Жанр: Электронное издание
Narokov1
...гка покосился.
- Работы много! - буркнул он.
- Ну, иди. Хотя... Минут пять можешь еще подождать?
- Что надо? Дело, что ли?
Елена Дмитриевна приподнялась, спустила ноги с кровати и движением плеча поправила
рубашку.
- Дело не дело, а я хочу тебе сказать.
- Чего такого?
- Оно, может быть, тебя совсем и не касается, не нужно тебе и ничуть не интересует тебя,
но... По правде говоря, я не знаю, зачем я хочу сказать тебе это, но - хочу и хочу!
Любкин почти в недоумении повернулся к ней: это что-то не простое, в этом что-то есть.
Он хотел спросить ее, но она, почти без паузы, продолжала:
- Я давно уж, несколько дней, даже больше, все хотела сказать тебе это, но откладывала,
потому что... Правда это? Я сама не знала, правда это или нет. Но теперь я знаю, наверное
знаю, что это - правда, самая настоящая, искренняя правда.
Она приостановилась и посмотрела на него глубоким взглядом. Кажется, она никогда еще
не смотрела на него так.
- Я люблю тебя! - сказала вдруг она, снизив голос и словно бы испугавшись своих слов. И
опустила глаза.
Любкин остановился, неподвижно смотря на нее. Эти три слова прозвучали не только
неожиданно, но и невозможно. Он почти не понял их, и они прошли почти мимо него,
незнакомые, лишние и ненужные. Но вместе с тем в нем тут же что-то вскинулось так
сильно, что он понял: на эти три слова обязательно надо ответить. Что ответить?
- Люблю! - нежно, стыдливо и глубоко повторила Елена Дмитриевна, и Любкин готов
был рвануться, чтобы ближе посмотреть на это "люблю", чтобы яснее его услышать и
глубже понять. Но он стоял неподвижно, слегка ошеломленный и напрягшийся в новом
для него усилии. Что надо делать, когда звучит слово "люблю"? Оно прозвучало из
другого мира, в котором Любкин не был никогда: и этот мир обминал его всю жизнь, и он
сам обминал его. На один миг этот другой мир заблистал перед ним новыми цветами,
новым светом и новым воздухом, но тотчас же начал быстро бледнеть и исчезать, а через
секунду совсем исчез. Любкин стал обычным собою.
- С чего ж оно так? - неуверенно и нелепо спросил он.
- Не знаю! - грустно вздохнула и чуть-чуть покачала головой Елена Дмитриевна. - Ничего
я не знаю. Люблю и люблю. Но только...
Она вскочила с кровати и вытянулась во весь рост.
- Только мы об этом не будем говорить! - горячо и даже страстно сказала она. - Тебе
надо уходить? Уходи. И не говори сейчас ничего. Тебе ведь уже пора!
- Мне, конечно, пора, но...
- Уходи!
Любкин видел, что немного сбит с толку: все это было так ново и неведомо для него, что
он не знал - как говорить и что делать. Уйти? Но можно ли уйти, не сказав ни слова?
- Ты... - нерешительно начал он. - Ты... Это дело большое! - нашел он новое слово, не
зная, подходит оно или нет.
- Большое? - чему-то усмехнулась Елена Дмитриевна.
- Большое! - с неожиданной искренностью и убежденностью повторил Любкин.
- И ты не знаешь, что сказать мне в ответ? Ладно, я помогу тебе: ничего не говори. Не
говори и уходи. Сейчас же уходи!
Прыжком легла в постель, закуталась одеялом до самого подбородка и закрыла глаза.
- Ни слова больше. Уходи.
Любкин, в непонятной для него нерешительности, постоял с полминуты, а потом тихо,
стараясь ступать как можно мягче и бесшумнее, поворотился и пошел. Плохо понимая все
то, что произошло, он надел в передней шинель и фуражку и вышел, очень осторожно и
внимательно заперев за собою дверь.
Когда он вернулся в свой кабинет и опять сел в свое удобное кресло, он понял, что
работать не сможет. Ни дела троцкистов, ни Варискина с Яхонтовым для него уже не
было, а было лишь смятенное недоумение. Кроме того, он чувствовал еще то, чего, быть
может, не хотел чувствовать и в чем он, конечно, не сознавался себе: чуть ощущаемую,
чуть намеченную, почти прозрачную радость. "Люблю! Вот оно какое, слово-то это!" -
страшно неопределенно думалось ему.
