезном деле – попытался бы броситься немедленно, невзирая на любой риск и
любые последствия. Так велеречив Граев бывал лишь в одном случае – когда
всерьез собирался кого-нибудь убить.
– Надо понимать, Дима, что на внедрение ты пошел с одной целью –
держать под контролем события в “Орионе”. Одного человека ты бы шлепнул легко и
просто. И двух тоже. Но там их было несколько – знавших о выжитой из квартиры
женщине и не придававших значения. А Катя никак не хотела скушать состряпанную
с вашей подачи версию об убийстве сына и исчезновении мужа. Могла нанять
грамотных профессионалов раскрутить весь клубок; Могла выйти на вас. На логово
оборотней...
Воронин не пытался возражать или оправдываться – упорно молчал,
напружинившись на стуле. Выжидал благоприятного поворота событий.
Граев продолжал говорить, ни на секунду не прекращая малозаметного
глазу движения. Воронин был битым волком и знал, что этот змеиный танец в любую
долю секунды может взорваться выстрелом, ударом, длинным прыжком в любую
сторону.
– Про Раевского и его шайку-лейку ты все знал. Нашел я твоих
клопов в офисе. Но ты молчал – вам было выгодно, что фирма развалится, что
люди, владеющие кусочками следа, ведущего к вашей поганой тайне, разбредутся
кто куда. А на случай, если шашни Раевского всплывут, заготовил приманку с
токсикологией и сестрой в Швеции... И соседей Колыванова в поисках
потенциальных врагов проверял ты и твои люди – но ничего не сказал про
Костикову, выводящую напрямик на ваших алхимиков...
Черт! Время шло, а Воронин мертво молчал. Надо взвинтить темп,
надо заставить заговорить эту суку. Сейчас ты у меня затанцуешь, голуба...
– Но я бы спустил все на тормозах, черт с вами и с вашими
оборотнями... Но ты, гнида, убил Марина!!!
Последние слова он прокричал, пистолет в руке дернулся,
нацелившись уже не в лоб, а в то место, где ноги Воронина кончились, а живот
еще не начинался. Лицо у Граева было бешеное.
– Ты несешь чушь, Граев! Чушь, которую нигде и никому не докажешь!
– Дима тоже сорвался на крик, повернувшись вместе с креслом в сторону Граева.
Молодец, хорошее движение, естественное, замотивированное. Граев, не переставая
двигаться, подался назад, к стене – увеличил дистанцию и сектор обстрела. Ну
ладно, клиент открыл рот, пускай поговорит, сейчас стоит чуть сбавить
обороты... Но чтобы не расслаблялся.
– А зачем кому-то доказывать? – поинтересовался Граев спокойно и
холодно. – Мы не в Гаагском трибунале. Поступим, как вы со своей лаборанткой –
маленькое служебное расследование и естественная смерть. От тромба в мозгу. От
свинцового.
– Да никто не убивал Костикову! Сама, сама под тот джип
наладилась! Психованная была, дура просто!
– Та-а-к. Я это расцениваю как косвенное признание в убийстве
Марина... Вот он уж точно психованным не был. И заточкой сам не зарезался. –
Голос Граева звучал тихо, страшно и внезапно взорвался криком. – Где был
позапрошлой ночью?! Молчать!! Имел я твое алиби! Сидеть, сука!!! Твоя работа!
Не гулял он ночами, не было такой привычки! Ты, ты, гнида, его выманил! От
моего имени!!
Лицо Граева искривилось болью, ритм движений сбился, рука с
пистолетом потянулась к правому рукаву – и тут же, словно опомнившись, он
восстановил прямую линию, проходящую через мушку, целик и живот Воронина.
Заговорил снова через несколько мгновений – тихо, медленно, с трудом:
– Что ты ему сказал, чтобы он поверил? Сказал, что я раскопал
что-то важное... Приоткрыл какой-то кусочек тайны... вашей вонючей и гнусной
тайны... вашего ненаглядного оборотня...
Воронин почувствовал слабину. И решил перейти в контратаку. Пока в
словесную.
– Ты идиот, Граев! Ты не понимаешь, с чем и с кем связался! Тут не
один человек, не банда и не шайка! Против тебя Контора! Государство, идиот!
