Жанр: Электронное издание
Narokov1
..., опять же насчет вредительства на военных номерных
заводах и... и... того! насчет шпионажа тоже: где какие гарнизоны стоят, с каким, значит,
вооружением, и... вообще!
Он уже не раз говорил нечто подобное Яхонтову, а поэтому проговорил все это хоть и
бестолково, но довольно уверенно, глядя Супрунову прямо в глаза. И при этом успевал
жевать бутерброд и глотать чай.
- Ты сам на этом заседании был? - спросил Супрунов. - Сам слышал?
- А как же! - для полной убедительности сделал большие глаза Варискин. - Не был бы, не
говорил бы!.. А потом вызвал меня к себе этот самый Любкин, и...
- Куда вызвал? На дом?
- А шут его знает! На Канатчиковую улицу я тогда, кажись, ходил! Может, он и жил там, а
может, это только так... для виду!
- Ну?
- Ну, и дал мне список. Зашифрованный, конечно. А в том списке все было обозначено: в
каком городе кто в верхушке состоит и кто из НКВД в заговор вовлечен. Все было
обозначено!
- Где ж этот список?
Варискин немного поперхнулся: об этом он не успел подумать.
- А он его у меня потом назад взял! - догадался он.
- Стало быть, ты Любкина хорошо знаешь? - спросил Супрунов.
Варискин не мог ответить с полным ртом, а только энергично закивал головой: знаю,
дескать, хорошо знаю! Любкин (с каменным лицом) тихо обошел вокруг стола и встал
рядом с Супруновым, прямо против Варискина, неотрывно смотрел на него.
- Когда это было? - совершенно пустым голосом спросил он, пристально вглядываясь в
Варискина.
Варискин поднял на него глаза, с усилием проглотил то, что было во рту, торопливо
хлебнул глоток чаю и уверенно ответил с полной готовностью:
- Числа я точно не помню, а зимой, примерно...
- Ах, зимой! - странным тоном протянул Любкин. - А Супрунов?
- Что Супрунов-то? - не понял Варискин.
- Откуда ты знаешь, что он тоже в вашей организации состоял?
- Так он же вместе со мной в одном секторе работал! Сектор внутренней связи назывался!
- удивляясь тому, что они даже этого не знают, горячо сказал Варискин.
- Так зимой, говоришь? - спросил Любкин. Варискин опять замотал головой, прожевывая
кусок зимой, зимой!
- А может быть, ты ошибаешься? - немного странным тоном, словно подсказывая ему,
сказал Любкин, кладя руку на плечо Супрунова и слегка пожимая ею: не мешай, дескать.
- Почему это ошибаюсь? - недовольно и даже сердито спросил Варискин.
- Да ведь Любкина и Супрунова зимой здесь совсем еще и не было. Они ведь сюда совсем
недавно приехали.
- Да как же это так, что не было? - совершенно серьезно обиделся Варискин. - Как это
так, совсем не было, коли они были! Я ж вам говорю, что вот на собрании присутствовали
и... и меня потом к себе вызывали, а потом этот самый список мне дали. Это все по
шифрованным протоколам можно доказать, у Владыкина протоколы эти.
- Да они-то зимой не то в Сибири, не то в Монголии были.
Варискин хитро прищурился: и простаки же вы, как погляжу на вас! Он даже улыбнулся
наивности вопроса.
- Они, может, и в Сибири были, а сюда, когда им надо было, нарочно приезжали! -
наставительно пояснил он. - Далеко ли та Сибирь? На самолете - раз и готово! Сделают
здесь, что им надо, и - назад. Долго ли?
- Любкин тогда тоже с бородой был, как сейчас, или бритым ходил? - спросил Супрунов,
поддерживая игру Любкина.
- С бородой! - убежденно подтвердил Варискин. - Я ему говорю: "Зачем бороду носишь?"
- а он - "В Сибири, говорит, холодно!" На купца он похож, с бородой-то...
- А Супрунов? - спросил Любкин, впиваясь в него глазами.
- Без бороды! - солидным басом ответил Варискин, уже видя в своем воображении и
бородатого Любкина и безбородого Супрунова. - Мужчина видный! - с удовольствием
добавил он, вглядываясь в свое воображение. - Немного рябоват малость! - неожиданно
для самого себя добавил он.
- И без двух пальцев на правой руке? - подсказал Любкин.
