Жанр: Электронное издание
Narokov1
...боялся того,
что "Лал-ка дура", что она "не сумеет" и "чего доброго, сваляет непростительного дурака!"
- по своей манере, думал он именно этими словами.
Но вернувшись (Евлалия Григорьевна еще не легла спать), он не стал расспрашивать, а
только все всматривался, стараясь по лицу дочери узнать что-нибудь. Но лицо было такое,
как всегда: спокойное и чистое. Кажется, оно было немного более задумчивое, но
задумчивости Григорий Михайлович не приметил... Наконец он не утерпел.
- Ну, что? - небрежно спросил он. - Был Семенов?
- Был! - совершенно ровно и спокойно ответила Евлалия Григорьевна.
- Ну, и?..
- Ничего.
- То есть, как же это, - ничего?
- Ничего... Взял работу, дал другую.
- А! И другую дал? Это хорошо. Очень хорошо. Деньги он заплатил?
- Заплатил.
- А еще что?
- Ничего. Посидел минут десять и ушел.
- Только и всего? - не удержался и не скрыл своего разочарования Григорий Михайлович.
- А что же еще? - так искренно не поняла его Евлалия Григорьевна, что даже он немного
осекся перед этой искренностью.
- Нет, я так...
Через три дня кончилась "командировка" Евлалии Григорьевны. Она взяла перевод статьи
и пошла в местпром, немного мучась тем, что ей, очевидно, надо будет пойти к Чубуку,
чтобы отдать ему перевод. Ей было неприятно все: и разговаривать с надменной
секретаршей, и сидеть в кабинете Чубука.
Когда она пришла в комнату машинисток, те встретили ее как-то странно: не то
подсмеивались над чем-то, не то были чем-то недовольны. Старшая машинистка
посмотрела на нее чересчур пытливо и совершенно бесцеремонно, словно хотела по ее
виду узнать что-то. Потом спросила каким-то необычным тоном:
- Ну? Кончили... работу?
И легкой паузой перед словом "работу" подчеркнула какой-то особенный смысл в нем.
- Кончила! - немного с трудом ответила Евлалия Григорьевна, чувствуя непонятную
настороженность в комнате.
- И что же? - совсем вызывающе спросила ее Ирочка Завьялова, та задорная и
хорошенькая, которую Чубук вызывал к себе, а потом забыл про нее. - Начальство
осталось довольно?
Она совершенно откровенно вложила нехороший смысл в свой вопрос, но Евлалия
Григорьевна не поняла этого смысла. Другая же машинистка на лету поняла его и
хихикнула.
- Я еще не отдала ему перевод! - простодушно пояснила Евлалия Григорьевна. - Надо вот
пойти и отдать, да я как-то не решаюсь.
- Чего ж не решаетесь? - покровительственно сказала старшая. - Работа есть работа, и
нечего тут - "не решаюсь"!
Евлалия Григорьевна немного растерянно провела ладонью по щеке и, вздохнув, пошла с
папкой в коридор.
- Или она большая дура, или она большая сволочь! - сказала Ирочка. - Хотела бы я
послушать, как она сейчас петь начальству будет.
- Ну-ну! - строго прикрикнула старшая. - Нечего в чужие дела нос совать!
Евлалия Григорьевна прошла к секретарше и объяснила ей, зачем пришла Та, попрежнему
холодно и высокомерно, оглядела ее с ног до головы, словно и она хотела чтото
выпытать и узнать
- Хорошо! - пренебрежительно кивнула она, закуривая папиросу и играя ярко-красными
ногтями. - Николая Захаровича еще нет. Положите работу здесь, я ее потом отдам. А если
он захочет видеть вас, я вас вызову! - почти совсем величественно добавила она и слегка
кивнула головой: идите, мол.
Евлалия Григорьевна пошла назад, облегченно радуясь тому, что ей самой не пришлось
идти в кабинет к Чубуку и разговаривать с ним. Она прошла в комнату машинисток и тихо
села.
- Что так скоро? - спросила ее старшая. - Нету еще Николая Захаровича, что ли?
