Жанр: Электронное издание
Narokov1
...с места. Если бы Яхонтов был
наблюдательнее и тоньше, он заметил бы в движении Супрунова деланность и
нарочитость: уж слишком как бы "между прочим" поднялся он.
- Надоело сидеть! - засмеялся он и слегка вытянулся. - Целый день сидишь, сидишь, как
ворона на суку! Тело движений хочет, а я все сижу. Я ведь бег люблю и прыжки, а зимой -
лыжи... Ты любишь? Спортом занимаешься?
- Я в футбольной команде был! - чувствуя удовольствие от этого дружеского разговора,
ответил Яхонтов.
-О!
Супрунов вышел из-за стола и прошелся раза два по комнате. Потом остановился у окна и
открыл его. Окно выходило в сад.
Управление помещалось в здании бывшего института благородных девиц: старый,
громадный дом, построенный еще до Крымской войны. Когда им в 1926 году завладело
ГПУ, его начали перестраивать и с тех пор беспрестанно что-то переделывали,
перегораживали и приспосабливали для новых нужд. Но сада не трогали и даже не
прочищали никогда. И сад заглох, задичал, стал угрюмым и неприветливым, но в то же
время чудесным своей заброшенностью и запущенностью. Сейчас, осенью, кой-где уже
полуголые деревья стояли на золотом ковре опавших листьев, еще не прибитых и не
запачканных осенними дождями, и густо пошевеливали обнажающимися ветками.
Запыленные, осиротевшие кусты сирени, жимолости и жасмина тянулись к невысокому
каменному забору и, загибаясь вдоль него, уходили куда-то дальше, в глубь сада. Чистое
небо было уже бледновато, словно и оно увядало, как деревья, и от его побледневшей
синевы лилась на землю тихая грусть. Солнца не было видно, оно было сзади, за домом,
но его осенне-золотые лучи, казалось, наполняли весь воздух ровным, спокойным светом.
В саду было тихо, не по-городскому тихо, и даже было слышно, как ворошилась и
попискивала на ближайшем дереве какая-то пичужка.
Если бы Супрунов и Яхонтов почувствовали, что только несколько шагов и только
кирпичная стена отделяют грустные деревья, слегка вспотевшую землю, освещенный
солнцем воздух и попискивающую пичужку от всего того, что находится здесь, в доме,
они закричали бы и завопили, потрясенные немыслимым, химерическим контрастом. Но
для них не было ни тишины сада, ни бесшумно падающих багряных листьев, ни темных
теней между уходившими вглубь деревьями. Они не видели их, и только поэтому они
могли быть теми, кем они были.
Супрунов перегнулся через подоконник (комната была невысоко, над полуподвалом),
заглянул вниз и зачем-то пробежал глазами по кустам сирени, которые шли вдоль забора.
- Осень, - совершенно безразличным тоном сказал он, - а слякоти еще нет. Впрочем...
Он присел на подоконник, лицом к комнате, и очень остро глянул на Яхонтова. Тот
смотрел в сторону.
- Осень осенью, слякоть слякотью, разговоры разговорами, а дело-то ведь делом! -
переменил тон Супрунов. - Ты револьвер с собой взял, как я говорил?
- Взял.
- Дело! И не расставайся с ним... С тобой он?
- Со мной.
- Покажи-ка... Годится?
Яхонтов встал с места и подошел к окну, на ходу доставая из кармана револьвер. Супрунов
понимающе осмотрел.
- Сойдет! - сказал он, держа револьвер в левой руке. - На большую дистанцию стрелять
ведь все равно не придется. Но мой лучше! - добавил он, доставая из кармана брюк свой
револьвер. - А может быть, он и хуже, да только привык я к нему. Каждый день, как
правило, упражняюсь, а потому и стреляю, надо тебе знать, совсем ладно: и быстро и
метко. Ты хорошо стреляешь? Левой рукой умеешь?
- Левой?
- Да, вот так...
Все остальное произошло чрезвычайно быстро: в две или в три секунды. Супрунов, держа
револьвер Яхонтова в левой руке, вдруг выстрелил из него вбок, в сторону своего
письменного стола, и почти сейчас же, не дав Яхонтову даже вздрогнуть, быстро,
уверенно и четко поднял правую руку со своим револьвером и выстрелил Яхонтову в глаз.