- И без двух пальцев на правой руке! - с удовольствием подтвердил Варискин: вот ведь
как оно все хорошо сходится у нас. И, безо всякого напряжения, он свободно увидел
правую руку воображаемого Супрунова: как раз двух пальцев не хватает, указательного и
среднего.
И он опять схватился за бутерброд и за простывший чай.
- Проголодался, что ли? - сочувственно спросил Супрунов. - Ешь, не стесняйся. А
вечером я тебя опять вызову, так поужинаешь! - пообещал он. - Об остальном вечером
мне расскажешь, а сейчас иди к себе. Погано там у тебя? - сочувственно поинтересовался
он.
- Да нет, ничего! - не захотел жаловаться Варискин: в жалобе он видел как бы осуждение,
а он никак не мог ничего осуждать. - Вот только есть дают маловато! - не утерпел он, но
все же сказал не "мало", а "маловато".
- Это можно исправить. Это мы в два счета для тебя исправим! - пообещал Супрунов. -
Ты ведь в одиночке?
- В одиночке...
- Оно и лучше: бузы меньше. В общих-то камерах дряни всякой много.
- Там дряни много! - подтвердил Варискин, с удовольствием понимая, что его этой
дрянью не считают.
Супрунов отослал его. Когда Варискин вышел, Супрунов поворотился к Любкину. "Ну,
что?" - хотел спросить он, но остановился, чем-то пораженный в выражении лица и,
особенно, глаз Любкина.
- Видел? Видел? Видел? - нервно, несколько раз подряд спросил Любкин.
- Что видел-то? - очень недовольно и даже сердито огрызнулся Супрунов.
- Верит! Понимаешь ты? Сам всему верит! И бороде, и двум пальцам! До чего дошел:
верит!
Супрунов нахмурился и передернул на себе туго затянутый пояс.
- Ну, и черт с ним! - зло сказал он. - Верит, и - пускай! Тебе-то что? Не один ведь
Варискин в свою выдумку верит, все верят!
- Все? - приковался к нему глазами Любкин. - Все? Все сами придумают, и все сами
верят? Все?
- К этому идет.
- Да не идет, а ведет! - несдержанно вырвалось у Любкина. - Ведут! Мы ведем! Мы! К
ненастоящему ведем! А ты? - с вызовом бросил он Супрунову. - Ты, Павел? Ты-то веришь
в то, что ты выдумал?
- Я? - нехорошо скривился Супрунов. - Я ничему, Ефрем, не верю, потому что ничего мне
не надо из того, что люди придумывают, чтоб в свое придуманное потом верить. Ничего!
А вот ты...
-Что?
- Ой, Ефрем, Ефрем! - многозначительно покачал головой Супрунов, с неодобрением
прикрывая веками глаза. - Смотри-ка за собой крепче!
Любкин не ответил. Уставился в одну точку и долго смотрел.
- А для чего это ты сегодня Варискина вызвал? - в ответ на какую-то свою мысль спросил
он. - Чего ты от него хочешь, не понял я.
- Я-то? От него? - безразлично пожал плечом Супрунов. - Особенного мне от него ничего
не надо, а приручить его к себе мне действительно надо. Чтоб он меня не боялся, корм из
моих рук брал и даже поноску носил.
- Зачем?
- А там видно будет!
- Опять... ненастоящее?
Супрунов подошел вплотную к Любкину, сильно хлопнул его ладонью по плечу и потряс
за это плечо.
- Ненастоящее, говоришь? Плевать! Зато я настоящий, я! Понимаешь? Я!
- Ты... настоящий! - почему-то грустно согласился Любкин.
- И ты сам тоже настоящий!
- А больше что ж нам надо?
- Больше-то? Ничего. Что ж больше-то? Ведь больше-то, может быть, ничего и нету!
Глава XXII
В тот же день, часов в двенадцать, Любкин поехал к Елене Дмитриевне.
Дверь Любкину отворила работница, которая приходила по утрам убирать квартиру.
Любкин ожидал увидеть Елену Дмитриевну и почему-то рассердился, увидев, что это не
она. Буркнув что-то бессвязное, он быстро прошел в комнату. Елена Дмитриевна стояла у
окна, спиной к нему. Услышав его шаги, она повернулась и на полсекунды растерялась: он
не предупредил о своем приезде, и она не ждала его. Но очень быстро нашлась и
исправилась: сделала вид, будто смутилась, опустила глаза и коротко вздохнула.
