Жанр: Электронное издание
Narokov1
...гнито", кажется, хотел что-то сказать и
добавить (может быть, даже возразить), но вдруг спазма, которая сковала его и бросила с
места, прошла, и его "отпустило". Перекошенный рот вздрогнул, глаза потухли, а тело
обмякло. Он, почти шатаясь, повернулся назад, споткнулся, сделал два неверных и
неровных шага и опустился, как бы упал, на свое место. И лег в той же позе, в какой упал:
не поправил ни подвернувшейся ноги, ни завернувшейся под бок руки. И тотчас же закрыл
глаза.
Смыкин глянул на Кораблева, подмигнул ему своим глазом с бельмом и кивнул головой
на "Энкогнито": посмотри, дескать. Но Кораблева и не надо было приглашать смотреть:
он сам впился глазами, выпытывая и вдумываясь.
- Та-ак-с! - тихо протянул он почти про себя. - Понятно!
И вздохнул.
И тотчас же, словно по уговору, все заговорили о чем-то другом. А потом замолчали. И
только один Смыкин все что-то беспокоился: то вставал и начинал ходить по камере, то
опять садился на свое место, углом поджимая колени. Он всматривался в неподвижное
лицо "Энкогнито", и кажется, старался что-то прочитать на этом лице. Видно было, что
его беспокоит какая-то мысль и что эту мысль он сдерживать не может. И действительно:
он вдруг вскочил с места с очень решительным видом.
- А ведь этот самый Энкогнито наш, он ведь палач чекистский! - со странной
решительностью сказал Смыкин. У "Энкогнито" дрогнули брови, но он не открыл глаз.
- Об этом не надо говорить! - попробовал остановить Смыкина Кораблев.
- Почему не надо? - даже рассердился Смыкин и презрительно скосил глаза в сторону
"Энкогнито". - Почему это не надо говорить? Надо! Жалеть его, что ли, суку чекистскую?
А он - чекист, это я вам без ошибки объявляю, вполне сознательно! Почему он нам своего
имени не открывает? Значит, хорошее у него фамилие, если он назвать его боится. Почему
он молчит, за какие такие дела он сюда попал? А? Хорошие, стало быть, это дела! Да рази
меня проведешь? Я всякого человека на вкус беру и без ошибки определяю. И вот я вам
вполне официально говорю: дух от этого Энкогниты идет самый палачевский! Мучается
он сейчас, а... чем мучается? Чем? Пускай скажет!
"Энкогнито" все лежал неподвижно. Но видно было, как тени пробегали по его лицу и как
глаза под закрытыми веками непроизвольно вздрагивали. А Смыкин (неизвестно почему)
распалялся все больше и больше, как будто обличение "Энкогнито" было нужно ему или
облегчало его в чем-то.
За окном начало темнеть. И все (как вчера) начали часто и нервно взглядывать на
темнеющий прямоугольник.
Смыкин резко оборвал и отошел на свое место. Потом принес кипяток, сели "пить чай".
А потом все было так, как было вчера. Сначала Кораблев очень интересно говорил о
человеке другой породы, о его власти и о том, что ждет человечество, если оно позволит
поработить себя. Он не навязывался своими мыслями и рассуждениями, но опять, как
вчера, завладел вниманием. И, как вчера же, вдруг и сразу все оборвалось: его перестали
слушать, а начали нервно и крадучись прислушиваться к тому, что делалось в коридоре. И
опять, чем ближе подходило время к полуночи, тем больше нестерпимое стало овладевать
всеми. Сначала опять заметался по камере Зворыкин, и почти одновременно с ним
зашагал Смыкин. Осипов долго сидел на табурете, не поддавался наваждению, но не
выдержал своей неподвижности: то вставал, то опять садился, то делал нервный шаг в
сторону... Наконец сорвался и тоже стал шагать. В черном трансе метались эти трое узким
эллипсисом по диагонали камеры, с жуткой бессознательностью повторяя движения друг
друга: было похоже на какую-то игру, нечеловеческую и нездешнюю.