- Он не приехал еще... Я секретарше отдала перевод! - очень мирно пояснила Евлалия
Григорьевна. - Вы мне дадите что-нибудь печатать, Екатерина Львовна? - деловито
спросила она.
- Груду! Пока вы там в вашей командировке были, мы тут все пальцы себе оббили, за вас
печатая.
Евлалия Григорьевна спохватилась. Ей не приходило в голову, что за то время, пока она
сидела дома, другие машинистки должны были работать больше, так как работа не
уменьшилась, а подсмены вместо нее в бюро не дали.
Она растерянно посмотрела вокруг себя и хотела сказать, что она ни в чем не виновата,
что она не просила этой командировки и не добивалась ее. Но объяснить не решилась, а
молча, с потупленными глазами, взяла из квадратной корзинки пачку бумаг.
- Сверху можно брать? - спросила она.
- Да хоть сверху, хоть снизу, хоть из середки... Все ведь перещелкать надо!
Евлалия Григорьевна села за машинку и начала, не отрываясь, печатать. Она не видела и
не слышала, как позади нее о чем-то шушукались и хихикали, поглядывая на нее быстрым
скользящим взглядом. В этом взгляде была и зависть, и недоумение, и даже легкое
возмущение: что такое нашел в ней Чубук? чем она пленила его? не нашел лучшего!
Евлалия Григорьевна весь день работала изо всех сил, стараясь напечатать как можно
больше, чтобы загладить свой прогул, в котором она не была виновата. Она так ушла в
работу, что совсем забыла про Чубука и про то, что он может вызвать ее. И когда
действительно секретарша вызвала ее, у нее упало сердце.
Чубук встретил ее очень приветливо и почти ласково, но глаза его опять заискрились
лукавинкой, словно он знал что-то приятное и веселое, о чем говорить не надо: и так
обоим понятно!
- Ну, ну! - забормотал он. - Перевод ваш мне передали, все в порядке! Но тут другое дело
есть. Я хочу вам опять командировку дать. Длительную!
- Зачем? - с искренним испугом и даже с мольбой вырвалось у Евлалии Григорьевны.
- А это уж мое дело! - весело поддразнил ее Чубук. - Это уж, как говорится, секрет
производства. А откомандировать вас я хочу в спецотдел, там для вас работа есть.
Молчать вы умеете?
- Как - молчать?
- Да вот таю закрыть рот и молчать. Спецотдел - это такая штуковина, что о нем болтать
никому ничего нельзя, это я вас со всей строгостью предупреждаю! - действительно
строго сказал он. - Что, как и почему, - никому ни слова. Понимаете? Явитесь завтра к
товарищу Волошинцу, а он уж знает, что с вами делать. Может быть, на месяц я вас туда
переведу, а может быть, и на больше. Там посмотрим. И пока вы там работать будете, так
ставка ваша будет выше. Не помню, сколько там... четыреста, кажись!
- А можно... - задыхаясь, осмелилась Евлалия Григорьевна, - можно мне... не идти туда?
- Не идти? - улыбнулся Чубук. - Ерунда! Ничего там страшного для вас не будет, вот вы
сами увидите.
- А почему... я? Можно, чтобы... не я? - нашла в себе силы сопротивляться Евлалия
Григорьевна.
- Нельзя, нельзя! - захохотал Чубук. - Именно - вы! Там ведь с французским языком
требуется, так как же не вы? Да не бойтесь вы, ерунда же! Тут ведь, знаете ли, пишется -
трамвай, а выговаривается - конка! - непонятно добавил он и подмигнул очень хитро. А
потом понизил голос и спросил таким тоном, будто между ним и Евлали-ей Григорьевной
есть какая-то тайна. - А как Семенов поживает? Здоров?
Евлалия Григорьевна вспыхнула так сильно, что даже слезы навернулись у нее на глазах.
Чубук понял ее смущение по-своему и спохватился.
- Понимаю! Понимаю! - быстро заговорил он. - Не беспокойтесь, гражданочка, все
понятно! Я ведь... Вы меня знаете? Понимать меня можете? Я ведь такой простой и
бесхитростный, меня бояться и стыдиться нечего. Я...