Любкин, задержавшись на секунду в дверях, поверил ее смущению и ее радости, а
поверив, ощутил в себе то, что он назвал бы счастьем, если бы он знал, что называется
счастьем. Очень крепко и очень твердо шагая, он быстро подошел к ней и, остановившись
перед нею, стал пристально смотреть на нее.
- Да? - не удержался и спросил он, делая к ней не шаг, а невольное короткое движение.
Он хотел спросить - "Любишь?" - но это слово никак не сходило с его языка: он и не умел
произносить его, и стыдился его, и даже боялся. Это слово казалось ему изменой чему-то,
чему он не имеет права изменять. Он жил в мире других слов, определяющих ту жизнь,
которую он, вместе с другими, строил, и для "любишь" в этой жизни места не было.
"Любишь" звучало откуда-то со стороны, из другого мира, не из его мира, и он не знал: не
опасно ли "любишь" для него и для всего того, чему служил он.
-Да?
Елена Дмитриевна (словно через силу) подняла глаза, глянула прямо и глубоко, чуть
стыдливо улыбнулась и почти неслышно ответила:
-Да...
И опять опустила глаза.
"Вот оно, настоящее-то!" - с каким-то чересчур внезапным восторгом мелькнуло в голове
у Любкина. Не зная, что делать и что говорить, он немного нелепо качнулся на месте,
потом так же нелепо сделал два-три шага по комнате и сел на диван. "Да неужто ж оно
настоящее?" - не поверил он себе, ощущая радость, от которой ему хотелось смеяться.
Елена Дмитриевна, очень легко ступая, подошла и села с ним рядом. Он не хотел или,
вернее, не смел посмотреть на нее и сидел, тоже потупив глаза. Она мягко, нерешительно
дотронулась концом пальцев до его руки и слегка погладила ими. Он незаметно
вздрогнул: так незаметно, что она не должна была бы уловить это движение, но она все
же уловила его и отметила в себе.
- Я не знаю, зачем я сказала тебе это сегодня ночью! - тихо и по-необыкновенному нежно
шепнула она. - Впрочем, никакого "зачем" ведь и нет, а есть только - "почему"...
- Почему? - немного глухо спросил Любкин, все еще не поднимая глаз.
- Потому что если любишь, то не можешь умолчать. Понимаешь? Вот потому-то я и не
смолчала. Но я боялась: а вдруг ты рассердишься?
- Почему... рассердишься? - поднял глаза Любкин.
- Почему? Ты - большевик, партиец, чекист. Твоя жизнь не для женщины: ни ты сам
душой не пойдешь к женщине, ни к себе в душу ты женщину не пустишь. Да? "Баба" тебе,
конечно, нужна, потому что ты здоров и силен, но... Моя постель тебе нужна, а я - нет! -
грустно зазвенела она голосом. - Я - стерва. И я...
- Нет, ты молчи! - болезненно сморщив лоб, перебил ее Любкин. - Об этом ты молчи!
Это ведь не то... Оно даже и не так!
- Но только ты, - вдруг взметнулась и заторопилась Елена Дмитриевна, - ты не думай,
будто теперь что-нибудь должно измениться или что я тебя к чему-то обязываю! Ничуть!
Ни капельки! Как все было, так все и останется! И если...
- Нет, оно уж так не останется! - неожиданно для себя, но с несомненной уверенностью
вдруг сказал Любкин. - Так оно уж остаться не может. Никак!
Елена Дмитриевна бросила на него, сквозь опущенные ресницы, быстрый взгляд, хотя и
искоса, но страшно пытливо: каков сейчас он, Любкин? Каким он может стать дальше?
- Я сказала "люблю" не для тебя, а для себя! - немного понизила она голос. - Мне нужно,
- она сделала ударение на "мне", - мне нужно, чтоб ты знал, а тебе это совсем не нужно,
ты и не знай! Хорошо? Впрочем...
Она встала с дивана и вся вытянулась. Нижняя губа у нее слегка задрожала, словно она
укрощала невольную улыбку, но улыбка все же пересиливала и, наконец, засияла. И от
этой улыбки ее лицо стало прелестным. Она посмотрела на Любкина и, не удержавшись,
бросилась к нему: не опустилась, но упала. Что есть силы обняла его за плечи и
прижалась щекой к его груди, пряча и лицо, и глаза.