Григорий Михайлович долго смотрел на них широко раскрытыми глазами, не сводя
взгляда с их метания: вперед и назад, вперед и назад... Как завораживающая пляска
шаманов, как дурманящий хоровод хлыстов, движения троих околдовывали его. Сначала
он стал бессознательно раскачивать свое тело вслед их ходу, то вправо, то влево, а потом
встал, заложил, как и они, руки за спину, сделал первый неверный шаг, покачнулся и, не
выдержав колдовства, стал метаться вместе с ними. Быстро, не видя ничего перед собой,
страшный маниак изо всех сил убегал от того, от чего нельзя убежать.
И опять (уже за полночь) раздались тяжелые шаги. Они приблизились прямо к их камере,
минуя все остальные. Четверо метавшихся сразу остановились, а Кораблев выпрямился,
готовый каждую минуту встать с места.
Никитин вошел: большой, серый, каменный.
- Вторая? - как вчера, глухо спросил он.
- Вторая! - ответил Кораблев и встал.
Никитин, умышленно не торопясь, вынул из-под обшлага бумагу и медленно развернул ее.
Долго просматривал и, наконец, сказал каким-то особенным голосом:
- Курочкин!
Кораблев уже хотел сказать, что никакого Курочкина во второй камере нет, но вдруг
"Энкогнито" заворошился, дернулся в короткой судороге и встал на ноги.
-Я!
Никитин мутно посмотрел на него и, мигнув ему левым глазом, показал головой через
плечо: выходи, мол. "Энкогнито" пошатнулся, но овладел собою и оглянулся. На одну-две
секунды он остановил свой взгляд на каждом (прощался?) и вдруг подошел к Смыкину:
- Ты... Это ты правду... Дух-то ведь идет Палачевский? А?
- Не разговаривать! - крикнул Никитин. - Выходи!
"Энкогнито" высоко закинул голову и, побледнев до мертвенности, вышел. Никитин
свернул лист бумаги и собрался было положить его за обшлаг. У всех начало отпускать
сердце, но вдруг Никитин словно вспомнил что-то, опять развернул этот лист и заглянул в
него.
- Володеев! - сказал он и, не ища глазами, прямо посмотрел на Григория Михайловича. -
Выходи!
Григорий Михайлович слышал, что Никитин назвал его фамилию, и понимал, что это его
собственная фамилия. Но это было все: ничего другого он не мог ни понять, ни сделать.
Он стоял, чувствуя, как горят уши, щеки, сердце и мозг, как подгибаются бессильные,
ватные ноги, как судорожно дрожит кожа по всему телу и как остановившийся воздух не
может войти в грудь. Ни одного движения он не делал. Кораблев смотрел на него, но он
не видел и Кораблева.
- Выходи! - глухо повторил Никитин. - Ну!
Он не сильно потянул пальцами Григория Михайловича за плечо, и Григорий
Михайлович, словно только и ждал этого, пошел в дверь, ни слова не говоря, не
оглядываясь и не смотря ни на кого. Он смутно слышал, как следом за ним вышел в
коридор Никитин, как закрылась дверь в камеру и как железным стуком стукнул
задвинутый засов.
Глава VII
В узком коридорчике стояли караульные Один из них очень грубо толкнул Григория
Михайловича в спину, но тот, не зная, что надо делать, только покачнулся от толчка.
- А ну! - крикнул караульный. - Дав-вай!
Не отдавая себе отчета, Григорий Михайлович пошел вдоль по коридорчику и через
десять шагов вошел в ту пустую комнату, через которую уже проходил, когда его привели
сюда. В комнате было полутемно. У стены стоял "Энкогнито", которому один из
караульных, нагнувшись и поддерживая в согнутом локте свою винтовку, проволокой
связывал сзади руки. И у Григория Михайловича тоже схватили руки, оттянули их назад и
стали связывать. Было совершенно невозможно понять: зачем нужно связывать руки и для
чего их надо связывать проволокой? Но и то и другое здесь "повелось" уже давно, и вот уж
пятнадцать лет неуклонно выполнялось каждую ночь. В связывании рук, в связывании их
сзади и, главное, в их связывании именно проволокой было что-то странное своей
несомненностью: романтика и издевательство, показ своей силы и прятанье своей
слабости. И то, что проволоку надо было вязать не руками, а плоскозубцами, имело
невысказываемую и мрачную значительность, уходящую корнями в застенок Малюты
Скуратова.