– Не блефуй, Дима... – устало сказал Граев. – Какое, к черту,
государство. Одна-две начальственные задницы, боящиеся расстаться с теплыми
креслами... И пара отморозков вроде тебя для мокрых дел. А может быть, и ты
один... Больно уж много всего ты сам делал...
– Не храбрись, Граев... Ничего ты с одной рукой не навоюешь – в
порошок сотрут. Арестуют вполне законно посторонние люди, за любую мелочь, за
неправильный переход улицы. И – в камеру. В общую, по ошибке. А там шепнут, кто
ты такой, – живым не выйдешь... Послушай меня внимательно, Граев! Ты так
глубоко влез в это дело, что отойти в сторону и остаться при этом в живых уже
не сможешь. Выход один – присоединиться. Да, нам позарез нужны люди! А что
нужно тебе? Деньги? Сам знаю, что деньги... Будут. Вылечишь свою руку и...
– И буду ловить с тобой по кустам сбежавших из вашего милого
зверинца оборотней?
– Да при чем тут оборотни! Колыванов – досадный прокол, несчастный
случай, накладка, неизбежная в любом грандиозном деле... Лекарства! Вакцины!
Сыворотки! Чего только нельзя извлечь из... Ты знаешь, сколько людей в мире
страдают болезнью Паркинсона? Известных, богатых – нефтяные короли,
миллиардеры, бывшие президенты... Им всего-то и не хватает, что вырабатывающих
двигательный гормон клеток в мозгу... У ликантропа мозг на четверть из этих
клеток... И со стопроцентной приживляемостью! Это не миллионы, Граев, это
миллиарды! А регенерация? Да твоя рука через час была бы как у младенца! Да что
я, я дилетант, тебе бы поговорить с Эскулапом...
– Поговорю, – зловеще пообещал Граев, и Воронин сразу осекся.
Ну вот и все. Слово сказано, и пора заканчивать, времени не
остается. Ладно, парень, почему бы не дать тебе шанс. Небольшой, но шанс.
– Да ты гуманист и идеалист, Дима. И твой Эскулап тоже... Но
маленький вопрос: скольких вы уже убили и скольких вылечили? И сколько лет все
это тянется? Короче: твоих работодателей можно вычислить и без тебя. Наверняка,
конечно, они не сидят там, на Петроградской, там пешки, знающие лишь кусочки
мозаики... Но они сильно наследили, использовали втемную много самых разных
структур – и вычислить, откуда ветер дует, не так уж невозможно. А можешь сдать
их ты – и избежать пули в голову. Решай. Быстро. Времени нет.
Дима не сломался. Он почти уверился, что Граев блефует и не
выстрелит, а доказательств никаких нет и не будет никогда. И никто никому
ничего вычислять не позволит. За Ворониным стояли большие люди и большие
деньги, а у Граева была всего лишь одна рука. И зажатый в ней пистолет
Макарова.
– Ты тоже идеалист, Граев, а? Никогда не брал взятки, не убирал из
дел доказательства? Не отпускал виновных за деньги?
Граев скривился, не удержав вырвавшийся сквозь зубы стон. И
заговорил быстро, торопливо, словно желая заглушить нарастающую боль:
– Да не брал взяток, Дима, не брал... Кубышку один раз взял, был
грех, жирную кубышку... Так ведь тогда в казну нести было... разворовывали все
на корню... И гадов, Дима, убивал, тоже есть грех, когда доказать ничего нельзя
было... Помнишь такого генерал-майора Трепольского... у-у-у...
Глаза Граева закатились, он вцепился в правый рукав, чуть не
выронив пистолет. Дима помнил загадочно убитого генерала, подозреваемого в
связях с мафией, и понял одно – такие слова Граев мог сказать только без пяти
минут трупу. Понял – и среагировал мгновенно, распрямившись со скоростью
пружины и пулей пролетев расстояние, отделявшее его от скорченной болью фигуры.
Выстрел грохнул запоздало, когда от этого расстояния ничего не
осталось.
Глава XX
Аккуратная дырочка в виске, вокруг – венчик порохового ожога, а на
затылок лучше не смотреть – неприятное зрелище.