И он начал вспоминать о том, что никогда еще не слышал и никогда еще сам не говорил
этого слова. Было ли оно хоть раз в его жизни? Знал ли он любовь? Когда-то, очень давно,
когда ему не было и восемнадцати лет, он "страдал" по дочери помещика их деревни. Это
была еще совсем молодая девушка, вероятно, его сверстница, которая окончила гимназию
и приехала на лето из города. Он тогда тоже окончил министерскую школу в селе и
собирался поступить в техническое училище. Все тогда бродило в нем, чем-то волнуя,
что-то обещая и куда-то маня. Отец его был "кулаком", имел десятин тридцать земли,
приарендовывал еще столько же, занимался мелкой торговлей, давал деньги за проценты
и был, как говорили, "оборотистым". А сам Любкин уже и тогда был "революционером",
хотя не только не состоял ни в какой партии, но и в партиях-то совсем не разбирался. Но
он был "за свободу", а поэтому с готовой враждебностью относился и к помещику и ко
всему, что окружало помещика.
Дочку помещика в доме звали Люсей, а дворовые и крестьяне, когда говорили о ней,
называли ее "барышня Люся". Как ее звали полностью, Любкин тогда не знал, но имя
"Люся" звучало для него удивительно нежно и почти благоуханно. О своих чувствах к ней
он не думал и в них не разбирался, но при встречах с нею он всегда робел, вспыхивал и
почти терял себя. Ее взгляд, чистый и глубокий, напоминал ему небо, и ему даже
казалось, что он видит в этом взгляде порхающих ангелочков. Однажды он услышал, как
она рассмеялась чему-то, рассмеялась так звонко, весело и серебристо, что у него
захватило дух от восхищения и сладостного очарования: он и не знал, что бывает такой
смех. "Соловушка!" - умиленно и нежно вспоминал он потом.
А в другой раз вышло так, что он под вечер встретил ее в поле, неподалеку от деревни.
Она шла, опустив голову, и перебирала тонкими пальцами пучок полевых цветов. Когда
она поравнялась с ним, она подняла глаза и посмотрела. Он смешался, вспыхнул, едва
догадался поклониться, торопливым рывком сорвал с себя фуражку и, кажется, что-то
буркнул. А она очень вежливо и удивительно просто поклонилась ему. И он в первый и в
последний раз услышал от нее слово, обращенное к нему: "Здравствуйте!" - сказала она. А
в конце августа она уехала.
Вот и все. Была ли это любовь?
Даже тогда, в молодости, Любкин не спрашивал себя об этом, но очень долго, много лет,
он упорно и нежно помнил "барышню Люсю" и когда случайно, где-нибудь в толпе, видел
лицо, напоминавшее ему ее, чувствовал, как нежное и теплое заливает его сердце. С
годами память утихла, но не умерла, и забыть "барышню Люсю" он никогда не мог.
Помнил по сегодня, и когда вспоминал, делался задумчив и немного грустен.
Встреч с женщинами было потом много, но слов любви не было никогда: сходились без
ласковости, расходились без огорчения. А главное - дела. Еще во времена военного
коммунизма он пошел на работу в ЧК, отошел от людей, ушел в мир насилия и крови,
замкнулся в себе и научился переживать только в себе и для себя все то, что
переживалось. Он (умышленно или оно так вышло само по себе?) ограничил свою жизнь
только самыми тягостными и самыми мрачными делами, уверив себя в том, что ему
больше ничего и не надо. А поэтому для любви не было ни времени, ни места, ни охоты в
его жизни.
И теперь, услыхав "люблю" Елены Дмитриевны, он немного потерялся: что делать, как
говорить? Елена Дмитриевна была "стервою", он это знал, но ее "люблю", несмотря ни на
что, как будто обещало ему что-то такое, что он не хотел бы выбросить из своей жизни.
"Да неужто любит? - недоверчиво и даже хмуро спрашивал он себя. - С чего ж это она
так?" И то чувствовал неприязнь к Елене Дмитриевне, то желание еще раз услышать это
слово.
