Жанр: Электронное издание
Narokov1
...му хотел! Я ведь его тогда у вас чуть не
по первому взгляду узнал, потому что - бородка эта у него приметная такая. Вижу: наш
сотрудник, видал я его там, у нас... Ну, а потом мне про него кое-что рассказали, да и
справки я о нем навел: о нем ведь у нас всё знают, за такими мы ведь особенно следим.
Ну, и определил я, каков он есть. И, стало быть, захотел... Для вас же по-хорошему
захотел, чтобы для вас же хорошо было. Молчите! Молчите! - крикнул он в ответ на ее
негодующее движение и даже поднял руку, останавливая ее. - Все знаю! Вы по-своему
рассуждаете и чувствуете, а я - по-своему. Вы - по-настоящему, а я - по-ненастоящему.
Разве я иначе умею? Я же - большевик! Вижу, что, кроме вреда, ничего вам ваш отец не
приносит, я и приказал арестовать его.
- Вы? - вся похолодев, слабо вскрикнула Евлалия Григорьевна. - Это... вы? Нарочно?
- Не нечаянно же! - с мрачной дерзостью усмехнулся прямо ей в глаза Любкин. - Не
правильно разве? Несправедливо? - вызывающе бросил он.
Евлалия Григорьевна молчала: у нее не было ни одного слова.
- Неправильно? Несправедливо? - еще раз настойчиво повторил Любкин, но никакого
вызова в его голосе уже не было, а звучала в нем только пытливость, словно он хотел
именно для себя разрешить эту загадку: правильно ли и справедливо ли поступил он?
- По-моему, оно... вполне целесообразно! - с небольшой запинкой выговорил Любкин это
слово и тут же рассердился на него. - Целесообразно! - несильно хлопнул он ладонью по
столу. - А если целесообразно, значит, и справедливо! - так горячо сказал он, как будто
хотел убедить не только ее, но (главное!) себя. - Ведь я, - сразу перешел он на другое, -
ведь я особенного зла не хотел вашему отцу, это я вам правду говорю. Я так сделал бы,
чтобы его сослали, да не на Колыму и не в Воркуту, а куда-нибудь полегче, и чтобы он
помаленьку работал там. Вот и все! Но только я между делом не доглядел, без внимания
его оставил, и в этом я, конечно, перед ним и перед вами виноват. То ли я забыл, то ли не
подумал тогда... Тогда у меня, надо вам знать, такие дела крутились, что... Не отметил я
его, и он моим ребятам в руки попался, а те... Ну, те, конечно, нехорошо с ним
поступили... целесообразно поступили! - криво усмехнулся он. - Я всего того, что с ним
там сделали, даже и не знал, правду вам говорю. И думал я тогда, что вы особенно против
всего этого возражать не станете, а в глубине души даже и рады будете, что с ваших плеч
скверную обузу сняли...
- Рада? - сразу задохнулась Евлалия Григорьевна. - Рада?
- Ну... Поговорил я тогда с вами и увидел, что... ошибся я! Уж как я вас тогда искушал, как
мучил, чтобы вы сказали мне: "Так и надо!" А вы - "к самому Любкину пойду!" Ну, и
увидел я, что ваше настоящее никак сломать невозможно, потому что настоящее оно! И
сразу же, на другое же утро, я и распорядился: немедленно освободить без последствий. А
что его потом в двадцать седьмую комнату вызывали, так это уж без меня, этого я и не
знал даже, оно совсем косвенно вышло.
Евлалия Григорьевна слушала, изо всех сил стараясь не только все понять, но и все
запомнить. Конечно, ей стало понятно то, что раньше казалось странным и загадочным,
но чем понятнее все становилось, тем все большая тяжесть наваливалась на ее сердце.
- И вот вижу... Вижу! - продолжал Любкин, дикими скачками перепрыгивая с одного на
другое. - Вижу, что лежит на мне заклятье: ничего хорошего я уж сделать не могу. И ведь
тогда, с самого-то начала, когда я вот вас в первый раз увидел... Меня тогда сразу ведь
потянуло, без сомнения потянуло, всем нутром... А на что потянуло? Сказать? А?
Сказать?
- На что? - спросила Евлалия Григорьевна, боясь, что он скажет еще что-то страшное.
- На что? Да я в ту минуту и сам не знал, как оно называется. Это я уж потом понял. На
что потянуло? А на... на... на...