Он оборвал и посмотрел на часы.
- И хоть бы кто-нибудь догадался тормоз к часам приделать! - рассмеялся он. - Так бегут,
что силушки нету: не успеешь двух слов сказать, а уж четвертый час. Ну, ежели увидите
Семенова, кланяйтесь ему и скажите, что дело, дескать, в порядке. Всё!
Евлалия Григорьевна в полном смятении, не зная, что думать и что делать, вышла из
кабинета Чубука. Все новое ее всегда страшило, а особенно страшили ее новые люди, так
как они всегда казались ей недоброжелательными и полными неприязни. Спецотдел же
был ей особенно страшен. Она не знала, что делают в этом отделе, но знала, что именно
там сосредоточена вся жизнь каждого служащего, там хранятся его анкеты, там
собираются о нем характеристики, и именно туда иной раз приходят люди в форме
НКВД, которые смотрят умышленно невидящим взглядом, ни с кем не разговаривают и с
которыми все опасаются встретиться. Она знала, что входить в спецотдел без зова нельзя,
а когда кого-нибудь туда звали, то позванный сразу бледнел и начинал задыхаться. Самой
Евлалии Григорьевне ни разу не приходилось бывать в этом отделе, он помещался этажом
ниже, но иной раз она проходила мимо него и с испугом смотрела на дверь, которая вела
в него: даже дверь эта была особенная, обитая войлоком, а сверху - клеенкой. Она раз
спросила: "Зачем'" - и ей ответили: "Звукоизоляция!" Очевидно, спецотдел был таким
местом, которое настороженно не впускает к себе никого, а от себя не выпускает даже
звука.
Когда она сказала о приказе Чубука старшей машинистке, та сразу же изменилась: стала
далекой и холодной. В глазах ее мелькнула почти откровенная брезгливость. "Хороша же
ты, милая!" - можно было прочитать в этих глазах. Все в комнате заговорили какими-то
фальшивыми голосами. Евлалия Григорьевна ничего не поняла: что случилось?
Она не знала, что на работу в спецотделе допускаются только особо проверенные люди,
пользующиеся особым доверием у партийного начальства, и что все служащие этого
отдела являются секретными сотрудниками ("сексотами") НКВД, которые обязаны тайно
следить за своими товарищами по работе, выслеживать их, копаться в их прошлом,
доносить на них и даже "оформлять" данные для их ареста.
На другой день, с утра, замирая от тягостного чувства, Евлалия Григорьевна робко пришла
в спецотдел, не зная, какую работу поручат там ей. Но вышло странно и неожиданно:
Волошинец сказал ей, что сейчас работы для нее нет, что она должна идти домой, а он
вызовет ее, когда будет нужно.
- Сидите дома и ждите! Может быть, через неделю, а может быть, через месяц... Там
видно будет! - очень неопределенно сказал он.
Потом разъяснил ей, что ставка ее будет четыреста рублей и что она будет получать ее
аккуратно, хотя работать и не будет: "Это, так сказать, прогул по вине администрации!"
- Но я не понимаю, как же так? - совсем растерянно сказала Евлалия Григорьевна.
- А вам тут и понимать нечего, ваше дело маленькое! - с сухой деловитостью ответил
Волошинец. - И вот что еще.- обо всем - молчок! Слышите? Ни папе, ни маме! Почему вы
дома сидите, почему на службу не ходите, этого никто знать не должен. И в бюро вашем,
машинисткам, тоже никому ни слова. А если они, сороки, будут вас спрашивать, так вы их
за справкой ко мне присылайте, а сами ни слова не говорите. Понятно?
- Понятно... - прошептала Евлалия Григорьевна.
- Ну, идите. Всё! А в конце месяца за зарплатой приходите, это само собою.
Евлалия Григорьевна вышла, совсем сбитая с толку. Она ничего не понимала, но тайным
инстинктом чувствовала, что во всем этом что-то кроется, и кроется дурное, хотя ничего
дурного, казалось, и не было: ей увеличили ставку, и она будет свободна. Кроме того, она
чувствовала, что все это сделал Семенов. Как он мог это сделать и зачем он это сделал,
она тоже не знала, но в том, что сделал это он, она не сомневалась. Казалось, что она
должна была бы быть благодарна ему, но благодарности она не чувствовала, а чувствовала
смущение и страх.