И вдруг пугающий и волнующий вопрос сам собою родился в голове:
- Ну, ладно... Пусть хоть так! Ну, а я-то? Я-то люблю ее или нет?
Вопрос родился, но ответа не было. Конечно, Любкин никак не мог сказать - "да,
люблю", но вместе с тем он в недоверчивом недоумении понимал, что никак не может
сказать и другое: "нет, не люблю".
И то, что Елена Дмитриевна "стерва", не вспоминалось ему больше и не приходило в
голову.
Глава XX
Возвратившись от Любкина, Супрунов тотчас же вызвал к себе по телефону Яхонтова.
Яхонтов, хорошо понимая, по какому делу вызывает его Супрунов, тотчас же пошел,
немного тревожась и нервничая. Супрунов ничего не делал, а только поджидал его.
Яхонтов привык видеть Супру-нова всегда деловито подтянутым, холодным и очень
твердым, а поэтому и удивился: Супрунов посмотрел на него приветливо, почти
дружественно и сразу же улыбнулся подбадривающей улыбкой.
- Пришел? Ну, вот и ладно. Молодец! - неизвестно за что похвалил он, как будто Яхонтов
мог ослушаться его и не прийти по вызову. - Садись-ка.
Яхонтов сел и сразу же почувствовал, что такая встреча успокоила его: он не того ждал, не
зная, чего именно он ждал. А Супрунов вытянулся в кресле и смотрел, улыбаясь.
- Дела, дела! - неопределенно пожаловался он. - Устал я чертовски, а тут еще эта ерунда
с твоим Вариски-ным... Ерунда ведь, а? - с интимной доверительностью подмигнул он.
- Конечно же, ерунда! - без тени сомнения подтвердил Яхонтов.
- А под сукно ее не положишь: выпятится! - пошутил Супрунов и принял более
официальный вид. - Я доложил начальнику! - деловито добавил он.
- А он что? - не остерегся и спросил Яхонтов, хотя через секунду и понял, что этого не
следовало бы спрашивать.
- Рассмеялся, конечно! - очень просто, как совершенно равному, ответил Супрунов. - Но
сам ты понимаешь, - немного понизил он тон, - что в таком деле надо быть го-го-го как
начеку! Оно ведь хоть и смешно, но и серьезно. Ты ведь не маленький, - еще более
понизил он голос, - и совсем свой человек, так что тебе объяснять нечего. Начальник
завтра в Москву поедет. Доложит!
То, что он понизил голос, то, что он говорил доверительным тоном, и то, что он сказал -
"ты совсем свой человек", не только успокоило, но и укрепило Яхонтова. Он почувствовал
себя связанным с Любкиным и Супруновым, а это даже льстило ему: "Любкин, Супрунов
и я - в одном деле!" Он выпрямился на стуле и стал смотреть гордо.
- Я тебе откровенно скажу, товарищ Яхонтов, - с подкупающей простотой продолжал
Супрунов, - я нашими ребятами не совсем доволен: старания в них, конечно, много, не
стану спорить, а вот мозгу мало. Таких мозговитых, как ты, - один-два да и обчелся. И
начальник то же самое говорит: "Хорошо, говорит, что это дело к Яхонтову попало.
Другой стал бы дурака валять, а этот сразу правильный путь нашел: сам - молчок, а дело -
по начальству". Так?
- А как же иначе? - солидно пожал плечом Яхонтов.
- Ну, да! Ты-то это понимаешь... Начальник, надо тебе сказать, давно уж к тебе
присматривается, потому что ему особый человек сейчас нужен. Строго доверенный!
Погоди-ка...
Супрунов встал с места, осторожными шагами подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул
в коридор. И по этому жесту Яхонтов понял, что сейчас начнется важный и секретный
разговор. Он постарался принять сдержанный и спокойный вид.
Супрунов вернулся, но сел не на свое место, а рядом с Яхонтовым, и стал говорить очень
тихо, наклонившись к нему.