- Люблю, люблю, люблю... - затвердила она, прижимаясь. - Люблю, люблю, люблю...
В это время за дверью послышались преувеличенно громкие шаги и преувеличенно
громкие движения работницы, которая убирала на кухне. Елена Дмитриевна отдернулась
от Любкина и успела сесть прямо. Работница же не то поцарапалась пальцами в дверь, не
то постучала, притворяясь, будто не может сразу открыть ее, и давая этими звуками знать,
что она сейчас войдет.
- Ну? Войдите, конечно! - громко приказала Елена Дмитриевна, показывая и своим
тоном и нарочитым "конечно", что она совсем не понимает, почему работница мешкает
войти.
Та вошла.
- Я уже все прибрала, Елена Дмитриевна! - с лицемерной скромностью сказала она, не
опуская глаз, но в то же время смотря как-то никуда. - Больше вам ничего не надо?
- Нет, нет! - торопливо ответила Елена Дмитриевна. - Можете идти. Сахару вы купили?
- Купила.
- Хорошо, идите.
Работница молча поклонилась и очень тихо ушла. И когда через минуту щелкнул замок
затворившейся двери, Любкин с какой-то необыкновенной остротой почувствовал, что
вот он и Елена Дмитриевна сейчас - одни. Он почувствовал это по-новому: радостно,
дразняще и завлека-юще. И Елена Дмитриевна, тоже по-новому, стала для него желанна.
Ему захотелось стать осторожным, нежным и ласковым, каким он не был никогда в
жизни: ни с нею, ни с другими. И он рассмеялся очень глупым, но очень счастливым
смехом.
Вероятно, прошел час, а может быть, и два: Любкин не знал. Он, конечно, мог посмотреть
на часы, но он забыл о времени, потому что оно стало ему не нужно. Он смотрел вокруг
себя и не узнавал ни комнаты, ни стола, ни буфета: они стали совсем иными, какими не
были никогда. Главное же - ему не хотелось уходить, а, наоборот, с мягкой
настойчивостью хотелось сидеть подле Елены Дмитриевны, молчать и знать, что она тут.
И еще захотелось (он даже застыдился этого желания), чтобы на дворе было по-осеннему
пасмурно, холодно, чтобы дул резкий ветер и сеял противный, тоскливый дождь. Тогда
здесь стало бы еще лучше: совсем тепло, совсем уютно и совсем ласково.
Елена Дмитриевна подошла к буфету и начала там что-то переставлять и искать.
Накинула на стол скатерть (не совсем чистую) и опять подошла к буфету: поднялась на
цыпочки и стала шарить рукой на верхней полке.
- Есть захотела? - несмело спросил Любкин.
- Давай закусим! - весело предложила она.
- Закусить? - даже обрадовался Любкин. - Оно, конечно, хорошо... Очень даже хорошо! -
уверенно одобрил он, хотя ему и не хотелось есть. - А до обеда-то разве далеко?
- До обеда? У меня нет обеда.
- Как же так? - заинтересовался Любкин. - Где ж ты обедаешь? В столовку, что ли, куданибудь
ходишь?
- А кому ж у меня обед варить? - пожала плечом Елена Дмитриевна. - Самой возиться?
Не хочу! Я часто хожу обедать к моей подруге: она любит, чтобы у нее все было подомашнему,
а я - богема, я по-домашнему не люблю. Разве нельзя быть сытым без обеда?
И проще и легче!
- А если, - совсем уж весело спросил Любкин, - если, скажем, гуся с яблоками? Оно ведь
совсем неплохо! Или блинов с икрой, а?
- Блины - хорошо, а гусь - нет! - тоже весело согласилась Елена Дмитриевна. - Хочешь,
как-нибудь сделаем блины, когда ты будешь свободен!
- Ну, до масленицы еще далеко!..
- А разве непременно нужна масленица? Разве нельзя так, без масленицы?
- Да, надо полагать, можно и без масленицы, - немного замялся Любкин, - но на
масленице, понимаешь ты, блин вкуснее!
- Разве? Не знаю! - рассмеялась Елена Дмитриевна. - Я ведь никакой масленицы не знала
и не знаю. Родилась я в одиннадцатом году, а в семнадцатом вы масленицу в чека
посадили, и не то вы ее там расстреляли, не то в изоляторе ее держите... без права
переписки! - рассмеялась она. - А хорошо было на масленицу?