Дома, конечно, надо было все объяснить. Евлалия Григорьевна сначала попробовала было
поискать выдуманную причину, но ничего придумать не могла и сказала правду, но
только в общих чертах: ее, мол, перевели в другой отдел, но там для нее работы покамест
нет. Софья Дмитриевна весьма простодушно обрадовалась:
- Вот и чудесно, голубенькая! Отдохнете вы, по крайней мере, сами с собою поживете.
Григорий Михайлович не поинтересовался никакими подробностями, а с удовольствием
одобрил:
- Прекрасно! - певуче сказал он. - Теперь ты сможешь сколько угодно печатать этому
твоему Се-ме-нову! Если у него есть много работы для тебя, так ты ведь сможешь до
тысячи рублей выколачивать... Прекрасно, прекрасно!
Семенов не приходил, но прислал кого-то с несколькими рукописями и с короткой
запиской: "Постарайтесь перепечатать недели в три. Пришлю еще".
- Да кто он такой, этот твой Семенов? - все допытывался Григорий Михайлович. - Где он
служит?
- Не знаю! - пожимала плечами Евлалия Григорьевна, краснея от этого "твой".
- Как же так? Живет-то он где? Хоть номер телефона надо узнать. Может быть,
понадобится что-нибудь или... или...
Жизнь пошла очень мирно, и Евлалия Григорьевна была бы даже счастлива, если бы ее не
мучила та таинственность, которую она повышенно остро чувствовала. Какие-то люди
разыгрывали какую-то игру, в которой она была пешкой. Эту пешку переставляли, куда
хотели, и безропотная пешка переходила с одной клетки доски на другую, ничего не
понимая и мучась своим непониманием.
Мучил Евлалию Григорьевну также и Григорий Михайлович. Видя, что теперь у дочери
есть деньги, он не только бесцеремонно, но даже строго и повелительно стал требовать их
у нее. Из первого же заработка она сама подарила ему сто рублей, но, вероятно, они скоро
разошлись у него, потому что он чуть ли не через неделю сказал небрежно:
- Дай мне рублей пятьдесят...
И добавил таким тоном, словно она была в чем-то виновата и он ее в чем-то обвинял:
- У меня даже на табак нет!
У него были женщины, на которых он тратился: угощения и подарки. Он очень любил при
своих посещениях быть щедрым и беззаботным барином старых времен, видя в том
"стиль". Одной из его любовниц была молодая студентка театрального института,
которую он учил "быть барышней", а другая - уже пожилая дама, лет за сорок, служившая
плановиком в кожтресте. Приходя к ним в гости на вечерок, он всегда приносил с собой
или бутылку советского шампанского, или легкую закуску к чаю, или конфеты. И всегда
раздраженно бурчал на то, что советское шампанское так же отвратительно, "как и их
ситро", от которого оно отличается только названием, что закуска "убого примитивна", а
конфеты "даже по виду не похожи на конфеты". Все это было, конечно, правдой, но тем
не менее каждый визит обходился ему рублей в двадцать - тридцать. А кроме того, ему
было нужно тратить деньги и на себя.
Евлалия Григорьевна мучительно искала выхода, но выхода не было, так как она не могла
отказывать отцу. Она со страхом пересчитывала свои деньги и с болью думала о том, что
она так мало дает Шурику. Софья Дмитриевна научила ее делать "превкусную и очень
полезную кашку": рис со сбитой сметаной, со стертыми яйцами, с сахаром и "с чемнибудь
душистым". Шурик с удовольствием ел эту кашку, а Евлалия Григорьевна, замирая
от счастья, смотрела, как он ест ее. Но кашка обходилась очень дорого, и Евлалия
Григорьевна с тоской думала о том, что "папа съедает кашку Шурика". А что делать, она
не знала.
Но прошла еще неделя, и восемнадцатого сентября все сразу изменилось.