- Мне начальник поручил переговорить с тобой: "Яхонтову, говорит, довериться вполне
можно, не подведет!" У нас, надо тебе знать, новое дело начинается. И такое это дело, что
даже и вообразить себе трудно: важное, тонкое и... тайное, конечно. До того оно тайное,
что я даже мух из комнаты выгоняю, когда им занимаюсь- боюсь, чтобы не подсмотрели!
- усмехнулся он. - Тебе вот первому рассказываю, а о нем, кроме начальника и меня, ни
одна душа еще не знает. Штука в том, понимаешь ты, что это дело не туфта какая-нибудь
паршивая, как все наши дела, а самый доподлинный заговор. Из заграницы идет. И шутка,
понимаешь ты, в том, что во что бы то ни стало, а дело это надо в наших руках оставить,
чтобы Москва его не перехватила. Мы его прощупали, мы его и вести должны. Так? А то
ведь в Москве много таких субчиков, которые на готовенькое падки. Понимаешь?
- Понимаю! - уверенно подтвердил Яхонтов.
- Я тебе потом все расскажу, завтра, а сегодня ночью надо одну штуку провернуть.
Штатское платье у тебя есть с собою?
- Есть.
- Так ты вот что сделай: переоденься, а потом я тебя приду и арестую: в одиночку спрячу.
Пусть никто тут не знает, что ты на подсыпку пошел, а то еще предупредят чего доброго:
никому не верю! А утром туда к тебе арестованного приведут, так надо, чтобы он тебя там
уж застал, в камере. Можно, конечно, тебя и потом к нему подкинуть, но психологически
другая картина будет: если тебя потом подкинуть, то у него недоверие может быть, а если
он тебя уже в камере застанет, то он подсыпки не зачует. Я уж это все обдумал. Надо,
чтобы комар носа не подточил!
- Это правильно: совсем другой подход! - согласился Яхонтов.
- Люди там тертые, ловкачи, их на кривой не очень-то объедешь. И в том твоя задача
будет, товарищ Яхонтов, чтобы этому гусю без мыла в душу влезть. Ты скажешь - трудно.
Согласен. Но я тебе помогу. Ты выбери минутку, отвернись от него, вздохни глубоко да и
скажи, словно сам себе говоришь: "Папироска моя не курится, не знаю, с кем буду
амуриться!" Будешь помнить? Запиши!
- Это что же? Пароль?
- Само собою! Вот увидишь, клюнет. И сразу же он тебе ответит: "А моя папироска
курится, и любит меня курица". Но только, - совсем строго и даже угрожающе добавил
Супрунов, - только, товарищ Яхонтов, ты действуй без ошибки, потому что за ошибку в
таком деле сам полетишь к чертовой матери. Никому ни слова!
- Об этом не надо говорить, товарищ начальник.
- То-то же! И если я хоть душок этого дела замечу где-нибудь там, где ему быть не
полагается, так я без расспросов буду знать: от тебя душок идет, ты проболтался. А тогда
уж не взыщи: милости не будет! Тут и пересол на спине, и недосол на спине.
Яхонтов качнулся на стуле, хотел ответить как-нибудь особенно, сильно и даже
торжественно, но не нашел ни слова и только посмотрел на Супрунова.
- Я в тебе не сомневаюсь! - подбодрил его тот. - Но и ты дураком не будь. Иди сейчас к
себе, переоденься, а я тебя, по всей форме, приду и арестую: никто ничего не должен
заподозрить. Ах, да! - вспомнил он. - Захвати с собой револьвер в карман, заряженный. И
все время его с собой носи: тут такое может быть, такое, чего ты и не ожидаешь. Ну, иди!
Яхонтов ушел к себе. Он торопливо начал переодеваться в штатский костюм, которого он
не любил, и вдруг неожиданная, жгучая мысль так сильно обожгла его, что у него даже
потемнело в глазах и сразу стеснилось дыхание. "А вдруг... подвох? А вдруг - ловушка?"
Неизвестно, откуда взялась эта мысль и что ее подсказало. Она пришла, казалось бы, безо
всякого основания, случайная и ничем не вызванная, но тем не менее она сразу же стала
для Яхонтова несомненной и неоспоримой. Его лицо сразу запылало, и противный,
мерзкий страх схватил его за сердце. Полуодетый и сразу обессиленный, он растерянно
опустился на клеенчатый диван и стал бессмысленно смотреть перед собою. "Подвох или
мне мерещится?" Ложь окутывала его все время, он видел ее всегда, но сейчас она словно
бы собралась в одной точке и уплотнилась до того, что стала чуть ли не осязаемой и
весомой.