Со связанными руками Григорий Михайлович прислонился к стене и стоял, задыхаясь,
хватая куски воздуха нервными всхлипами. По его лбу катился пот, и он чувствовал, как
этот пот начинает заливать глаза. Спазма твердым клубком сдавила горло, и невыразимо
хотелось пить.
Никитин воротился из коридорчика. За ним шли еще трое смертников, а позади шагали
караульные, стуча подкованными сапогами. И по этому стуку можно было слышать, что
идут они не легко, не обычно, а с трудом переставляют отекшие и отяжелевшие ноги.
- Давай! - приказал Никитин, и все пошли: неровно, сбиваясь и нелепо тыкаясь. Прошли
через переднюю и вышли в сад.
В саду было совершенно темно, так что караульные зажгли карманные фонарики и
держали их, освещая осужденных. Небо, вероятно, было сплошь затянуто тучами, но
дождя уже не было, только дул теплый и очень мокрый ветер. Сильно пахло прелой
листвой, и ноги слегка скользили, неуверенно ступая в темноте. Очень смутно, в полушаге
от Григория Михайловича, проплыло пятно голого куста, и мокрая ветка царапнула его по
щеке и но шее. Потом он ступил в лужу и сразу почувствовал, как холодная вода налилась
в ботинок. •
Никитин твердо шагал прямо к оранжерее. Дойдя до входа в нее, он пропустил тех
караульных, которые шли впереди, пропустил и осужденных, пересчитал их, дотрагиваясь
пальцем до плеча каждого, и вошел последним. Внутри оранжереи, довольно широкой и
очень длинной, было странно пусто. Слева, на земляном полу, стояли две грузовые
машины с зажженными фарами, а справа, у самой стены, стоял простой некрашеный стол.
Оранжерея уходила в длину, и ее задняя стенка почти пряталась в темноте, но в этой
стене все же была видна дверь, которая вела куда-то: вероятно, в ту пристройку, которая
была у оранжереи.
За столом сидел дежурный в чекистской форме. Он (с деланно скучающим лицом) поднял
глаза и пересчитал ими приведенных.
- Все? - спросил он.
- Все! - ответил Никитин.
- Лишних нет? - пошутил дежурный шуткой, которая была здесь принята и повторялась
чуть ли не каждую ночь.
Никитин не поддержал шутки. Он вынул из обшлага свой список и подсунул его
дежурному, а тот внимательно просмотрел его, еще раз пересчитал глазами осужденных и
что-то тихо спросил Никитина. Никитин слегка наклонился к нему, тихо же ответил и
показал пальцем на какую-то строчку в листе бумаги, а дежурный подчеркнул эту строчку
красным карандашом. Потом Никитин отошел назад, к входной двери, и собрал около
себя караульных.
Дежурный встал, оправил на себе пояс, подергав его вправо-влево, и крикнул в сторону
грузовиков:
- Миша! Заводи!
Из кабинки машины выскочил маленький паренек, без шапки, с растрепанными
курчавыми волосами и без пояса. Он забежал вперед автомобиля, сильно и умело крутнул
ручку и подбежал к другой машине. Моторы застучали. Григорий Михайлович не
понимал, что все это значит, и посмотрел на "Энкогнито". Тот ответил подбадривающей
гримасой и, кажется, даже подмигнул, но ничего не ответил.
Дежурный пошел в глубину, отворил дверь, ушел в пристройку и минут десять не
возвращался. Наконец он вышел оттуда, подошел к своему столу, взял список и заглянул.
Григорий Михайлович видел все это, следя за каждым движением с внезапно
обострившимся любопытством.
- Черемухин! - громко вызвал дежурный.
Один из осужденных, услыхав свою фамилию, хотел было сделать шаг, но не смог, а
только качнулся. Дежурный подошел к нему, сильно взял его под локоть и повел вперед, к
той двери, которая была в глубине. Черемухин шел заплетающейся походкой, и по его
спине было видно, что это идет не живой человек: так шел бы гальванизированный труп.