Яхонтов тут же упал, а Супрунов удивительно цепко охватил взглядом его упавшую
фигуру, что-то мигом оценил в ней и, быстро нагнувшись, подкинул на пол к его правой
руке его револьвер. Потом (в ту же секунду) легко и ловко перепрыгнул через тело,
бросился к двери и распахнул ее.
- Сюда! - резко и повелительно крикнул он.
Караульный, который привел Яхонтова и который сидел в коридоре у окна, вскочил с
места еще при звуке выстрелов и сразу же метушливо и бестолково кинулся к Суп-рунову
на его крик. И из другой двери кто-то выскочил, а за ним еще кто-то.
- Вот гад! - немного задыхаясь от негодования, крикнул Супрунов, ни к кому не
обращаясь. - Выстрелил в меня и через окно бежать хотел!
Он повернулся и пошел в свой кабинет. С разных сторон прибежало еще несколько
человек и, нервно наталкиваясь друг на друга, пошли за Супруновым, заранее вытягивая
головы, чтобы поскорее увидать. Караульный, думая, что на нем лежит какая-то особая,
отличающая его обязанность, сделал неестественно серьезное, нахмуренное лицо и, что
есть силы сжав пальцами револьвер, вошел с видом полной готовности и даже некоторой
самоотверженности.
Яхонтов лежал на полу, слегка подвернув под себя левую руку и широко откинув правую.
Кровь несильной струёй вытекала из глаза и текла по щеке.
Супрунов вошел, остро посмотрел на убитого и перевел дыхание.
- А ну, гляньте: жив или нет?
- Доктора позвать?
- Позови... мигом!
Двое наклонились к Яхонтову и стали осматривать его, неумело и даже недоуменно
ощупывая.
- На диван положить, что ли? - нерешительно предложив один из них.
- Правильно! Кладите! - распорядился Супрунов. Но чуть только эти двое приподняли
тело и сами повернулись к дивану, он словно бы раздумал. - Нет, не ладо! - приказал он. -
Кладите на пол, а то еще весь диван кровью попачкаете.
Тело положили опять на пол. Супрунов искоса, но очень метко глянул: первоначальной
позы, в которой лежало тело после убийства, уже нельзя было установить.
- Выходит, что убит! - словно чем-то недовольный, пробурчал он. - Он в меня вон оттуда
выстрелил, а я...
Но он сразу же осекся и не сказал, откуда стрелял, а повернулся в сторону своего стола и
неопределенно поискал глазами по стене.
- Где ж тут его пуля попала? - спросил он сам себя. - А ну, кто найдет? Она вот где-то тут
должна быть...
Пулю нашли почти сразу: она пролетела над столом и ударилась в стенку недалеко от
кресла Супрунова, на высоте груди стоящего человека.
- Он было бросился к окошку, - счел нужным пояснить Супрунов, хорошо притворяясь
слегка взволнованным, - а я вскочил и сразу же за карман. Выхватил револьвер, а он,
вероятно, угадал, что уж не успеет через окно перескочить, повернулся и выстрелил. И я в
ту же секунду - бах! Только вот он промахнулся, а я - нет...
Вошло еще несколько человек со слегка встревоженным и настороженным видом.
Супрунов достал папиросу и закурил.
- Значит, здорово был парень влопавшись! - немного угодливо сказал кто-то, посматривая
на Супрунова: услыхал ли?
- Не без того! - подтвердил другой.
- Ну ладно! Лишнего не болтать! - коротко приказал Супрунов.
Вошли караульный и доктор: в белом халате, с дежурства. Он, ни о чем не расспрашивая
(главное ему уже успел рассказать по дороге караульный), опустился на колени перед
Яхонтовым, натянул ему и без того открытое веко уцелевшего глаза, ковырнул пальцем
рану и всмотрелся обдумывающим взглядом. Потом расстегнул Яхонтову жилет и рубашку
и приложил стетоскоп к сердцу. Несколько секунд послушал, потом зачем-то согнул в
локте правую руку Яхонтова, выпустил ее и решительно встал с колен.
- Наповал! - негромко, но совершенно уверенно сказал он.