- Любопытно! - с одобрением покрутил головой Любкин. - Не знаю, как оно было у
больших людей и у господ, а у нас на деревне очень даже любопытно было. Катанья,
понимаешь ты, устраивали... Лошадей всех лентами уберем, бантами украсим, в гривы им
всякие такие звезды понаце-пим, а сани ковром покроем, и - раздайся, душа, на две
половинки! Кто на гармонике, кто с балалайкой... У нас на деревне сапожник был,
Егорыч, так тот на корнете здорово умел изображать: в полковом оркестре научился.
Сядет на облучок да как наярит галоп или кавалерийскую атаку, так что ж это такое!.. А
тут тебе колокольчики да бубенчики, как сумасшедшие, понимаешь ты, заливаются! Снег
глубокий, колючий, занозистый!.. Коренник словно лебедь плывет: ногами выбрасывает, а
идет плавно, хоть стакан воды на него ставь, не расхлещет! Пристяжные, те, конечно,
удаль показывают, в кольца вьются... Эй, раздавлю!
- И ряженые? И ряженые?
- Ряженые, те на Святки, а на масленицу - балаганы, качели, карусели... Наша-то деревня
от города всего верст пятнадцать была, так мы, значит, - туда. А там уж дед-раешник на
морское чудо, на нездешнее юдо зовет посмотреть, а под каруселью орган "Дунайские
волны" воем воет... В третьем месте тебе женщину на двенадцать пудов показывают или,
скажем, карликов-лилипутов. А мальчишки-то, мальчишки, понимаешь ты, под ногами
вьюнами вьются, в сопелки-дуделки дудят-свистят, от ребячьего счастья земли под собой
не чуют! Помню, как же! - широко улыбнулся Любкин. - А сверху-то солнце, а снизу-то
снег, а вокруг тебя воздух ядреный! Эх, мороз-морозец, аленькие щечки, пар изо рта, иней
на бровях! А потом - блины. Ну, и водочка к ним, конечно... Смородиновая, полынная,
зверобойная, сорокатравчатая... А от блинов дух идет, аромат съедобный, лучи невидимые
сияют!.. Которые блины с припеком, которые с нетом, а которые - так. "Горяченьких
несу! Приготовьсь!"
- Ты из богатой семьи был?
- Жили, не нуждались! Да ты не думай, - горячо спохватился он. - Если даже и самый
бедный мужик был, так и он себе в блине никак не отказывал. Хоть он блин-то, может, с
конопляным маслом ел, а все-таки свою масленичную судьбу хвалил да похваливал.
"Подвали-ка, жона, горяченьких!" Тогда ведь какая жизнь была? Эту жизнь знать надо, а
не то, чтоб...
- Зачем же... разрушили? - дрогнувшим голосом спросила Елена Дмитриевна.
Любкин нахмурился. Он очень хорошо знал, чтб надо отвечать на такой вопрос, но
отвечать он не стал: что-то мешало ответить готовыми словами, не хотелось сейчас этих
готовых слов.
- Это... статья... другая! - неохотно выдавил он из себя.
- Вот именно: статья! - дернула плечом Елена Дмитриевна. - Блины и балаганы им
помешали! Мальчишки с ребячьей радостью в дудки дули, так надо было эти дудки на
черепки разбить. Да? Колхозники-то теперь блины едят ли? - вызывающе спросила она.
Любкин болезненно поморщился.
- Не про то разговор... Масленица, она, конечно... Но ты не одну только масленицу бери, а
ты вообще бери!
- Эх, "вообще"! Никакого "вообще", Ефрем Игнатьич, друг ты мой сердечный, в жизни и
нет совсем, а есть одно только "в частности"! Вообще? А ты про сезон на Ривьере слыхал
когда-нибудь? - совершенно неожиданно, с вызовом, спросила она.
- Это еще что такое' - нахмурился Любкин, непонятно для себя чувствуя что-то
враждебное.
- Это? Это такое пирожное! - рассмеялась Елена Дмитриевна. - А еще есть пляж в
Биаррице, автомобиль "роллс-ройс", манто из чернобурых лисиц и белая яхта в
Средиземном море. Впрочем, нет, нет! - замахала она руками. - Я ошиблась! Всего этого
ничего нет, нигде нет, совсем нет, вот как жар-птицы и золотой рыбки нет! Но грезить-то
о них разве нельзя? Сказкой тешить себя разве нельзя? Есть жар-птица! Есть сезон на
Ривьере!