Глава XIII
Ночью раздался сильный и властный звонок. Потом по коридору застучали чьи-то
крепкие, уверенные, непререкаемые шаги.
Когда все кругом спят и когда ночная тишина сама сдерживается, никто не ходит так.
Шаги не были нагло, умышленно или распущенно громкими: они были громкими, как
всегда. Для них не было ночи и покоя людского сна, а поэтому они не просто стучали, но
и топали. В них было что-то подавляющее и страшное.
Григорий Михайлович проснулся и испуганно сел на кровати, а Евлалия Григорьевна,
словно сразу обо всем догадавшись (а она не догадывалась ни о чем), торопливо вскочила
и, путаясь в складках, накинула на себя капот. Тотчас же в дверь властно постучали,
дернули за ручку и вошли. Их было пятеро: трое в форме НКВД и двое в штатском. Один
из них, видимо старший, спокойно и негромко сказал:
- Где у вас тут выключатель? Зажгите свет.
Евлалия Григорьевна, вся дрожа, зажгла лампочку у кровати. Один из тех, что был в
штатском, нашел глазами выключатель и зажег верхний свет. Старший огляделся и увидел
Григория Михайловича. Тот все еще сидел на кровати, теребил одеяло и бессмысленно
смотрел то на пришедших, то на Евлалию Григорьевну. Старший подошел к нему.
- Володеев? Григорий Михайлович? Григорий Михайлович не отвечал, а только смотрел
испуганно и непонимающе. Его пальцы дрожали.
- Одевайтесь! - спокойно приказал старший и протянул ему небольшой листик бумаги.
Григорий Михайлович взглянул, ничего не поняв, но увидел два слова, вписанные в
печатный текст: "обыск" и "арест". Он затрясся и еле выдавил из себя:
- Но... Но...
- Одевайтесь! - негромко, сухо и деловито еще раз приказал старший и тотчас же
повернулся к остальным.
Те уже начали обыск открыли ящики в столе, открыли шкаф, вытащили из-под кровати
корзину с бельем. Евлалия Григорьевна вспомнила, что белье было все штопаное, а
простыни даже рваные (она хотела их починить, но не успела), и покраснела. Один
подошел к кровати Шурика и заглянул.
- Ребенок... Спит! - нервно метнулась Евлалия Григорьевна.
- Ребенок нас не интересует! - вяло и даже скучно ответил тот.
Григорий Михайлович кое-как оделся и неподвижно стоял около кровати, смотря то на
одного, то на другого.
А те не спеша пересматривали вещи и очень быстро пробегали глазами по каждой бумаге,
которую находили. И отбрасывали ее в сторону.
Они делали обыск так, как будто бы он был им нужен не для того, чтобы найти чтонибудь,
а для чего-то другого, неизвестного, но властного и подавляющего. Ни в их
движениях, ни в их взглядах не было ни злого, ни враждебного, но тем не менее Евлалия
Григорьевна почти физически чувствовала зло и враждебность, которые вошли в комнату
вместе с этими пятью, наполнили собою комнату и даже воздух сделали тяжелым и
тупым. Сердце у нее колотилось в тяжелой спазме, а чувства неожиданно обострились:
привычная лампа над столом казалась невыносимо яркой, а шаги и движения
преувеличенно громкими. Даже спокойные сонные вздохи Шурика казались шумом.
В глубине ящика стола стояла какая-то маленькая деревянная коробка, запертая совсем
простым замочком. Старший взял со стола нож для разрезывания книг, просунул его под
крышку и надавил. Крохотные гвоздики сразу выскочили, и коробка раскрылась.
- Это ваше? - сухо спросил старший Григория Михайловича.
В коробке лежали порнографические открытки. Старший холодно и невыразительно
переглядел их, положил обратно и отвернулся.
- Это ваша жена? - спросил он Григория Михайловича, указывая на Евлалию
Григорьевну.
- Дочь...
- А! Дочь!