- Та-ак! - протянул Супрунов. - Начальнику доложу я сам, а вы скажите, - неопределенно
распорядился он, ни к кому не обращаясь, - чтобы вынесли его.
Когда все вышли, Супрунов, очень искренно не видя тела Яхонтова, сразу осунулся и так
опустился в кресле, словно ни один мускул не держал его. Он закрыл глаза.
Это была реакция. Яхонтов провел в его кабинете не больше четырех-пяти минут, но эти
минуты все время требовали от Супрунова большого и ответственного напряжения во
всем: от тона голоса до меткости выстрела. Раньше такое напряжение давалось Супрунову
легко, но в последнее время (год и даже больше) после напряжения его всегда охватывала
слабость. И кроме того (это было еще хуже), вместе с мускулами ослабевала голова: мозг
терял четкость, становился вялым и малоподвижным.
Прошло минут десять. Супрунов открыл глаза, пошевелил плечами, распрямляя их,
разгладил ладонями лицо, сильно потерев щеки, и встал с места. Хмуро посмотрел на
труп Яхонтова и как-то пренебрежительно дернул плечом. Потом взял трубку с телефона,
набрал номер Елены Дмитриевны и вызвал Любкина.
Любкин приехал в управление, выслушал доклад Супрунова нахмурившись, все время чтото
соображая и представляя себе то, что произошло. Когда Супрунов кончил, он не сказал
ни слова, а долго еще продолжал соображать и взвешивать. Наконец он, очевидно,
прощупал все узлы и звенья, остался доволен, с одобрением посмотрел на Супрунова и
даже подмигнул ему:
- Комар носа не подточит, а?
- Надо полагать, что не подточит! - довольный собой, но все же как-то холодно ответил
Супрунов и погладил свой безукоризненно выбритый подбородок
Любкин невольно залюбовался им: такой он был крепкий, ладный, подобранный. Но в
холоде его тона он почувствовал упрек себе ("Ты вот у своей бабы сидел, а я туг черную
работу должен был делать!") и считал, что этот упрек заслужен.
- Ну, а Варискин? - и увильнул он и вспомнил с озабоченной деловитостью.
Супрунов ответил по-готовому, по уже обдуманному.
- Варискина я иначе ликвидну, но только не сейчас: нельзя раз за разом, заподозрить
смогут. У наших ребят нюх иногда чертовский бывает, не понимаешь даже, откуда они и
берут... Варискин пусть еще посидит да ко мне попривыкнет! А дурака свалять я ему не
дам, об этом ты не беспокойся.
- А если его кто-нибудь из других следователей к себе вызовет? По смежному делу, а?
- А я еще вчера распорядился, чтобы его никто не трогал!
Глава XXIV
Когда Супрунов ушел, Любкин сначала долго сидел и думал. Потом встал с места и начал
ходить по своему большому кабинету. И ходить и думать было приятно. Постепенно его
стал охватывать знакомый ему прилив служебной энергии. Он вызвал к себе начальника
административного отдела, потребовал у него отчет по делам, долго говорил с
комендантом, а потом достал "дело" троцкистов и стал в него вчитываться. Еще вчера
вечером это дело никак не давалось ему, а сейчас он без труда нашел в нем нужный
"кончик", на который легко было намотать все остальные концы. Он с удовлетворением
крякнул и стал быстро, размашисто набрасывать на листе бумаги план следствия. Потом
достал другую папку и прочитал обвинительное заключение по одному из законченных
дел. Отметил на полях свои условные знаки: получалось пять смертных приговоров и
семнадцать ссылок на разные сроки. Он слегка задумался: "Пять? Не мало? Как бы в
Москве дураки не сказали, что я сам слаб!"
И вдруг почувствовал какое-то нетерпеливое желание Сразу догадался, набрал номер и
стал ждать.
- Алло! - услышал он.
- Что делаешь? - ласково спросил он.
- Ничего! - слышно было, как улыбнулась Елена Дмитриевна. - Я ведь всегда делаю
"ничего"...
- Неужто?
- А что же мне делать? Читать надоело, в театр не хочу... Приедешь?
Любкин заколебался. Приехать ему очень хотелось, но он никогда не позволял себе ни
"малодушества", ни "баловства".