- Ты что-то... не о том! - с ласковой укоризной повернулся к ней Любкин.
- О том! - страстно зазвенел голос Елены Дмитриевны. - О том!
Она откинулась назад, положила ногу на ногу и, обняв руками колено, стала смотреть в
одну точку. Любкин не отводил от нее взгляда и все ждал: что еще скажет она? И ему
хотелось, ему очень хотелось, чтобы она говорила как можно больше, и все - о себе.
- Я помню, - сдержанно сказала Елена Дмитриевна, - шла я один раз через нашу
Караваевку. Года два тому назад это было. Знаешь Караваевку? Бывал там? Окраина,
тротуаров нет, мостовые провалились, их в последний раз еще при царе чинили... Заборы
упали, кучи везде какие-то... Вечер был тогда, совсем темно и - ни фонаря: только из окон
какие-то подслеповатые пятна мигают. И... и где-то пьяный не то храпит, не то блюет.
Дождь сверху сеет, холодный такой, скользкий, осенний... И грязь! Нога по щиколотку
тонет, липнет в грязи, скользит и ступить боится: противно ей. Дошла я до угла, а там -
ветер со всех сторон. И как мне через улицу перейти, я уж и не знаю.
Она вся сморщилась в брезгливой гримасе.
- И вдруг, - выпрямилась она, - вдруг где-то около меня труба громкоговорителя на
столбе загудела. Сначала только загудела, закашляла, а потом словно бы справилась и... И
скрипки вдруг моцартовский концерт запели! Ах! Я так и замерла!
- Чего это? - не понял Любкин.
- Да неужели ж ты не понимаешь? - чуть не всплеснула руками Елена Дмитриевна, и
Любкин услышал совсем странный голос: была в этом голосе и горечь, и тоска, и жажда,
но была и ненавидящая злоба к чему-то и издевательство над чем-то. - Ты пойми! Пойми!
Тьма, холод, осень, грязь, пьяный блюет и матом кроет, а тут - скрипки моцартовский
концерт поют! Да разве же, - с надрывом вырвалось у нее, - разве существуют на свете
скрипки и Моцарт, если кругом - тьма, холод и грязь? Мерзкая жижа мне в башмаки
насочилась, я ее своими пальцами до противности чувствую, а скрипки поют что-то
такое, в чем ни тьмы, ни грязи не только нет, но и быть не может! Я, помню, постояла,
постояла и... и заплакала! От отчаяния? От зависти? От тоски? Не знаю. Верно, от злобы.
И не плакать мне хотелось, а выть: истошно выть, от сердца, от живота выть!
Любкин слушал и не понимал себя. То, что Елена Дмитриевна говорит такое, чего она ему
никогда раньше не говорила, и то, что он слушает ее напряженно и со вниманием, было
для него новым. И совсем новое было для него то, что в нем самом стало шевелиться
участие к Елене Дмитриевне. Ни ее мысли, ни ее слова, ни ее чувства ему раньше никогда
не были нужны, и он проходил мимо них так же, как волк проходит мимо зеленой муравы,
как ворона пролетает мимо куста роз. А сейчас ему было интересно в ней все: и то, что
она не готовит дома обеда, и то, как она плакала на темном перекрестке глухой окраины.
Он слушал, пытливо вглядывался в нее, и ему хотелось, чтобы она говорила еще, еще и
еще...
- Сезон на Ривьере! Пляж в Биаррице! Это обман, этого - нет! Это только откуда-то по
волнам эфира к нам идут такие слова, а на самом деле есть только достижения
стахановцев, увеличение добычи угля и "дети поймали шпиона"! А знаешь, чего я тогда
захотела? До боли, до муки, до отчаяния захотела?
- Чего? - с напряженным любопытством спросил Любкин.