Евлалия Григорьевна почувствовала, что она страшно хочет пить. Но подойти к графину с
водой и напиться она не решалась, как будто она этим сделала бы что-то недозволенное и
сейчас невозможное. Ее охватывало странное ощущение: как будто те, которые вошли так
властно и беспощадно, которые одним своим появлением подавили и ее, и отца, и жизнь
мирной ночи, которые не боятся даже того, что их все боятся, как будто бы они были не
людьми. Это - какие-то особые существа. Они не злобствовали, не ненавидели и не
свирепствовали, они очень спокойно, привычно и даже немного вяло делали свое дело. Но
с ними пришло уничтожающее. Это не была только сила и власть, - это было
неизъяснимое: не то зло, которое противопоставляет себя добру, но какое-то иное,
неведомое дотоле, зло, которое существует вне добра и независимо от добра. Если бы эти
пятеро смотрели, как ненавидящие враги, было бы легче, потому что с врагом можно
бороться, от врага можно защищаться и врага можно умолять. Но эти пятеро не были даже
врагами. Иные существа, они пришли из иного мира, в котором все иное, чем в мире
Евлалии Григорьевны: иные мысли, иные чувства, иная воля и иные цели. И этот другой
мир был ей страшен именно тем, что он уничтожает только оттого и только потому, что
он существует. Мир иных людей, мир нечеловеческий.
Евлалия Григорьевна увидела, что ее капот спереди совсем распахнулся, а под капотом
была только рубашка, так что грудь обнажилась. И тут же увидела, что один из штатских
смотрит на ее полуобнаженную грудь. Она спохватилась и запахнула капот, но, к своему
удивлению, поняла, что в ней не вспыхнуло стыда, а только негодование и брезгливость.
Выходило непонятно для нее, выходило так, что тот не возбуждал в ней стыда. Почему?
Наконец (это было уже часов в пять утра) старший как-то боком присел за угол стола,
вынул тетрадку со сшитыми бланками, поправил в ней кусок копирки и очень тупым
карандашом стал что-то вписывать в эти бланки. Он мог бы сесть за стол прямо, как
садятся всегда, когда пишут, но он сел именно боком и именно за угол, и в этом было чтото
обозначающее, - словно он чувствовал себя на каких-то развалинах, вне обычной
обстановки, поэтому ему и нельзя сидеть обычно и писать обычно. Он вписывал в бланк
нужные слова, а сам спокойно бросал через плечо Григорию Михайловичу:
- Собирайтесь, сейчас поедем. Можете взять с собой одеяло, подушку, полотенце и мыло.
Ну, и зубную щетку тоже. Курите? Табак тоже можете взять.
- А деньги? Деньги можно? - через силу догадалась спросить Евлалия Григорьевна.
Старший немного поморщился.
- Н-ну, - нехотя согласился он, - рублей двадцать - тридцать возьмите... И ложку
захватите! - вспомнил он. - И кружку.
- А еды? Хлеб? - с большим усилием соображала Евлалия Григорьевна, в
полубеспамятстве собирая нужные вещи.
- Дайте немного! Но там ведь кормят, не бойтесь...
Он встал, одернул шинель, поправил ее под поясом и сказал Евлалии Григорьевне
спокойно и деловито, как будто говорил об обычном и нормальном:
- Справки можете навести на улице Розы Люксембург № 5, от двенадцати до четырех. Но
раньше чем через неделю не советую приходить: все равно вам раньше ничего не скажут.
Ну, пошли! - приказал он.
Григорий Михайлович, смотря тупо и покорно, надел пальто и шляпу. Потом огляделся и
пошел к двери. Старший ухмыльнулся.
- С дочкой-то не попрощаетесь? Не на один день расстаетесь.
И вот в этих-то словах, а главное, в тоне, Евлалия Григорьевна услышала то, чего раньше
не слышала и не чувствовала: зловещее и ненавидящее. В этих словах старшего отразилось
чувство: злое, но человеческое. Перед нею на минуту встал зловещий и ненавидящий
человек, но все же это был человек, а не страшное иное существо. И она рванулась вперед.
- Но ведь папа ничего не сделал! - со страстной убедительностью забормотала она,
блестя глазами. - Он ни в чем не виноват! Мы живем с ним, я служу в местпроме, а он
даже нигде не работает! - бессвязно бросала она слова, не зная, почему они должны в
чем-то убедить и что-то доказать. - У него даже и знакомых нет почти никого, и он нигде
не бывает, потому что...