"Да неужели же?" - чуть не вскрикнул он, каким-то шестым чувством улавливая связь
между своим фиктивным арестом и делом Варискина. И тут же вспомнил, как он
"покупал" Варискина басней о десятитысячниках.
Он заметался в тоске и в страхе, так как понял, что он попался и что выхода ему нет.
"Уйти сейчас, что ли, и... и бежать?" Но он понимал, что бежать некуда, что бежать
нельзя. "Конец? Да неужели же конец?" - холодел он. Он весь напрягся, чтобы найти
выход и спасение, и этот выход открылся ему сам по себе-. "А револьвер? Зачем Супрунов
приказал взять револьвер?" Он не понимал, совсем не понимал, зачем нужен в цепи лжи
этот револьвер, о котором Супрунов говорил так настойчиво, но, странным образом,
револьвер сразу опрокинул и его мысли и их направление. Все подозрения о ловушке
исчезли, как будто их и не было, потому что - "Зачем же револьвер, если здесь ловушка?"
И иначе - "Если револьвер, так, значит, никакой ловушки нет!"
Представления шли не от анализа и не от логики, а только от чувств. Страх перед
"попался" был так силен, что даже револьвер стал спасением, потому что спастись было
нужно. Ложь, которая только что уплотнилась в почти существующий комок, перестала
быть и губить, потому что "возьми с собой револьвер" стало большей реальностью, чем
эта ложь. И если бы кто-нибудь сказал сейчас Яхонтову, что этот револьвер есть тоже
ложь, он отшатнулся бы, потому что должна же быть правда хоть в чем-нибудь, хоть в
револьвере.
Через час Супрунов взял с собой двух уполномоченных, предупредив их, чтобы они "не
болтали", и прошел в кабинет Яхонтова. Тот (уже в штатском) сидел за столом и делал
вид, будто занимается. Супрунов короткими шагами подошел к нему, негромко, но сильно
ударил кулаком по столу и сказал с холодной властностью:
- Довольно дурака валять! Все уж известно! Понятно?
Яхонтов поднялся. Он знал, что Супрунов играет комедию, о которой они оба только что
условились, но все же он побледнел: не мысль о ловушке пришла к нему, но ему был
страшен отблеск ареста в ложном зеркале фикции, потому что даже этот отблеск говорил
ему об уничтожающей силе. Игра в уничтожение была так же страшна, как и само
уничтожение, потому что грань между фикцией и действительностью была для него
стерта, как была она стерта для многих. Он растерянно глянул на Супрунова, нервно
перевел дыхание и пошевелил языком в мигом пересохшем рте.
- Иди с ними! - приказал ему Супрунов.
Уполномоченные смотрели на Яхонтова странным взглядом: ни один из них даже мысли
не имел в голове, что перед ним разыгрывается игра, а поэтому и думал, что "Яхонтов
влип". И во взгляде каждого уполномоченного было то, что вызывалось в нем
выработанным рефлексом исполнительности: во взгляде было и довольство охотника,
поймавшего зверя, и недоумение ("Да неужто Яхонтов враг?"), и чуть ли не явственный
страх перед тем, что ведь завтра может дойти и до него очередь, без предупреждения и
без причины. Но все это прикрывалось в глазах холодностью, бесстрастием и служебной
готовностью.
Супрунов сам проводил Яхонтова до одиночки, а когда дверь за ним закрылась, он
повернулся к уполномоченным:
- Никому ни слова! Понятно? Завтра будет объявлено в приказе, а до тех пор - ни звука!
- Есть, товарищ начальник!
После того Супрунов стал дожидаться, пока Любкин вернется от Елены Дмитриевны. И
когда Любкин вернулся, Супрунов вошел к нему с каким-то особенным лицом: ласковым,
немного снисходительным, немного таинственным и - безусловно обещающим.
Примерно так улыбается нянька ребенку, которому она приготовила вкусный сюрприз.