Дежурный отворил дверь, втолкнул в нее Черемухина и тотчас же захлопнул. Григорий
Михайлович смотрел, видел и вдруг все понял: "Это, значит, там... Это они там!" - боясь
закончить мысль и сказать одно слово, подумал он. И, боясь ждать, стал ждать: выстрела.
Моторы обоих автомобилей гулко и громко стучали, режа слух и наполняя своим стуком
не только комнату оранжереи, но и сердце, и мозг, и всего Григория Михайловича. Этот
стук казался по-необыкновенному, по-невозможному громким, бьющим и сводящим с
ума. Он свивался в одно вместе с блеском горящих фар, и этот блеск, казалось, тоже
стучал, как бы стараясь перекрыть стук моторов. Сердце билось в беспамятстве, и мысли
были, как куча сухих листьев в бурю: сплетались, неслись, вихрились и взметывались.
Слух напрягся до нечеловеческого предела, и Григорий Михайлович в хаосе безумных
звуков совершенно явственно услышал короткий, сухой, резкий, какой-то особенный звук.
"Уже? - именно этим словом подумал он. - Сейчас я... Сейчас вот меня!.."
Дежурный все время оставался у двери. Когда звук выстрела раздался, он заглянул в свой
список, но никого не вызвал, а молча пошел к группе ожидавших осужденных, не опуская
руки со страшным листом бумаги. Он шел, улыбаясь еле намеченной улыбкой, которая
даже не была похожа на улыбку: деланная гримаса. Он ли прятался за эту гримасу, сама
ли она перекашивала его рот, пугая его самого? Он шел совершенно твердым, даже
спокойным шагом, в котором было что-то деловое, и все смотрел на осужденных,
переводя взгляд с одного на другого. И Григорий Михайлович не видел ничего, кроме его
глаз. Откуда-то из глубины приближались они к нему, становились все больше и больше,
наплывали ледяным очарованием и покрывали собою все. Григорий Михайлович, не
отрываясь, смотрел в эти приближающиеся глаза и застывал в такой мучительной спазме,
что не имел сил даже откачнуться от них: наоборот, он все наклонялся вперед, все
вытягивался вперед, как будто эти наплывающие глаза чем-то притягивали его к себе.
Дежурный подошел совсем близко.
- Веденяпин! - вызвал он только тогда, когда подошел чуть ли не вплотную. И опустил
руку со списком.
Он назвал фамилию четко и громко, и Григорий Михайлович услышал ее совершенно
явственно, но все же он не мог понять: это его вызвали или не его? Он уже затрепетал, но
стоявший слева от него осужденный, высокий и плечистый, с породистым лицом русского
барина, поднял вверх полуседую голову и, со спокойной гордостью, негромко сказал:
- Я.
"Не меня... Нет, не меня!" - только тогда (не мозгом, а чем-то иным) понял Григорий
Михайлович. А Веденяпин не стал дожидаться, пока дежурный возьмет его за локоть и
поведет к двери, а пошел сам: не шатаясь и даже легко. Связанные позади руки мешали
ему держать тело в привычной позе, и он принужден был излишне закидывать его назад,
но шел уверенно. Дежурный торопливо побежал за ним и хотел было открыть дверь, но не
успел: Веденяпин
толкнул дверь ногой, сам открыл ее и переступил - туда. Дежурный поспешно
(чересчур поспешно) закрыл за ним дверь и снова остановился, дожидаясь. И Григорий
Михайлович опять явственно услышал выстрел.
"Почему так скоро? Почему они там так скоро? - зачем-то взволновался он, не понимая,
что именно так волнует его. - Не успеет войти, и сразу же выстрел... Почему это так
скоро?"
И вдруг он весь перекосился: его как-то больно и даже мучительно ударил странный и
отвратительный запах. Этого запаха совсем не было, но Григорий Михайлович слышал его
с такой непонятно обостренной силой, с которой никто и никогда никаких запахов не
слышит. Это было что-то донельзя противное, гниющее и кислое, а в то же время тяжелое
и удушливое. "Это кровь!" - неясно мелькнуло в нем, и (чуть только оно мелькнуло) он
как бы увидел лужи застоявшейся крови на цементном полу и полусгнившие брызги уже
разлагающихся мозгов, приставшие к серым стенам. Это было отвратительно и страшно.
