Жанр: Электронное издание
Narokov1
...е знали? Что ж не поинтересовались? Впрочем, давайте лучше о деле... Вы в
последнее время отстали от работы, но в этом мы сами отчасти виноваты: выпустили вас
из поля зрения, как говорится. Теперь уж не выпустим. Работать так работать! "Ехать так
ехать!" - сказал попугай, когда его кошка тащила за хвост из клетки. Знаете? Ну, да ладно,
это в сторону, а дело-то вот в чем: вы Трипо-лева знаете?
- Триполева? - ненужно переспросил Григорий Михайлович, инстинктивно стараясь
выиграть время, как будто этот выигрыш мог помочь ему в чем-нибудь.
- Да, Триполева! - повторил Золотухин и посмотрел на него своим взглядом: "Сволочь ты,
насквозь тебя вижу!" - Плановик кожтреста. Он ведь в вашей квартире живет, рядом с
вашей комнатой.
- Ах, да! С комнатой... рядом...
- Вспомнили? Ну-с...
Он нагнулся к самому уху Григория Михайловича и заговорил совсем тихо, но без
малейшего колебания:
- На этого Триполева материал нужен. Представите. Служебная часть вас не касается, это
другие оформят, а вы - личную. Разговоры, настроения, антисоветские анекдоты... Не
стану вас учить, сами хорошо знаете! Гните линию так, чтобы получилось его участие во
вредительской организации. Понимаете? Наберите материал по бытовой части, но
именно в этом духе. Сколько вам времени надо для этого? Дня два-три хватит? Ну, я
добрый, я вам целую неделю дам! - Он заглянул в блокнот. - Да, целую неделю: придете
сюда тридцатого числа. В эту же комнату. Спросите меня, моя фамилия - Золотухин.
Будете помнить? И постарайтесь, пожалуйста, придумать что-нибудь поновее и
неправдоподобнее, а то... Я ведь посмотрел по прошлым делам: у вас, надо правду сказать,
есть и находчивость и изобретательность. Так что вы постарайтесь! Значит, тридцатого!
Товарищ Воронченко, - хлопотливо крикнул он, - отметь пропуск на выход! До свиданья,
до скорого...
И, не подавая Григорию Михайловичу руки, Золотухин быстро вышел из комнаты.
Григорий Михайлович отметил у Воронченко пропуск, очень вежливо поклонился ему,
прошел длинными коридорами, в которых он чуть было не заблудился, спустился вниз по
мраморной лестнице и вышел на улицу. Не торопясь, достал из кармана пальто перчатки,
очень тщательно надел их, обтянув каждый палец, поправил на голове свою меховую
"боярскую" шапку и пошел спокойной солидной походкой.
На белые улицы медленно и бесшумно падали, трепеща в воздухе, красивые звездочки
снега, воздух был вкусный и бодрый, улица была тихая, и приятно предчувствовалась
зимняя оттепель. Затянутое облаками небо не давило и было легкое, светлое.
И Григорию Михайловичу начало казаться, будто он, свободный и независимый человек,
приятно и солидно живущий на доходы с домов и с имения, вышел погулять в ласковый
зимний день. У него нет никакого дела, он никуда не торопится и хочет только подышать
бодрящим воздухом. Было бы не плохо сейчас зайти в опереточный театр на репетицию и
там пошутить с хористками. А еще лучше - зайти в "Унион": там сейчас как раз
завтракают и, уж конечно, там можно застать многих приятных знакомых. Павлик Озеров,
наверное, там с князем Туробой-ским, а толстый Борников, конечно, потянет к своему
столу. "Милые бездельники!" - ласково и снисходительно улыбнулся Григорий
Михайлович, воображая, как будет задыхаться в своей одышке Борников и как он будет
умолять: "Мамочка вы моя, любезнейший Григорий Михайлович! Да вы только
присядьте! Вы только присядьте ко мне на минуточку!.. Стаканчик Клоде-Вужо, а?" Но
еще лучше никуда не заходить, вот так с полчаса прогуляться, а потом сесть на лихача и
поехать домой. А по дороге завернуть к Дюкову: "Вчера он остендские устрицы получил,
- соображал Григорий Михайлович, - и те две бутылки бордо у него еще не проданы.
Дорого хочет каналья, но... Побаловать себя, что ли?" И он так искренно ушел от всего
того, что есть, так искренно перенес себя на тридцать лет назад, что готов был увидеть
городового на перекрестке.