- Завтра разве... - с сожалением сказал он. - Ну, спи!
- Рано еще, - засмеялась Елена Дмитриевна. - Только девятый час еще!..
- Ну, сходи куда-нибудь проветриться!
- Куда?
- Мало ли...
- Нет уж! Где уж! Куда уж! - вздохнула Елена Дмитриевна. - Так не приедешь?
- Не могу! Завтра разве...
- Ну, и ладно! Не люблю! - капризно бросила Елена Дмитриевна и положила трубку.
Контакт прервался, в трубке тихо загудело, и раздались чьи-то далекие неясные голоса.
Любкин несколько секунд подождал, словно ему было досадно расставаться с трубкой, но
положил ее на аппарат и опять занялся делом.
Но наутро он не утерпел и съездил "на часок". А потом, в тот же день, вечером ("На часок
же!"), съездил опять. И начал ездить каждый день.
Раньше, когда он приезжал, он входил торопливо, озабоченно, как за делом, не говорил
почти ничего и даже не смотрел. Но теперь он стал бывать по-иному: приехав, садился на
диван, чувствовал себя легко и начинал разговор. Говорил случайно и слушал случайное
же, но ему было интересно и слушать и говорить. Елена Дмитриевна подсаживалась к
нему, он обнимал ее за плечи и с удовольствием чувствовал, что она - тут, с ним. И
обязательно спрашивал:
- Так любишь?
- Люблю! - очень послушно говорила ему это слово Елена Дмитриевна.
Он гладил ее по рукам, плечам и груди, целовал эти плечи, руки и грудь и дивился: какие
они у нее красивые! Он и раньше знал, что они красивые, но раньше он знал это иначе, и
красивые они были тоже иначе. Он осторожно, кончиком пальцев, обводил контуры плеч,
а внутри у него начинало дрожать от умиленной радости. И он уезжал, даже не заходя с
нею в спальню.
Прошла неделя. Однажды Любкин, заехав к Елене Дмитриевне, увидел на диване книгу.
Машинально он взял ее и раскрыл. Это был румыно-русский словарь. Он очень
простодушно удивился.
- На черта тебе эта чепуха?
- Это... Это... Ах, у меня так много чепухи!
Казалось бы, что нет ничего ни в том, что у Елены Дмитриевны лежит румыно-русский
словарь, ни в том, что она ответила неопределенно, словно увернулась от ответа. Но
вместе с тем было что-то вороватое, скользящее, прячущееся. Любкину показалось даже,
что Елена Дмитриевна сделала было движение, чтобы выхватить у него эту книгу, но
только сразу же удержалась. И в тоне ее ответа было тоже что-то такое, что бывает у
человека, который попадается на чем-то нехорошем и зазорном. Любкин ничего не
сказал, ни о чем не спросил, но внутри у него что-то зашевелилось: сомнение или, вернее
сказать, подозрение. Он просидел недолго, говорил мало, а если и говорил, то скупо и
холодновато, и поскорее уехал. И, конечно, он не видел, как Елена Дмитриевна после его
ухода со злостью схватила словарь и швырнула его так, как будто он был в чем-то виноват.
Лицо у нее перекосилось, и она на минуту задумалась: взвешивала и соображала. А потом
выругалась про себя нехорошим, заборным ругательством.
Любкин ехал в автомобиле в управление и хмурился. Заноза сидела в нем и покалывала,
но он не сознавался себе ни в чем, хотя занозу и чувствовал. А потом вдруг схватился за
мысль, которая ложно объясняла эту занозу и отводила его совсем в сторону. "Варискин! -
вспомнил он. - Это он, черт его дери, беспокоит меня! Кончать бы пора!"
Приехав, он сразу вызвал к себе Супрунова и нахрапом спросил его про Варискина.
Супрунов холодно посмотрел, ничуть не удивился вопросу и коротко ответил:
- Вероятно, завтра...