Его затошнило. Голова закружилась.
Дежурный глянул в список и опять пошел назад. Конечно, ему не было никакой нужды
ходить для вызова взад и вперед, он мог вызвать, стоя у двери, но он, сам не зная почему,
считал нужным соблюдать такой порядок, словно бы это был обязательный ритуал:
подойти к группе осужденных, только тогда вызвать следующего, пройти с ним до двери,
там подождать, пока не раздастся выстрел, а потом, не спеша, вернуться назад, все время в
упор смотря на осужденных. Конечно, этот ритуал никем не был выработан и никем не
был утвержден, а сложился "сам собою", с той же простотой и обыденностью, с какой
слагается семейный ритуал за домашним обедом или незатейливый ежедневный ритуал
чиновника за его письменным столом в канцелярии. И дежурный приходил и уходил безо
всякого злого умысла, без злобного надругательства над душами людей, которые ждут
смерти Он даже не думал о том, что каждой лишней секундой ожидания он сводит
судорогой их остановившееся сердце и оскорбляет Бога в небесах.
Он шел назад, и опять Григорий Михайлович, не отрываясь, прикованно впивался глазами
в его наплывающие глаза. Опять все исчезло в бесформенных обрывках представления.
- Курочкин! - позвал дежурный.
"Энкогнито", слегка дернув всем телом, пошел вперед, но на середине вдруг задержался и
повернулся назад. Его лицо перекосилось неимоверной, исступленной, гадливой
ненавистью, от которой дежурный, шедший за ним, даже остановился.
- Ну-ну! - грозно крикнул дежурный, поднимая руку.
- Гад-ды! - проревел "Энкогнито". - С-суки! Он захлебнулся в своей ненависти и впился в
глаза дежурного.
- А ты, Колька... Ты...
Никитин сделал было движение вперед, чтобы поддержать дежурного, но "Энкогнито"
повернулся и быстро, чуть ли не бегом пошел к двери.
"Теперь меня! Теперь уж, безусловно, меня!" - в беспамятстве лепетал Григорий
Михайлович: их оставалось только двое. Он уж не мог больше следить ни за чем, а только
лепетал: "Теперь меня! Теперь меня! Меня!"
- Володеев! - крикнул дежурный. "Нет, не меня! - бессвязно пронеслось в голове
Григория Михайловича, и он почувствовал, что сейчас упадет. - Не меня!" Он закачался,
стоя на месте, и не видел, как дежурный искривленно усмехнулся, глянул в темноту, где
стоял Никитин, и подмигнул. А потом перевел глаза и звонко крикнул:
- Отставить!
Внезапная судорога схватила клеточку мозга Григория Михайловича, и эта клеточка
крикнула отчетливо и точно: "Меня!" Григорий Михайлович схватил взглядом неясный
туман перед глазами, опять услышал отвратительный запах прокисших мозгов и, не
понимая, почему он не идет на вызов дежурного и почему дежурный не ведет его,
попробовал сделать шаг вперед обмякшими ногами.
- Отставить! - еще раз крикнул дежурный и удержал его за плечо.
Григорий Михайлович сразу же тупо остановился и замер. Нижняя губа у него отвалилась
и отвисла.
- Миллер! - крикнул дежурный. Тот осужденный, который стоял почти рядом с
Григорием Михайловичем, послушно пошел вперед, и Григорий Михайлович
бессмысленным автоматом пошел за ним. Дежурный опять остановил его за плечо и,
кажется, сказал ему что-то, но он и не слышал и не понял. Простоял с минуту на месте,
поймал короткий, резкий звук выстрела и, потеряв все в себе, пошел опять к той двери, не
дожидаясь ни возвращения дежурного, ни его вызова. Он шел, то есть он переставлял
ноги, и было странно, что он не падает. Дежурный сильно взял его под локоть, заглянул в
глаза (его глаза стали непонятно большими) и властно отвел его назад.
- Никитин! - крикнул он. - Получай!