Около него рявкнул автомобиль. Он вздрогнул и сразу увидел, что ни Борникова, ни
Дюкова нет, а есть Золотухин, у которого он только что был и от которого получил приказ
заготовить материал на Триполева. И тут же понял, что гулять ему совсем не надо, а надо
пойти домой, чтобы обдумывать этот материал. А дома сидит Ев-лалия Григорьевна,
которая "все знает". Григорий Михайлович на минутку остановился, посмотрел вдоль
улицы и понял совсем другое: домой он не пойдет и материал обдумывать не будет.
Подошел трамвай. Как всегда, он был переполненный, а на остановке еще ждало человек
десять - двенадцать. Григорий Михайлович не стал соображать, что это за трамвай и куда
идет он, а бросился к нему, чтобы обязательно сесть. И ему казалось, что ехать вот
именно этим трамваем ему во что бы то ни стало нужно, что будет ужасно, если он
пропустит этот вагон и останется дожидаться следующего. Он почти с отчаянием
протискивался вперед, слышал, как кто-то оттягивал его за плечо, но рванулся, схватился
за поручень и кое-как втиснулся на площадку.
Трамвай пошел. "Это кажется, Пушкинская улица? Значит, этот трамвай идет на вокзал?
Это хорошо, это очень хорошо, что он идет на вокзал... Посижу там!"
На вокзале Григорий Михайлович прошел в общий зал, сел на скамейку в углу и тут
только почувствовал, что он страшно устал, что ноги дрожат и даже немного болят в
суставах. Он поднял глаза и посмотрел на большие часы напротив: было десять минут
третьего. "Рано еще!" - со спокойным безразличием подумал он. Но это безразличие было
только в мыслях, потому что что-то ненавистное щемило ему сердце. "Ничего! Ничего! -
уговаривал он себя. - Я ведь зашел сюда только так посидеть и отдохнуть, вот и все!"
Он знал, что все его существо, каждая клеточка нервов, каждая капелька крови и каждая
извилина мозга наполнены двумя: "она все знает" и "надо заготовлять материал на
Триполева". Они были не только во всём, но они были всем: пониманием, сознанием,
чувством и даже формой. Но вместе с тем получалось так, что они, которые были всем,
одновременно были настолько ничем, что он их не воспринимал. Они были, но для него
их не было, как будто они были не в нем, а где-то вне его.
Но за этими двумя стояло еще нечто, чего Григорий Михайлович не допускал к себе. Оно
было и оно стояло, но Григорий Михайлович смотрел, отворотясь от него.
Взамен того, чтобы подумать, он с обостренным любопытством присматривался к
пассажирам. "Вот эта гражданка с двумя детьми... Она, кажется, ровесница Лалы, но... но
почему у нее такое измученное лицо? А вот это, вероятно, партиец, и он едет в служебную
командировку. Их всегда легко узнать, этих партийцев: они держат себя всегда очень
уверенно, ни в чем не сомневаются и смотрят удивительно властно. Хозяева! Их,
вероятно, слушаются только оттого, что они сами уверены.- их не слушаться нельзя. А вот
этот паренек с бегающими глазами, наверное, вор. Он никуда не едет, а ходит и ищет, где
бы украсть чемодан у зазевавшегося пассажира". Григорий Михайлович пробегал глазами
по лицам и с интересом давал всем характеристики, уверенный в том, что в этих
характеристиках он не ошибается. "Но почему это на всех лежит такое серое? Что это
такое серое лежит на них? - почти с тоской думал он. - Почему они, хоть каждый и посвоему,
но все - в одно?" Он закурил папиросу и сел поудобнее.
Он подумал о том, что Евлалия Григорьевна, вероятно, с нетерпением ждет его и
беспокоится. Но сразу же краска стыда прихлынула к щекам: слова "с нетерпением" и
"беспокоится" показались немыслимыми и недопустимыми Стыд стал тоскливым, и он
взволновался. "И... И про Вадима Николаевича она знает! - острой болью пронизало его. -
А про Триполева она узнает? Вот то, что мне поручено, а я не отказался и даже, кажется,
что-то обещал. Про это она узнает?" Он сделал последнюю затяжку, оглянулся, нашел
глазами урну, подошел к ней и очень осмотрительно бросил в нее окурок. Потом
поправил на себе шапку и пошел к кассам, бегая глазами по стенам. "Здесь должны быть
вывешены расписания, вот именно где-нибудь здесь!" - упорно твердил он. Нашел
расписание и стал его изучать. Долго бегал глазами по столбцам цифр, плохо
ориентируясь в них, и наконец нашел: поезд на Москву приходил в 15.25, а уходил в 15.45.
"Перронный билет, вероятно, надо взять?"