Танцор и не смотрел, торопливо, но продуманно завершая обставу;
двигался он снова легко, уверенно, быстро – все сегодняшние недомогания были
чистейшей воды симуляцией. Приложил к мертвой ладони ПМ, бросил рядом с телом –
смазанные отпечатки снаружи ерунда, такое изобразить недолго, а вот внутри, на
обойме и на патронах... (Никакой обоймы на колывановской даче он, понятно, не
находил – подсунул Воронину свою, от нигде не числящегося пистолета, хотя не
был уверен в таком исходе дела; любил Граев стелить солому во всякие
неожиданные места – что-то да пригодится.)
Выстрел идеальный, недаром он столько просчитывал это финальное
па, вычисляя любые траектории движения противника: пуля прошла точно так, как
если бы ее пустил застрелившийся правой рукой человек – от правого виска до
левой части затылка...
Граев осторожно собрал со стола половину фотографий с пальчиками
Димы и спрятал – недалеко, за стоящими в полках книгами. Кто знает, что придет
в голову вернувшейся дамочке при виде таких веселых картинок, может и сжечь
сгоряча... А в так – в любом разе найдут. Те, кто будет искать.
Теперь самое главное. Едва ли он держал “жучков” в доме на такой
вот случай, скорей уж... Точно, так и есть... Граев вынул из внутреннего
кармана пиджака Воронина диктофон – кассета крутилась. Он извлек ее, поставив
взамен чистую. Ладно, будет дубликат собственной пленки...
Посмотрел еще раз с порога – картина ясная: мужик узнал об
извращенных амурах жены, и нервишки не выдержали... Очень просто, если знать,
что и как делать.
Глянул в глазок, послушал, что творится на лестнице, и ушел,
захлопнув дверь. Быстро, но не бегом отшагал квартал темными дворами, поймал
машину на другой улице и покатил в “Лепаж”. Сорвал с пальцев не оставляющую
отпечатков пленку, глянул на часы – уложился.
Настоящую фамилию убитого им Димы Воронина, известного узкому
кругу лиц под прозвищем Капитан, Граев так никогда и не узнал.
– ...ты мне не поверишь. А если поверишь – не будешь спать ночами
и потеряешь аппетит днем. И проклянешь меня за эту правду. Ты по-прежнему
хочешь все знать?
– Да. Я давно не сплю ночами. Любую, самую страшную правду можно
пережить... Неизвестность плодит в мозгу чудовищ... Я опознавала Сашу, Павел...
И не испугаюсь ничего.
Конечно, она не поверила. Ничему. Как поверить, что ее любимый и
любящий муж убил Сашу, и не голыми руками – зубами; что убил еще многих; что
перестал быть человеком, превратился даже не в животное – в чудовище, в
мифического монстра...
Граев не сдавался, бил и бил в одну точку, как бьет окованный
медью таран в крепостную стену – или сломается сам, или подастся кажущаяся
несокрушимой кладка.
На стол легли слепки зубов Филы и фотографии истерзанного Саши
(значительную площадь снимков по просьбе Граева заретушировали); другие
фотографии, запечатлевшие жертв оборотня, там не ретушировали ничего – кровь,
куски мяса, разбросанные по сторонам кишки... Прозрачный пакет с длинной
темно-бурой шерстью, маленький пакетик со смертоносным серебром; копия
заключения Марина с марийским же рукописным добавлением...
Он включил запись последнего разговора с Ворониным – до самого
конца не докрутил, нажал “стоп” и тут же запустил кассету снова – стирая
запись. И – говорил, говорил, говорил...
Оставался последний козырь – рассказ старика. Граев собрался
выложить и его, когда Катя замолчала. Совсем. Сидела и глядела в одну точку, ни
на что не реагируя...
Граев навел беспорядок в закусках, сходил и вылил часть вина из
бутылок (за маленькой дверцей действительно был санузел) – Катя оставалась в
том же положении; вышел в зал, попросил подавать горячее, убрал в “дипломат”
все вещдоки – она сидела бледной восковой фигурой...
Принесли что-то мясное, безумно ароматное и вкусное, Граев ковырял
вилкой в тарелке, с отвращением смотрел на коньяк и тоскливо размышлял: что же
хуже, ложь или правда? И почему они одинаково жестоко убивают любящих женщин?