Всю истекшую неделю Супрунов про Варискина не забывал. Каждый день (иногда даже
по два раза в день) он вызывал его к себе: никакого допроса не снимал, почти ни о чем с
ним не говорил, а усаживал его за отдельный стол, заказывал ему в буфете чай и какуюнибудь
еду и угощал его. Варискин начал привыкать к таким вызовам и настолько уж
освоился, что несколько раз назвал Супрунова "товарищ". Тот не только не оборвал его,
но даже и не обратил внимания на это привычное словечко. Тогда Варискин осмелел и
перешел на партийное "ты": Супрунов и на "ты" не реагировал. Варискин приободрился и
понял, что испытание на "десятитысячника" он выдержал.
Двадцать второго сентября вечером Супрунов заглянул в буфет и оглянул стойку.
- Котлеты да колбаса! - недовольно упрекнул он буфетчицу. - Поострее нет ли чего?
- Селедки есть.
- А ну их!
- Рыба маринованная...
- Это из банки из консервной, что ли? Хоть бы сами потрудились да замариновали, все бы
повкуснее было. Вдруг он догадался.
- Капуста кислая есть?
- Есть.
- Поджарьте-ка с салом и с колбасой. На манер бигу-са! Только луку побольше положите
и поперчите покрепче: люблю! Слышите? Покруче, а то я вам ее на голову вывалю.
Через полчаса та же Лида принесла поднос и, выставив вперед грудь, ушла, нагло
скользнув глазами по Супруно-ву. И чуть только она вышла, Супрунов подошел к тарелке
и критически попробовал капусту. Вероятно, он одобрил ее. Тогда, не оглядываясь и не
торопясь, а уверенно и спокойно делая свое дело, он вынул из бумажника маленькую
ампулу, отломил ее кончик, вылил в тарелку то, что было в ампуле, а пустую ампулу и
обломанный кончик спрятал обратно в бумажник. Потом сел и вызвал Варискина.
Варискин вошел, слегка напуская на себя важность, поздоровался за руку (он уж начал так
здороваться) и сел на свое место.
- Ешь, коли голоден! - кивнул ему Супрунов, не поднимая глаз от бумаг. - Только оно уж
простыло, кажись...
- Не то, чтоб очень уж голоден, но... - словно уступая и соглашаясь, ответил Варискин.
Он стал не спеша есть. Супрунов читал бумаги и делал в них отметки толстым
карандашом, время от времени взглядывая на Варискина: как тот ест? Только это одно и
интересовало его исключительно деловым, хотя и настороженным интересом.
Когда он увидел, что Варискин кончил есть и даже подобрал вилкой последние остатки
капусты, Супрунов, как всегда, спросил его:
- Сыт?
- Ничего, спасибо.
- Ну, и ладно.
Он хотел уж надавить кнопку звонка, чтобы вызвать караульного и отправить Варискина
назад в камеру, но вдруг задержал руку.
- Так у Супрунова, говоришь, двух пальцев на руке нету? - словно бы поддразнивая,
спросил он.
- Нету! Как раз двух! - с тупой солидностью подтвердил Варискин.
- Ты его часто видал?
- Не так, чтобы очень уж часто, но в личность его хорошо знаю.
- А он вот говорит, будто никогда тебя и в глаза не видал, и, какой ты есть, он не знает.
- Брешет, сука!
- Я тебя на очную ставку с ним поставлю. Припрешь? Не дашь отвертеться? Смотри, не
подгадь! Человек он крепкий!
- Это так, крепкий! - согласился Варискин и, выпятив вперед нижнюю губу, с
самодовольством добавил: - Да и я-то ведь не тараканья моща!
Супрунов поднял голову и с проникновенным интересом посмотрел на него. И ему, как
раньше Любкину, показалось до жути странной та уверенность, с какой Ва-рискин
говорил про несуществующего Супрунова. "Да ведь его сейчас хоть к Жорке посылай, а он
все будет верить, что знает Супрунова и что Супрунов в их организации был, хоть никакой
организации и нет совсем!"
Он все смотрел на Варискина, а тот не понимал, почему Супрунов смотрит на него, и стал
нелепо улыбаться. И Супрунов понял, что он ненавидит Варискина, а за что он его
ненавидит, он себя не спрашивал. Тяжелая злоба стала охватывать сердце.
- Ну, иди уж к себе! - грубо приказал он. - Мне тут надо делами заняться, а не разговоры
разговаривать!
- Пойду, коли так... - не сказал, а согласился Варискин и очень независимо встал со
стула.