Никитин подошел к Григорию Михайловичу и развязал ему руки. Руки тотчас же повисли
бессильными тряпками вдоль тела, и Григорий Михайлович не мог ни согнуть, ни
поднять их. Он смотрел тупо и все ждал, что вот сейчас и произойдет что-то такое
ужасное, чего еще не было: самое ужасное.
- Ну! - крикнул дежурный в сторону автомобилей. - Мишка! Стоп!
Моторы остановились, и сразу стало тихо. И вот эта-то тишина показалась Григорию
Михайловичу тем последним ужасом, который должен прийти. Он всплеснул руками, в
безумии попятился от смолкнувших машин и пронзительно завизжал неистовым визгом.
Никитин грубо дернул его за руку.
- Брось!
И от этого короткого окрика Григорий Михайлович оборвал свой визг и даже стал
осматриваться: Никитин, дежурный, караульные... Мишка около машин... заколоченные
досками окна...
- Давай! - повернул его за плечи Никитин и подтолкнул к выходной двери.
- И не приходи сюда больше! - захохотал ему вслед дежурный.
Вышли в сад. Караульные повернули и пошли обратно во флигель, а Никитин, крепко
держа руку Григория Михайловича выше локтя, повел его по дорожке. Один из
караульных пошел с ними, освещая фонариком дорогу.
Не по-осеннему теплый воздух, мокрый от прошедшего дождя, гладил воспаленные щеки
Григория Михайловича и высушивал пот на его лбу. Вода в лужах приветливо хлюпала
под ногами, и листья мягко скользили по грязи, когда он наступал на них. Опять какая-то
ветка царапнула его по щеке, и в этот момент совершенно явственно издалека послышался
звонок трамвая. И этот звонок, донесшийся из той жизни, которая есть жизнь, потряс
Григория Михайловича. Не останавливаясь ни на секунду (рука Никитина твердо держала
его), он несколько раз качнул головой, сделал два-три глубоких вздоха и вдруг с пьянящей,
сумасшедшей радостью понял, что все уже кончилось, что он остался жив.
- Меня... - срываясь с голоса, пролепетал он. - Меня не расстреляют?
Вопрос прозвучал жалостливо и робко. Он было глянул Никитину в лицо, но ничего не
увидел в темноте.
- Д-давай! - властно и настойчиво крикнул Никитин, еще тверже сдавливая ему локоть и
не отвечая на вопрос.
Они шли той же дорогой, какой Григория Михайловича вели в камеру смертников, но в
темноте Григорий Михайлович не понимал, куда Никитин ведет его. Впрочем, если бы
было светло, он и тогда не понял бы. Не понял он, по какой лестнице поднялся он, по
какому коридору прошел, хотя нарядная дорожка на полу и цветы на окнах, кажется, чтото
говорили ему. Завернули налево. Никитин вошел в комнату, а Григорий Михайлович
остался с караульным в коридоре. Минуты через три Никитин отворил дверь и позвал его.
Григорий Михайлович вошел и только тогда опомнился: это был кабинет Бухтеева.
Бухтеев, иронически улыбаясь, смотрел на него, развалившись в кресле и словно
поддразнивал: "Ага! Понял теперь, чем это пахнет!" Никитин что-то тихо сказал Бухтееву
и вышел, а Бухтеев кивнул на стул:
- Садитесь!
Григорий Михайлович сделал усилие, чтобы понять, понял и сел, весь еще скованный и
все потерявший. Бухтеев не сводил с него глаз и, казалось, чего-то ожидал.
- Вы можете меня сейчас понимать? - спросил он. - Соберите свои силы и обязательно
поймите, потому что это первостепенно нужно и важно для вас. Если хотите
воспользоваться случайным шансом, чтобы спасти себя, то обязательно поймите меня.
Курите? Курите!
Он протянул Григорию Михайловичу пачку папирос, и Григорий Михайлович сразу
понял, как сильно, как нестерпимо сильно хочет он курить. Он не взял, а схватил
папиросу, чуть ли не сломал ее при этом, несдержанно сунул ее в рот и вопросительно
глянул. Бухтеев понял его взгляд и пододвинул коробочку со спичками. Григорий
Михайлович стал глотать дым, стал хватать его всей грудью, жадно высасывая его из
папиросы, и чувствовал, как опьяняющее головокружение туманит его. В две-три минуты
выкурил он всю папиросу.