Ему хотелось что-то сделать, но он не знал – что... Вытащить ее из-под пуль
было бы проще. Хотя и пули еще вполне вероятны...
Она заговорила. И Граев понял, что опять в ней ошибся. У Кати не
было прострации или приступа аутизма – все это время шла огромная и напряженная
работа безупречно, без малейшей паники и смятения мыслящего мозга. Она пыталась
найти брешь, изъян в его выкладках – и не находила изъяна.
Ни ошеломления, ни истерики – страшные боль, и горечь, и желание
любой ценой понять все до конца, вскрыть все нарывы и вытряхнуть из шкафов все
скелеты...
А еще Граев чувствовал ее кошмарное одиночество...
Она задавала вопросы – четкие, острые как бритва вопросы,
последовательно и с железной логикой восполняя все пробелы его рассказа. Об
ответах на некоторые из них он мог лишь догадываться – но и догадки идеально
ложились в схему.
– Как она отравила Михаила?
– Не знаю. У нее было много времени, больше года. Терпеливо искала
случай... Например, могла подойти к даче под видом деревенской тетки и
предложить купить парного молока. Или соленых огурчиков. В лицо он ее не знал.
(О достаточно случайной фразе Марина про нью-йоркский водопровод
Граев вспомнит много позже.)
– Как могла такая тема, такая лаборатория, по на откуп кучке
преступников?
– Девяносто первый год. Другого ответа нет. Тогда приватизировали
не только фабрики и заводы... И у Конторы, и у армии тоже хапнули немало... Про
сгинувшее армейское имущество и эшелоны с оружием, всплывшие в мятежных
республиках, писали много... А Контора... После путча Контора просто рухнула.
Череда самоубийств и вроде естественных смертей. Волна перебежчиков за
границей. Исчезнувшие архивы. Хаос расформирований, переименований, дроблений
на отдельные структуры. Наверняка в этой кутерьме нашлись бесхозные и
резидентуры, и внутренние осведомители, и секретные лаборатории... А здесь в
перспективе пахло очень большими деньгами...
Граев отвечал, и в нем крепло убеждение в том, что она сама, без
его помощи, вполне могла распутать дело. И распутала бы, будь мужчиной и имей
крепкие кулаки...
– Что с Ворониным?
– Застрелился. Под тяжестью улик и грузом раскаяния...
– А стоило ему стреляться? – Зеленые глазищи уперлись в Граева
так, что он и сам на секунду ощутил сомнение.
Он подумал, как Воронин разбивал суставы пальцев умирающего с
заточкой в сердце Марина (рукоятью пистолета? подвернувшимся камнем?) – и,
наверное, разбивал равнодушно, без всякой злобы, просто чтобы сбить с пути
следствие... И сказал твердо:
– Стоило.
– А эти, которые главные? Ты признал свое поражение?
– Я признаю одно поражение, последнее и окончательное, – смерть.
Все остальное – отложенная партия. Но доиграть хочу двумя руками.
И тогда она сама сделала вывод, о котором он ей ничего не сказал:
– Значит, если он был там не один такой, ты сейчас под прицелом. И
я тоже. Так?
Именно так оно и было. Если в этой мутной заводи есть еще зубастые
щуки – брать их нужно на живца. На Катю. Он решил, что таить это от нее не
следует – к чертям, пусть страх за жизнь и азарт борьбы забьют, заглушат то
жуткое и мрачное, что она сегодня узнала. А она будет бороться, Граев был
уверен.
– Так. Если это тебя утешит – меня убьют на час раньше. А я
постараюсь, чтобы этого не случилось. Чтобы они поверили всей дезе, что я
пихнул через Воронина...
– И что нам надо делать, чтобы они наверняка поверили? Мы в одной
лодке, Граев, и не пытайся меня высадить. Я плавать не умею.
Ну вот, и для нее он стал просто Граев.
– Ничего особенного делать не надо. Самое главное – надежно
залегендировать этот вечер... Мы с тобой тут хорошо поужинали (оба не съели ни
крошки), хорошо выпили... Были вместе все время. “Жучков” тут нет, я проверял.