Одно слово, очень большое, охватило его, и у него забилось сердце от этого слова. Но
непонятная сила связала его, и он никак не мог это слово выговорить. Он несколько раз
судорожно хватал в себя воздух и уже готов был, совсем готов был сказать его, это нужное
слово, но тут же сковывался страхом перед ним. И наконец, поняв, что он не в силах
выговорить то, что так страшно хотел выговорить, он искривился от внутренней боли и,
задавив в себе нужное слово, пониженным голосом сказал другое, а не то, которое
рвалось:
- Меня на... хорошее потянуло! И не для вас на хорошее, а вроде как бы для меня.
- Понимаю! - очень серьезно и очень честно ответила Евлалия Григорьевна, прямо
смотря ему в глаза и не боясь своего взгляда. - Я это очень понимаю, Павел Петрович.
Ваша жизнь, и вы... - немного неосторожно начала было она, но сразу же почувствовала
свою неосторожность и остановила себя. - И вам добро нужно было, вам обязательно
добро нужно было сделать, потому что вы... много зла делали! Я это очень, очень
понимаю!
- Добро! - неудержимо сорвался Любкин, блестя глазами и весь подергиваясь, так что
Евлалию Григорьевну поразило его лицо. Словно бы экстаз охватил его. - Вот-вот-вот!
Вот-вот-вот! Вот это самое слово и есть! - завопил он, вскакивая на ноги и размахивая
руками. - Настоящее это слово, совсем настоящее! Его-то я сейчас и хотел сказать, всеми
силами хотел, но только никак оно у меня не говорилось! Вот никак не говорилось, ни за
что! Словно вот - "слава Богу" дьяволу не говорится! И раньше... и раньше... Тоже!
Помнишь? Сказал я, что "и я, может быть, могу", а что именно - "могу", и сказать не в
силах был. Добро могу сделать! На добро меня потянуло! Вот! И я... Я никак это слово
выговорить не смел, а ты... легко его сказала! Как солнышко! Почему? - чуть ли не с
рыданием всплеснул он руками. - Почему я не мог, а ты вот смогла? Что такое? Неужто ж
слово-то это совсем уж не для меня? Даже слово не для меня! И права я на него не имею,
что ли? Да неужто, - с больным отчаяньем воскликнул он, - неужто я и впрямь на него
право потерял? Отказался я от него, продал за чечевичную похлебку, а оно и ушло от
меня... Так? Ушло? А я, стало быть... я... на по-пра-ние!
Спазма перехватила ему горло, и он только усилием преодолел ее. Потерянный стоял он,
ища выхода, который, казалось, хоть и был перед ним, но все же не давался. Он
взглядывал на Евлалию Григорьевну со страшной силой надежды, но тут же опускал
глаза, потому что боялся спросить себя: а может ли он надеяться?
- Я ведь уезжаю... Я ведь скоро уезжаю, насовсем уезжаю! - опять заторопился Любкин. -
И это я к вам попрощаться зашел, потому что больше, может, и зайти не удастся. Вот я и
хочу... Хочу, чтобы вы мне вашей силы дали, настоящей, соленой... Я ведь до такой точки
дошел, что вот слова "добро" не мог сказать! Только хоть бы сказать, и то не мог... А! - в
отчаянии махнул он рукой. - Одно, значит, и остается: на попрание!
- Павел Петрович! Господи! - не помня себя, вдруг вся встрепенулась Евлалия
Григорьевна и схватила его за оба локтя. Она знала, что он - убийца и что эти руки убили,
но об этом она даже не думала. На нем была кровь, и она знала, что на нем - кровь, но это
странным образом не пугало ее, а пугало ее другое: то, что он не мог даже выговорить
слово "добро". В этом она видела что-то такое большое и такое ужасное, что она не могла
даже охватить это. Широко раскрытыми глазами засматривала она ему в глаза и не то
искала в них что-то, не то сама давала им что-то. Он с жадностью, с восторгом, даже с
каким-то упоением впивал в себя ее взгляд и чувствовал, как он сам все больше и больше
слабеет.
- Го... Го... Голубенькая! - неслышным всхлипом пробормотал он, но с такой нежностью
пробормотал, что слезы сдавили горло, и он едва успел удержать их.