Весь остаток вечера и часть ночи (часов до четырех) Супрунов проработал очень
напряженно, с удовольствием наблюдая, что "голова варит хорошо", то есть четко и
послушно. В ночной работе он никогда не позволял себе ни крепкого чая, ни кофе, не
говоря уж про вино. Даже старался курить меньше: курил по расписанию - одну папиросу
в час.
С утра в управлении его немного нетерпеливо ждали, и чуть только он уселся в кресло,
как комендант ему доложил о ночном происшествии: арестованный Варискин ("одиночка
№ 11") ночью скоропостижно умер во сне.
- Разрыв сердца, надо полагать! - пожал плечами комендант. - Никто и не видел, как он
умер. Лег спать, как обыкновенно, а утром не встает. Его окликнули, а он уж холодный.
Супрунов сделал вид, что с минуту обдумывает.
- Ну и шут с ним! - решил он. - Не заводить же дела! Составь акт, а доктор пусть
осмотрит и даст какое-нибудь заключение. Какое хочет!
- Слушаю!
- Рапорт подашь мне, а начальнику доложу я сам.
- Слушаю!
Узнав от Супрунова о скоропостижной смерти Варискина, Любкин не стал
расспрашивать, а поинтересовался только официальной стороной дела. Она была
безукоризненна. Тогда Любкин подавил в себе что-то и подмигнул Супрунову.
- Стало быть, все концы в воду?
- В воду! - спокойно и уверенно подтвердил Супрунов.
Любкин отворил несгораемый шкаф, порылся в нем и отыскал протокол с тем
показанием, которое Варискин дал Яхонтову.
- Ну, что ж, Павлуша! - хитро улыбнулся он. - Спалим его, что ли?
- Не в музей же революции отдавать! Но только... - искренно расхохотался Супрунов. -
Но только ведь и спалить его негде: центральное отопление! Но в котельную же нам идти
с этим!
- О! - вцепился в него глазами Любкин и почему-то разозлился: не на центральное
отопление, конечно, не на Супрунова и не на протокол, а на что-то внутреннее, неясное.
Но он сдержал себя и коротко буркнул: - Так идем на балкон, коли так!
Они вышли на балкон. Супрунов чиркнул спичкой и поджег лист бумаги. Оба пристально
проследили, как сгорел он. Потом Супрунов сгреб ногой остатки пепла и спихнул их через
железную решетку балкона. Более крупные из них полетели черными бабочками, вяло и
не спеша колыхаясь на ветру.
Конец первой части
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Конец ночи, то есть первые часы после ареста Григория Михайловича, был для Евлалии
Григорьевны бессвязным и оборванным: металось что-то случайное в мыслях, тоскливо
схватывала за сердце боль, и беспорядочно говорили ей непонятные слова те люди,
которые наполняли комнату и все не уходили. Кажется, ей что-то советовали и чему-то ее
учили: "Надо сходить вот туда-то" или - "хорошо бы попросить вот такого-то". Софья
Дмитриевна заботливо принесла стакан чая и, неотвязно ходя за нею следом, все
требовала, чтобы Евлалия Григорьевна этот чай выпила. При этом вид ее был
настороженный, как будто она боялась за Евлалию Григорьевну и каждую секунду была
готова поддержать ее, если та пошатнется. Евлалия Григорьевна послушно хваталась за
стакан, делала один или два глотка, но тотчас же ставила стакан на стол и с
непонимающими, пустыми глазами начинала судорожно и бестолково хвататься за
разбросанные вещи, пытаясь прибрать их. Но прибрать никак не могла, а все только
перекладывала их с места на место.
- Да уж оставьте, оставьте! - вырывала вещи из ее беспомощных рук Софья Дмитриевна. -
Потом уж вместе приберем.
Когда настало утро, соседи разошлись, потому что почувствовалось: то, что было ночью,
было "вчера", а сейчас наступило уже "сегодня", в котором вчерашнее не реальность, а
воспоминание. В комнате с Евлалией Григорьевной осталась только Софья Дмитриевна.