- Быть в той зале! - широко раскрыла глаза Елена Дмитриевна, как будто увидела эту
залу. - Быть в той зале, где сейчас играют скрипки! Это неважно, что играли они,
наверное, не в зале, а в студии какого-нибудь радиокомитета, неважно! Я думала о том,
что играют они в большом белом зале с мраморными колоннами, с хрустальной люстрой
наверху, с тысячью людей в изящных туалетах... Тепло, хорошо, светло! Кресла такие
удобные, свет такой мягкий, чуть-чуть пахнет тонкими духами, и фраки на всех такие
элегантные!.. Или на концерт не надевают фраков? Забыла... Впрочем, и не знала,
кажется! Но все равно: я до дрожи в сердце захотела быть в том зале, и я до сих пор хочу
быть в нем! Сезон на Ривьере! Пляж в Биаррице! Ты читал сегодня "Правду"? - с
внезапной злобой зазвенела она. - Кто еще прислал рапорт любимому Сталину? Сколько
поросят принесла свинья свинарке Фитькиной?
Любкин не понял: почему зала и Ривьера, а после Ривьеры - рапорт Сталину? Но он
чувствовал, что слова Елены Дмитриевны оскорбляют в нем что-то, оскорбляют чуть ли
не лично его. Он немного нахмурился.
- Ты... Не понимаю я тебя! - тихо сказал он. - Какая-то ты сегодня такая... Непохожая! Да
не в том суть, что непохожая, - свел он брови, - а в том... настоящая ли ты?
- А разве ты уже все настоящее ненастоящим сделал? - резко спросила Елена
Дмитриевна.
Любкин, не вдумываясь ни во что, вдруг неприятно почувствовал себя так, будто он
действительно в чем-то виноват, будто это действительно он все настоящее сделал
ненастоящим. Но он не успел еще сделать ни одного движения, как вдруг зазвенел
телефон. Елена Дмитриевна, не вставая, дотянулась до трубки и сняла ее.
- Алло!
Любкин поднял голову. Он не знал, кто звонит и что говорит, но шестым чувством понял,
что звонит Супрунов, который сейчас скажет что-то такое, чего он изо всей силы не хочет
слышать здесь и сейчас.
- Да, передаю трубку! - на что-то ответила Елена Дмитриевна.
Любкин взял трубку, но подождал, ничего не говоря, а только прислушиваясь. Он не хотел
спрашивать, чтобы не услышать то, что сейчас скажет Супрунов.
- Ну? - сумрачно бросил он наконец. - Павел? Чего надо?
- Бросай-ка все и приезжай! - очень сдержанно ответил Супрунов. - Сразу же!
- Чего так спешно? - недоверчиво спросил Любкин. - Погодить разве нельзя?
- Коли зову, значит, надо! - все так же сдержанно, но и строго прозвучал в трубке голос
Супрунова.
- Пожар, что ли? - попробовал неловко пошутить Любкин, но понял, что ни шутить, ни
оставаться здесь уже нельзя. - Ладно, сейчас! - коротко добавил он и повернулся к Елене
Дмитриевне. - Зовут! - не то сожалея, не то извиняясь, пояснил он.
Он подошел к ней, взял ее за плечи, слегка поворотил к свету и заглянул ей в глаза.
- Так-то и вот так-то! - вздохнул он и слегка привлек к себе. А потом поцеловал ее так
тихо и осторожно, как не целовал еще ни разу. Немного поколебался, но все же
повернулся и пошел. И пока шел, все слегка колебался: надо ли идти? не правильнее ли
будет остаться? Совсем остаться!
Вскоре после того, как Любкин уехал из управления к Елене Дмитриевне, Супрунов
вызвал к себе Яхонтова. Того привели из одиночки. Супрунов смеющимися глазами
посмотрел на него.
- Ну, садись, арестантик... Чего уж там! Яхонтов тоже улыбнулся, сел и посмотрел
вопросительно.
- Дело-то чуть-чуть изменилось! - сказал Супрунов, закуривая и пододвигая Яхонтову
коробочку с папиросами. - Оказывается, того гуся нельзя было ночью арестовывать: надо
ему дать сегодня в одно место сходить. Напрасно ты ночь в одиночке просидел!
- Неважно! - снисходительно отмахнулся Яхонтов.
- Знаю, что неважно, но не люблю, когда что-нибудь зря делается! - пояснил Супрунов,
посмотрел на Яхонтова и словно бы к чему-то примерился.
- Ну, ладно! - сказал он полуустало-полунебрежно. - Надо теперь тебе все это дело до
конца объяснить, чтобы ты в курсе был. Дело, надо тебе знать, такое...
Он еще раз примерился глазами к чему-то и поднялся
...Закладка в соц.сетях