- Это ничего! Это ничего! - бессвязно заговорила Ев-лалия Григорьевна, не отводя от
него глаз. - Вы... Вам... Вы ведь потеряли что-то, вы что-то очень нужное потеряли, и не
сейчас, а когда-то, давно потеряли, еще перед тем, как.. Но вы найдете, потому что то, что
вы для меня сделали... Нет, нет! - вдруг даже обрадовалась она, поймав нужную мысль. -
Нет, не то, что вы "для меня" сделали, а то, "почему" вы для меня все это сделали!..
Понимаете? Понимаете? Ведь оно как раз и есть настоящее!
Он, не отрываясь от ее глаз и тоже схватив ее за руки, ловил каждое слово. Ни в одном ее
слове не было ничего большого и значительного, даже смысла, может быть, не было, но
когда перед ним промелькнуло проклятое слово "беги", которое еще вчера так издевалось
над ним, он не испугался его и не смутился перед ним. Так иногда даже небольшой
камень на рельсе может сбросить с рельс тяжелый поезд, если этот поезд мчится с
безумной скоростью. А разве не с безумной скоростью, разве не с безумием мчался по
нечеловеческим рельсам Любкин?
- И вы от себя не уходите! - и просила и уверяла Ев-лалия Григорьевна, не зная, чего она
просят и в чем уверяет. - Не уходите! Вот куда оно вас ведет, то что в вас сейчас, вы туда и
идите: не бойтесь его! Я не поняла, что вы тут говорили, я многого не поняла, но ведь вы
же видите настоящее, вы же видите, где оно!..
- Так, стало быть, бежать? - неожиданно спросил Любкин, удивительно остро чувствуя и
ясно понимая это "стало быть".
- Куда бежать? Зачем? - удивилась Евлалия Григорьевна.
- Нет, это я так... - с болью нахмурился он. - Это я на свое... Потому что я так думал,
будто мне бежать не с чем и некуда, а вы говорите, что... Я ведь знал, я ведь всегда знал,
только не хотел знать, прятал от себя и сам прятался. А оно - настоящее!
- Что вы знали? Что - настоящее?
- Машинка эта пишущая и... и вообще! Настоящее оно! А все другое - что ж? "Суперфляй"!
- со страшной злобой вспомнил он. - Ну уж ладно! Уж я теперь... Я уж теперь...
Он грузно опустился всем телом на стуле, с трудом продумывая что-то.
- Вы... Вы не бойтесь! - сказал он, овладевая собой и своими мыслями. - Я, конечно,
уезжаю, и вы одна остаетесь, но я это все уж обдумал. Еще когда из Москвы ехал, так это я
в вагоне обдумал, потому что оставить мне вас без поддержки никак не возможно: не
отобьетесь вы. Но тут вместо меня Супрунов останется, а он - все равно что я для вас
будет. Я ему все скажу. С ним не пропадете. И это вот все... машинка и переписка... это
все за вами, за вами сохранится: ваше! Ну, Супрунов вам, конечно, подходящую работу
найдет, не у Чубука. А если что-нибудь случится, то вы не сомневайтесь и прямо к
Супрунову идите.- он поддержит. Обязательно идите, не бойтесь. Хотели же вы "к самому
Любкину" идти! - с горечью вспомнил он.
- Вы... Вы... - слегка рванулась к нему Евлалия Григорьевна, но он отстранил ее движение
и ее слова.
- Вот, стало быть, и все. Я через неделю уеду, но к вам я еще зайду: с Супруновым. Из рук
в руки передам. А Софье Дмитриевне вы от меня кланяйтесь, обязательно кланяйтесь! И
за "соль" поблагодарите. Спасибо, мол! А я... Я пойду сейчас!
Он схватил ее за руку, но не так, как берут руку при встрече, а схватил за пальцы, поперек
пальцев. Что есть силы сдавил (это было очень больно, но она не заметила боли) и весь
передернулся. Кажется, хотел сказать еще что-то, но не сказал ничего, а вышел в коридор.
Пошел тяжелыми шагами, как бы падая, и, не оборачиваясь, вышел на лестницу. Евлалия
Григорьевна подождала, пока он не спустится с первого пролета, и только тогда закрыла
дверь: очень осторожно, стараясь не стукнуть. И сразу же почувствовала, что стоит в
полном смятении, в таком большом смятении, которое спутало в ней все ее мысли и
чувства. Она очень быстро, почти бегом, пошла назад, но не зашла в свою комнату, а на
самом деле уже бегом побежала к Софье Дмитриевне. Вбежала, схватила ее за плечи и, не
в силах сдерживать себя, разрыдалась.