Обе начали наводить порядок (Евлалия Григорьевна кое-как справилась с собой), причем
изо всех сил старались казаться спокойными, как будто своим спокойным видом они
хотели убедить друг друга (и самих себя!) в том, что "все это только какое-то
недоразумение", что оно, "конечно, скоро выяснится", и что "ничего страшного нет".
Евлалия Григорьевна не могла отделаться от странного ощущения. Сначала ей казалось,
будто это ощущение похоже на то, с каким возвращаются домой после похорон близкого
человека: чувство боли, утраты и одиночества. Но потом ей стало казаться, что сейчас ее
ощущение совсем иное, хотя чувство утраты и одиночества было. Но, кроме этого чувства,
было и другое. Это другое не выражалось словами и было даже неопределимо: это было
почти физическое ощущение той силы, которая пришла, отняла и задавила. Возможно, что
эта сила ощущалась и раньше, ощущалась всегда, но сейчас, в эту ночь, она подошла
совсем близко, дохнула прямо в душу и заглянула прямо в глаза, а потом пошла дальше,
ничуть не мучась и не тревожась тем, что она уничтожила жизнь своим дыханием и
взглядом.
- Вы, голубенькая, поскорей об этом Семенову скажите! - тихо, но очень уверенно
сказала Софья Дмитриевна. - Может быть, он и сможет помочь вам... Кто ж его знает!
- А? - немного очнулась Евлалия Григорьевна и провела ладонью по виску и по щеке. -
Семенову? Ах, да... Конечно! Но... где же он? Я ведь не знаю!
- Я так думаю, что он сможет помочь. У него там, в НКВД этом самом, и знакомые и
друзья, верно, есть... Пусть похлопочет, нельзя же вашего Григория Михайловича без
помощи оставлять!
- Конечно, нельзя! Никак нельзя! Но... Но я не знаю, где можно найти Семенова. Я ведь и
адреса его не знаю и... ничего не знаю!
- Узнать надо. Человек не иголка. А человек он, так надо полагать, видный: его должны
знать.
- У кого же узнать? Может быть, Чубук знает? - соображала и догадывалась Евлалия
Григорьевна. Но, вспомнив о Чубуке, она вся сжалась: ей было нестерпимо идти к Чубуку
и просить его, чтобы тот помог ей разыскать Семенова.
- Да хотя бы и Чубук этот самый. Вот приведите себя в порядок, да и ступайте к нему с
Богом! Девятый час уже.
Евлалия Григорьевна понимала, что только через Чубука она может найти Семенова, но
идти к Чубуку она не хотела изо всех сил. Пересиливая себя, она оделась, жалобно
посмотрела на Софью Дмитриевну и пошла. Секретарша встретила ее совсем уж не так
надменно, как встречала раньше: даже что-то угодливое было и в ее голосе и в том, как
она сейчас же пошла к Чубуку доложить о приходе Евлалии Григорьевны.
Чубук принял ее тотчас же: он не хотел быть невнимательным к любовнице Семенова, о
которой тот так настойчиво и откровенно заботится. И принял ее на этот раз совсем уж не
так игриво и шутливо, как принимал раньше, а с предупредительностью: неуклюжей и
неумелой, но все же явной и даже подчеркнутой.
- Ну-с, как дела? - приветливо спросил он, опираясь ладонями в коленки и слегка
покачиваясь взад и вперед.
- Очень не... нехорошо! - волнуясь, ответила Евлалия Григорьевна. - У меня сегодня... То
есть ночью... Моего папу арестовали! - с большим усилием, но решительно, сказала она и
подняла глаза.
"Это ужасно, не правда ли? - спросила она взглядом. - Но ведь я же не виновата, я же ведь
ни в чем не виновата!"
- Папу? - крякнул Чубук. - Отца вашего, стало быть?
- Да... Отца...
- Гм! - Чубук сразу нахмурился. - Отца... Да ведь и муж ваш, кажись, тоже арестован?
- Да... Муж тоже...
Чубук еще больше нахмурился, и лицо его стало неприветливым и отдаленным. Он словно
бы замкнулся или отгородился.
- Та-ак! - протянул он. - Ну, а я что ж? - холодно спросил он и посмотрел куда-то в
сторону.
- Вы... Я хотела просить вас... Как мне дать знать об этом Павлу Петрови
...Закладка в соц.сетях