- Ну? Сделал? - порывисто и стремительно спросил Любкин.
Супрунов улыбнулся еще больше.
- Дело нехитрое! - не без хвастовства сказал он.
- Сидит?
- Крепко.
- Караулу ничего не сказал? "Знаю, мол, почему меня арестовывают! Знайте и вы!"
- А я его так арестовал, что он даже и не знает, что он арестован.
- Молодец! Но это ж еще не все... А что с ним дальше делать? К стенке?
- Не горячись! - спокойно остановил его Супрунов. - Шлепнуть нетрудно, а оформить
шлепку без тройки трудно будет, потому что слишком много носов сюда сунется. Лучше
не бери на себя: прорваться может.
- Что же?
Супрунов посмотрел, почти не скрывая своего превосходства.
- В основном я наметил: без шлепки обойдемся. Ночью или завтра утром до конца
додумаю. Не промахнусь, не бойся.
Любкин почувствовал облегчение. "Утром к ней поеду!" - мелькнуло у него в голове, а в
связи с чем оно мелькнуло, нельзя было понять.
- И еще одно! - чуть заметно усмехнулся Супрунов. - Ты хотел на Варискина поглядеть?
Поговорить с ним хотел?
- Да, но ведь ты...
- Я? Я - ничего. И теперь так выходит, что потолковать с ним действительно надо. Я его
вызову утром, словно бы на допрос, а ты посиди рядышком, коли интересуешься.
- Конечно, что интересуюсь! - твердо сказал Любкин, но в тоне его голоса все же
проскользнуло что-то извиняющееся, словно он чувствовал себя виноватым в том, что
интересуется Варискиным. - Утром вызовешь? А сейчас который уже час?
- Скоро три! - посмотрел на часы Супрунов. - Черт! И спать-то мы разучились, совсем не
спим.
- Ну, так иди, поспи.
Супрунов встал и собрался было выйти, но почувствовал, что он еще не все сказал. И
опять сел.
- Все это так. Но вот мысли в тебе, Ефрем, какие-то есть. Что за мысли?
- Мысли? Никаких таких особенных мыслей и нет! - попробовал спрятаться Любкин.
- Шататься ты еще не шатаешься, но прежней крепости в тебе уже нет. Безусловности в
тебе нет! Словно бы ты с трещинкой. А?
- Это тебе только так кажется! - уверенно ответил Любкин, но все же насупился. - Я
внутри себя до конца крепкий, и некрепким я никак не могу быть, потому что если я
отвалюсь, так тут же мне и смерть приключится. Вот возьми ты хоть ноготь на пальце! -
протянул он растопыренную руку. - Пока он на пальце, он живой, а чуть ты отрежешь его,
так... куда ж он? на что? Вымести и выбросить, вот и все. Я - большевик, а если меня от
большевизма отрезать, так сразу же и выбросить надо, потому что в другой жизни мне
жизни нет. Так? Так!
- Это верно! - одобрил и подкрепил Супрунов. - Мы без большевизма смысла не имеем.
Если, предположим, контрреволюция вдруг победит, так мы с тобой без остатка
погибнем. И не оттого, что нас расстреляют или на каторгу сошлют, а оттого, что ни в
одном уголке жизни нам места не будет. Новая жизнь будет, и новые люди будут, а нам в
этой жизни и с этими людьми места не будет.
- И, стало быть, - крепко сжал кулаки Любкин, - я в себе вот как уверен! А если мне на
Варискина поглядеть любопытно, так ничего в этом нет: любопытно, значит, любопытно,
только и всего!
- Ты так уверен? - скосился Супрунов.
- А как же иначе! - спокойно и убежденно ответил Любкин.
На другой день, часов в десять, Супрунов зашел за Люб-киным и отвел его в маленький
кабинет, отгороженный фанерной перегородкой от большой комнаты старого дома.
Фанера была покрашена под красное дерево и очень нарядно блестела лаком. Любкин
знал, что за фанерой лежал толстый слой войлока, прикрытый с другой стороны такой же
фанерой, потому что с другой стороны тоже был маленький кабинетик, а никто не должен
был знать и слышать того, что делается у соседа. И то, что на каждом шагу были закрытые
двери, не пропускающие звука перегородки и замкнутые лица, то, что везде была
таинственность, опять напомнило Любкину о "ненастоящем". Он нахмурился. И вдруг ему
показалось, будто он смутно боится того, что сейчас увидит в Варискине.