- Воды... - попросил он.
- На окне стоит графин и стакан! - холодно пояснил ему Бухтеев.
Проливая трясущимися руками воду, Григорий Михайлович напился и, не вытирая струек
с подбородка, вернулся на свой стул.
- Вы можете меня понимать? - еще раз повторил свой вопрос Бухтеев. - То, что вы вышли
оттуда, а не остались там, конечно, не чудо, но... но это почти чудо! - усмехнулся он. -
Этого я объяснять вам не стану, но укажу на то, что вы можете, если хотите,
воспользоваться тем, что вы вышли оттуда, и сделать так, что больше туда не вернетесь.
Понимаете?
Он говорил размеренно, холодно, почти без интонации, и все время не сводил глаз с
Григория Михайловича, стараясь понять: какой тот сейчас? И ему казалось, что он без
ошибки понимает Григория Михайловича, потому что случай сам по себе простой, и
никакого "психологического узелка" в нем нет.
- Вы или вернетесь туда, или не вернетесь. Вам надо понять именно вот это, раньше всего
это. Что вы должны сделать для того, чтобы туда не вернуться? Очень мало: быть
совершенно откровенным, говорить полную правду и щадить только себя. Но если вы
будете вести себя так, как вели на прошлом допросе, то я опять отправлю вас туда же, и
вы оттуда больше не вернетесь. Никак!
Григорий Михайлович ловил каждое его слово, но понимал только одно: он может спасти
себя. Он кивал головой на каждое слово Бухтеева ("Да, да! Понимаю!") и, кажется, готов
был даже улыбаться. Позади него стоял мрак, полный такого ужаса, который не вмещался
в его душе, а Бухтеев показывал ему путь из этого мрака. Каждой клеточкой мозга, каждой
каплей крови Григорий Михайлович кричал себе - "Да, да! Я сделаю все!"
- Вы сейчас, конечно, не помните тех вопросов, которые я задавал вам, - продолжал
Бухтеев, - но это и не важно. Важно, чтобы вы решились отвечать на них. Надеюсь, что
теперь эта решимость у вас есть. Сегодня вы вряд ли способны вспоминать и говорить, но
завтра вечером я вас вызову, и тогда вы мне расскажете все. Понимаете? Если же вы опять
начнете отказываться отвечать...
- Нет, нет! - судорожно вырвалось у Григория Михайловича. - Я скажу... Я...
- Надеюсь! - холодно усмехнулся Бухтеев. - Даю вам целый день на подготовку: до
вечера. Но только...
Он слегка поднял брови, сделал большие глаза, и голос его зазвучал предупреждающей
угрозой:
- Но только - там, в камере, ни слова. Где вы были эти два дня, что вы видели, - никому
ни звука. Вас, конечно, будут расспрашивать, но вы не должны быть болтливой бабой,
черт вас возьми! - вдруг несдержанно вырвалось у него. - Ни слова! Никому!
Он окинул взглядом Григория Михайловича и презрительно искривился. "И бить таких не
надо! - самодовольно подумал он. - Безо всякого битья в мочалку превратить можно!" И
он откинулся на спинку кресла.
- Вам сегодня пришлось пережить тяжелые минуты, - продолжал он то, что называл
"обработкой", - но в этом виноват не я, а вы сами: зачем вы стали сопротивляться там, где
вы обязаны помогать? Помните: вас спасет только полная откровенность и полная
готовность быть откровенным. Я вас спрашивал о вашей дочери... Вы и о ней должны
будете сказать все!
- Нет! - вдруг с неожиданной силой вырвалось у Григория Михайловича.
- Что-о? - выпрямился в кресле Бухтеев, злобно и угрожающе нахмуриваясь. - Что-о?
Он было захотел тут же "вцепиться" в Григория Михайловича и "положить его на обе
лопатки", но почувствовал, что ему сейчас лень и вцепляться и кл
...Закладка в соц.сетях