Старший ухмыльнулся и сверху посмотрел на нее, ощупывая пуговицы на шинели: все ли
застегнуты? Евлалия Григорьевна поймала этот взгляд и увидела, что перед нею опять нет
человека, даже ненавидящего человека. Во взгляде было только ухмыляющееся
любопытство: "А что ты будешь дальше говорить? Как ты будешь дальше извиваться от
боли'"
И Евлалия Григорьевна оборвала себя. Вероятно, ее остановила гордость человека перед
существом иного мира. Она замолчала и сделала шаг назад. И сейчас же все вышли и,
опять очень независимо стуча сапогами, пошли по коридору. Было слышно, как за ними
захлопнулась дверь в передней и как через две-три минуты автомобили под домом
зафыркали и отъехали.
И чуть только они отъехали, как изо всех комнат выбежали жильцы. Никто из них не спал
всю ночь, а все сидели у себя в комнатах, уже одетые, готовые ко всему, и со сжатым
сердцем замирали. Гнет страха всю ночь был разлит по всей квартире, и тяжелая тень
придавила всех. Каждый, не видя ничего и не слыша ничего, сидя в своей комнате, не
только мозгом и сердцем, но даже и всей кожей, ставшей так остро чувствительной,
ощущал злое, которое шло от этих пятерых. Не так ли собака, даже не видя волка и даже
не слыша его воя, чувствует его иную, враждебную силу?
Всю ночь в квартире было придушенно, мертво и по-могильному тихо. Никто не зажигал
огня, никто не отворял дверей и никто не ходил. Все время прислушивались необычайно
обострившимся слухом, коротко и односложно шептали почти одним дыханием, нервно
курили и, замерев, ждали: бессильные и готовые ко всему. Это был почти мистический
страх перед силой, которая враждебна обычному человеку
Притихшие в испуге люди всю ночь боялись даже дышать свободно. Чего боялись они?
Каждый из них своим разумом знал, что пришли не к нему, что пришли не за ним и что
страшные пятеро даже не зайдут к нему в эту ночь. Но страх сковал всех. Угроза была не в
том, что могут арестовать, сослать и даже расстрелять, а в том, что человек отдавался не
человеку же, злому и беспощадному, а иному существу, которое не было человеком.
Угроза и страх порождались властью этого существа. Он пришел!.. Кто он? Была ночь, и
было темно. Но если бы был день, то все равно было бы темно.
И когда зафыркали отъезжавшие автомобили, у всех свалилась глыба с сердца. Очистился
ли воздух от лучей зла, пронизывавших его всю ночь, оборвалось ли злое очарование,
которое исходило от этих пятерых, но все сразу выбежали в коридор, что-то начали
говорить нервно, бессвязно и торопливо, что-то начали спрашивать друг у друга, не
дожидались ответа, ужасались, размахивая руками, но, в то же время, все чувствовали себя
облегченно и до легкомысленности радостно: прошло!
И, не сговариваясь, почти побежали в комнату Евлалии Григорьевны. Не постучали, не
спросили, можно ли войти, а вошли так, как входят в комнату, в которой лежит покойник
в гробу: гроб разрешает входить даже незнакомым. Немного затаили дыхание, невольно
наморщили лбы, старались ступать как можно тише... И каждый вдруг почувствовал, что
Евлалия Григорьевна стала всем близка, дорога, почти любима и что ей обязательнообязательно
надо помочь, чем только можно помочь, даже если и нельзя ничем помочь
ей.
Терпугов, начальник следственного отдела, сидел перед столом Любкина и изо всех сил
сдерживал себя. Он понимал, что перед ним открывается черная пропасть, но еще не знал,
свалится он в нее или сможет удержаться у края. Он старался быть спокойным и
выдержанным, сидел прямо, отвечал коротко и толково, с полувоенной манерой. Но
только очень большим напряжением воли он мог держать себя. Его мысли не
складывались (не успевали складываться) в законченные фразы, а
...Закладка в соц.сетях