Это было странно: почему то, что он увидит в Варискине, может путать? Он поежился.
Супрунов позвонил в буфет и приказал принести чаю и бутербродов, а потом позвонил в
караульное помещение и распорядился привести к нему Варискина.
Варискина привели очень скоро, а с чаем запаздывали. Супрунов отдал караульному
расписку "в получении арестованного", и тот вышел. Варискин, вероятно, ожидал увидеть
Яхонтова или "того, что с ромбом" и откровенно удивился, увидев незнакомое лицо
Супрунова. Он глянул на Любкина, но Любкина он тоже не знал, а поэтому инстинктивно
к чему-то приготовился, чуть слышно крякнув: осторожно и неслышно.
- Садись, товарищ Варискин! - почти приветливо сказал ему Супрунов.
Варискин сразу отметил это "товарищ": оно означало для него что-то хорошее. Он
вспомнил Петрухина, подумал - "Вот оно!" и приосанился. Сел на стул почти независимо
и стал чувствовать себя так, словно он, свободный, пришел по делу в обком или в
облпрофсовет: равный к равному.
В это время служительница из буфета, Лида, развязная и очень самонадеянная, с наглыми,
бесстыжими глазами, принесла на подносе чай и бутерброды. Увидев арестованного, она
немного замялась в дверях, но Любкин взглядом показал ей на столик, который стоял
около дивана. Она поставила поднос и с притворным безразличием на лице вышла.
Супрунов ненужно перелистал листы в каком-то случайном "деле", притворившись, будто
внимательно вчитывается в страницу, а потом шумно захлопнул это "дело" и крепко
посмотрел на Варискина.
- Так вот... По поводу твоего вчерашнего показания, товарищ Варискин... Стало быть,
Любкин и Супрунов? Да?
Варискин огляделся быстрым поворотом головы. Ничего не подозревая, а только чувствуя,
что он здесь "товарищ", он тихо, но твердо сказал:
- Да, и они тоже.
- Наверное знаешь? - пытливо спросил Супрунов. Варискин даже фыркнул слегка.
- Не знал бы, не говорил бы!
- Дело, сам понимаешь, нешуточное. Это я тебе как большевик большевику говорю.
Словами трепаться нечего, а коли что есть, так выкладывай. Доказать можешь?
- Могу! - с уверенностью ответил Варискин, сам не зная, какие доказательства он может
представить и что именно может служить доказательством. - Спрашивайте.
- Погоди... Может быть, ты есть хочешь? Чаю выпьешь?
Варискин покосился на стол, где стояли бутерброды, и одобрительно крякнул. Он очень
хотел чаю, да к тому же он был постоянно голоден.
- Чаю? - переспросил он. - Оно отчего ж, если чаю...
- Так пей, не стесняйся!
Любкин поставил рядом с ним стакан чаю и тарелку с бутербродами. Варискин с
нескрываемой жадностью схватил верхний, откусил и стал торопливо жевать. Супрунов
смотрел на него.
- Есть - ешь, а все-таки говори! - приказал он.
Варискин замялся: о чем говорить и что говорить? Но за все последнее время он так
вросся в созданный им заговор, в дела и в людей этого заговора, что привык почти воочию
видеть все, что говорил на допросах, и ему стало совсем нетрудно уходить в созданный им
мир ложных теней.
Он громко проглотил кусок и слегка потянулся через стол к Супрунову.
- На заседании Центрального Бюро "Черной руки"... Вы записывайте! - чуть ли не
приказал он и ткнул пальцем в лист бумаги. - На этом самом заседании
председательствовал Любкин, и он тогда зачитал нам инструкцию, которую получил от
заграничного центра. А потом он нам сказал, что...
- Погоди! - перебил Супрунов. - Что было в инструкции?
- Ну, как это - что? - удивился его непонятливости Варискин и чуть ли даже не обиделся.
- Известно, что: пароль для явки
...Закладка в соц.сетях