Он глянул на часы. Все по графику... Взгляд на дверь – защелка
повернута. Ну и последний штрих...
– Сейчас к двери подойдет официантка – спросить насчет десерта.
Открывать не будем. Я пока в темпе сделаю кучу бычков в пепельнице, а ты, если
не трудно, изобрази минут на десять скрип диванных пружин и охи-вздохи
по-сладострастнее... Наведем легкий беспорядок в одежде – и уходим.
– Ну-у-у, Граев... – сказала она серьезно. – На карте стоит
собственная жизнь, как можно доверять ее такой дешевой имитации? Нет уж,
создавать алиби, так непробиваемое...
Она расстегнула верхнюю пуговицу. Потом вторую. Потом третью...
Граев посмотрел ей в глаза и понял, что если сейчас уйдет и
оставит ее – ему будет плохо, он станет выть и рычать, как после ухода Саши, и
бессильно проклинать самого себя... А каково будет Кате, со всем грузом, что он
на нее вывалил?..
...это лекарство для нее... анестетик... обезболивающая
таблетка... но до чего сладкая...
Алиби они создали железобетонное.
– Когда ты вернешься из Швейцарии, место вице-директора по
безопасности, я думаю, будет свободно... – сказала она спустя почти час.
– Пожалуй, я не гожусь на роль принца-консорта, – покачал головой
Граев.
– Граев, Граев... Солдафону, которого ты старательно изображаешь,
не к лицу знать такие слова, как “принц-консорт”... И зачем ты вечно всем
врешь, что окончил милицейскую школу? Ведь ты оканчивал юрфак?
– Из конспирации... – самым таинственным тоном ответил Граев.
– “...Воистину, вам не придумать себе лучшей маски, чем ваше
собственное лицо! Кто может узнать вас?” – так говорил Заратустра.
– Заратустра? Хм... Где-то я слышал эту фамилию... Проходил по
какому-то делу? – задумчиво протянул Граев, и Катя не сразу поняла, что это
шутка. А потом засмеялась.
Смех был горький, смех сквозь слезы, многое лежало на душе тяжким
камнем, чтобы смеяться по-настоящему, – но Граеву вдруг показалось, что из
всего, сделанного им за два месяца, только этот смех имеет истинную цену...
Две недели Граев кружил вокруг Кати и “Ориона”, как
овчарка-волкодав кружит вокруг отары – напряженная, готовая к броску за
мелькнувшим вдали волчьим силуэтом.
Ничего не случилось. Генералы действительно остались без армии и
Воронин был их последним солдатом, или они проглотили инсценировку с его
самоубийством – было уже не так важно.
В любом случае потенциальные источники разглашения гасят сколь
возможно быстро – выжидать дальше не имело никакого смысла. В сентябре Граев
улетел в Швейцарию.
Лечение оказалось и дольше, и дороже, чем он рассчитывал, –
слишком запущенный случай. Граев застрял в Лозанне надолго, до следующего года,
и не знал, что в середине весны Катя продала через агентство дом в
Александровской – со времени трагедии двухлетней давности она так там ни разу и
не побывала.
Купившая дачу молодая пара ничего не знала о тех событиях.
Об остатках 57-го штамма не знал вообще никто.
– Ну вот, разобрался... Только и надо было вентиль наверху
отвернуть... Попробуй, агент говорил – вода тут особая...
– Вкусная...
– Артезианская скважина, самая глубокая в поселке! Муж у тебя
молодец, знает, что выбрать... Может, забросим все дела, установим в подвале
линию по розливу в бутылки, да и заживем на свежем воздухе вольными помещиками?
Целебная вода “Редкокузьминская” – помогает от кариеса, перхоти и ранней
импотенции! Еще по стаканчику?
Телефон – старый, потрепанный жизнью, с замотанной изолентой
трубкой – противно задребезжал. Граев снял трубку. Легко снял правой рукой.
– Граев. После паузы:
– Когда? И наконец:
– Ошибка исключена?
Звонил старик. Спокойно, чересчур спокойно, сообщил, что все
началось снова. А одному ему уже не справиться. Врачи так прямо и сказали:
третий приступ станет последним. Старик говорил о собственной смерти уверенно и
равнодушно – наверное, много лет назад именно таким тоном он давал задания
подчиненным – задания, неизбежной платой за выполнение которых была смерть.