- Что такое? Что такое? - забеспокоилась Софья Дмитриевна. - Случилось что-нибудь?
Что такое случилось?
- Он такой несчастный! Он такой несчастный! - сквозь рыдания судорожно вырвалось у
Евлалии Григорьевны.
- Кто? Кто несчастный? Семенов этот?
- Он не Семенов... Он...
- Да сядьте же, сядьте! Успокойтесь! И что оно такое? Что оно такое, Господи!
Евлалия Григорьевна, сдавливая рыдания, бессвязно и путано, сама плохо понимая, стала
рассказывать Софье Дмитриевне "все", но у нее получалось так, что рассказывать было
почти нечего: Семенов на самом деле - Люб-кин, и он уезжает "насовсем", вот и все.
Остальное же было неясным и бесформенным, так что о нем и рассказать было нельзя, и
Евлалия Григорьевна только путалась в словах. Она то говорила, что "он несчастный", то
уверяла, что он "в папиной смерти не виноват", то хотела что-то объяснить про "соль", то
пугалась, потому что его "на смерть посылают". Вспомнила про то, что она "на какую-то
Евла-лию похожа", и про то, что "машинка у меня останется"... Говорила бессвязно,
сбивчиво, сумбурно и все уверяла, что ему "добра, добра хочется". О том же, в чем он
сознался ("женщину убил!"), она промолчала: то ли не вспомнила, то ли скрыла. Софья
Дмитриевна слушала и, конечно, ничего не могла понять из ее слов, но, не понимая слов,
она понимала сущность.
- Несоленая соль? Большевистская-то соль несоленая? В навоз ее бросить? - с очень
большим одобрением переспросила она. - Та-ак!
- Да, он все об этом говорил! - сдерживая уже утихшие рыдания, сказала Евлалия
Григорьевна. - "Ненастоящее", говорит!..
- Ненастоящее? - сурово нахмурилась Софья Дмитриевна. - Самое оно ненастоящее...
Ничего настоящего в нем быть не может, потому что из злобы оно вышло и к злобе идет.
Самое оно из всех ненастоящих ненастоящее!
- Да!.. И "меня, говорит, на смерть посылают, но я убегу!".
- Убегу? Это он не от смерти... Это он от чего-то другого убежать хочет.
Евлалия Григорьевна утихла и только вздрагивала плечами. И перед нею стало
связываться в одно все то, что только что говорил Любкин. И когда связалось оно, то
перед ее глазами неясно поднялось что-то большое, бесформенное, смутно
напоминающее своими очертаниями человеческую фигуру, темное и зловещее,
отсвечивающее кровью и ухмыляющееся ухмылкой давящей уверенности в себе.
- Софья Дмитриевна! - вся затрепетала она, хватая старуху за плечи и прижимаясь к ней.
- Мне страшно!
Софья Дмитриевна ничего не ответила, а только нервно сжала ее руку.
- Мне страшно!.. Что погубило Валю и папу? Что погубило и... его самого, Любкина? Что
нас всех губит?
Софья Дмитриевна молчала, пожевывая губами. Потом вздохнула.
- А этого я не знаю... - медленно и тихо сказала она наконец. - Навалилось оно на всех и
давит, а что оно такое, я не знаю. И выходит так, вижу я теперь, что оно даже и на них
самих давит, на тех, которые взвалили... Их, выходит, оно тоже раздавливает. Значит, оно
такое, что оно только давить может, а больше оно ничего не может! Ну, и... Ну, и...
Она на секунду остановилась.
- Ну, а если так, то оно само себя задавит, не иначе! - очень уверенно закончила она.
А Евлалия Григорьевна все прижималась к ней.
КОНЕЦ
Николай Нароков
Мнимые величины: Роман. М.: Издательство "Гудьял-Пресс", 2000. 368 с. (Серия
"Собрание").
Николай Нароков (1887-1969) - известный прозаик русского зарубежья. Наибольшую
популярность принес ему остросюжетный психологический роман "Мнимые величины"
(1952). Роман переведен на основные европейские языки, входит в учебные программы.
Закладка в соц.сетях