Проклятие! Граев с тоской посмотрел на окно своей новой крохотной
квартирки – за давно не мытым стеклом догорал ласковый майский вечер. Он только
что переехал, даже не успел разобрать вещи. Впрочем, вещей осталось не так уж
много – дороги жизнь и лечение в Швейцарии...
Хотелось отказаться, сославшись на важные и неотложные дела, но
дел никаких. Он был один. Где искать Сашу, не знал; Катя куда-то уехала, после
прилета из Лозанны Граев так до нее и не дозвонился. И он пообещал коротко:
– Завтра утром буду.
Повесил трубку, нашел в куче вещей и распаковал
двустволку-бюксфлинт; сел и задумался о патронах. Где-то у него валялись пара
серебрянных ложек и старый нэповский полтинник...
Выходя из дома, Граев подумал, что звонок старика по большому
счету – подарок судьбы. Появилось дело. Как всегда – грязное и кровавое. Так
других у него и не бывало. Швейцарская тоска, усилившаяся по приезде, ушла.
Он ошибался. Насчет подарка – ошибался. Подарок он еще не получил.
Утреннее солнце ударило в глаза, ослепило – он зажмурился. К
подъезду подходила молодая женщина, судя по всему – на последнем месяце
беременности.
Волосы как у Саши, но короче, машинально подумал Граев. И вдруг
понял – она. “Зачем же ты подстриглась, натуральные блондинки такая
редкость...” – хотел сказать он это и многое что другое и не сказал ничего,
потому что в голове защелкал калькулятор, складывая и вычитая месяцы.
Ответ выходил однозначный...
Он хотел сказать, что любит ее, но вместо этого сказал другое:
– Я ухожу. Неотложное дело. На сколько – не знаю. Еда в
холодильнике. Видео нет, телевизора нет, бара нет. Зато... – Он высоко подкинул
ключи, играючи поймал их правой рукой и протянул Саше. – Если не дождешься –
опусти в почтовый ящик. Желательно без свидетелей.
Но она все поняла.
– Я обязательно дождусь... – просто сказала Саша. – Ты
возвращайся...
Я вернусь. Главное – чтобы было к кому возвращаться.
Потом пришла мысль, год назад не представимая:
Обязательно повенчаемся. В церкви.
А обручальные кольца сделаем из серебра; плевать, что не
принято...
Редкие утренние прохожие удивлялись, чему так радостно улыбается
этот рослый молодой человек, шагающий куда-то в комбинезоне и с охотничьим
ружьем, хотя весенняя охота две недели как закончилась.
1 ПББС – прибор бесшумной и беспламенной стрельбы. Порой весьма полезная
штука.
2 В окрестностях испанского местечка Паломарес американцы умудрились
потерять четыре атомные бомбы, сброшенные с самолета в результате нештатной
ситуации (ни одна, по счастью, не взорвалась). Одна шлепнулась прямо на грядки
крестьянского огорода, две другие тоже отыскались быстро, а вот четвертую,
рухнувшую в море на приличной глубине, искали и поднимали несколько месяцев.
3 Й. Менгеле – врач-нацист, ставивший садистские опыты на людях.
4 Здесь и далее: доезжачий – в старинной комплектной охоте руководил
гончими; выжлятники – его помощники; остров – небольшой окруженный полем лес;
выжловка – гончая-сука; мастерить (для собак) – сходить со следа зверя, срезая
путь напрямик; по зрячему – не спуская глаз с бегущего зверя; щипцы – челюсти
(у борзых собак).
5 Кунг (правильнее – КУНГ) – кузов универсальный герметичный, зеленый
армейский фургон на базе грузовика. Служит для перевозки людей и грузов,
монтажа мобильной аппаратуры и т.д. и т.п.
6 Протофибриллы – сократимые белковые волокна мышц.
7 РЭБовцы – специалисты радиоэлектронной борьбы. Треугольник ошибок
(сильно упрощая) – приблизительное расположение на местности пеленгуемого
передатчика.
8 Миопатия – слабость, атрофия мышц; гипертонус – обратное явление.
Закладка в соц.сетях