Он купил перронный билет и посмотрел на часы. До прихода поезда оставалось минут
пятнадцать. "А может быть, он идет с опозданием? Где бы узнать?" Он в
нерешительности поглядел по сторонам, а потом спокойно вышел на перрон.
Снег уже перестал идти, и та оттепель, которая так приятно предчувствовалась часа два
тому назад, уже подошла. Воздух чуть заметно тянулся тепловатым ветерком, снег сразу
свалялся в обмокшие комки, которые блестели, словно покрытые лаком. На шпалах
мелкой дрожью дрожали растаявшие капли, которые только дрожали, но никак не могли
стечь.
"Он идет на Москву! - соображал Григорий Михайлович. - Значит, он придет вот оттуда,
с той стороны!" Он прошел в конец платформы и остановился у самого края. Подумал
даже, не сойти ли с платформы и не пойти ли прямо по путям. "Это, вероятно, не
разрешается, и меня, наверное, остановят! - сообразил он. - Все равно!"
На платформе уже скопились пассажиры с вещами, и по ней с трудом протащили
багажную тележку. Двое стояли с краю, и один из них что-то рассказывал, быстро махая
рукой. Около груды корзинок и узлов бесцельно хлопотала пожилая женщина, замотанная
в старый платок, все время зачем-то перекладывая с места на место узелки и каждую
минуту одергивая мальчика лет двенадцати, который безучастно стоял подле нее: "Вася,
ты смотри! Смотри же! Тут жулья и нивесть сколько шатается!" Григорий Михайлович
посмотрел на перронные часы: двадцать две минуты четвертого. "Значит, сейчас! -
засуетился он и зачем-то расстегнул пальто. - Ну да, сейчас! Вот, может быть, это он уже
идет?" - глянул он вдоль путей и поспешно застегнул пальто, которое только что перед
тем расстегнул. Он всматривался в приближающиеся облака пара, которые окутывали
что-то черное и большое, и вдруг отчетливо вспомнил, как он стоял в оранжерее и,
замирая от несказанного ужаса, ждал вызова на смерть. Вспомнил и усмехнулся
снисходительной усмешкой мудреца: "Что ж тут страшного? Ничего страшного в этом
нет!" И глянул еще раз.
Большой паровоз на высоких колесах с шумом и грохотом (так казалось Григорию
Михайловичу) нырял между стрелками и, кажется, ничуть не уменьшал своего хода, будто
машинист, как лихой кучер, хочет на всем скаку подлететь к крыльцу и только там
осадить зарвавшуюся тройку. Григорий Михайлович подошел к самому краю платформы
и, вытягивая голову влево, что есть силы наклонился вперед, чтобы разглядеть
обязательно издали и как можно лучше. "Осторожней!" - крикнул ему кто-то сзади, но в
это время паровоз почти поравнялся с ним, и Григорий Михайлович рванулся вперед. Он
еще услышал пронзительный женский крик, полный ужаса, но этот крик тут же
оборвался, а вместе с ним оборвалось все.
Глава XVI
Григорий Михайлович уже ушел, его шаги по коридору уже стихли, и входная дверь уже
хлопнула, а Евлалия Григорьевна все еще стояла и не решалась сойти с места. "Что я
наделала?" - повторяла она, не зная, наделала ли она что-нибудь и случилось ли чтонибудь.
Ощущение брезгливости и отвращения от поцелуя Григория Михайловича уже
прошло (оно почти мгновенно прошло), и она никак не могла вспомнить и сообразить
точно: что же все-таки произошло? Да и произошло ли что-нибудь? Со спутанным и
тяжелым чувством она отошла от двери и села за машинку, печатать.
Прошло часа два. Евлалия Григорьевна все еще продолжала печатать, но она стала все
чаще и чаще взглядывать на часы. "Ну, скажем, полчаса туда да час там... Ну, обратно -
тоже полчаса... Ему пора уже вернуться, совсем уж пора вернуться! Почему он не идет?" -
думала и рассчитывала она. Наконец не выдержала и пошла к Софье Дмитриевне. Та
сидела и надвязывала чулок, а Шурик читал ей из "Букваря": "Хороша каша у Маши"...
- Софья Дмитриевна! - дрогнувшим голосом сказала Евлалия Григорьевна. - Папы все
еще нет!
- Задержался, верно! - с притворным равнодушием зевнула Софья Дмитриевна. - Рано
ведь еще... Сколько сейчас времени?
- Три часа уже!
- Ну вот видите: всего только три часа.
Чем дальше шло время, тем беспокойство все больше и больше охватывало Евлалию
Григорьевну. Когда стемнело, она стала метаться по комнате и все порывалась "пойти и
узнать". Шурик с тревогой следил за нею глазами, а потом не выдержал, расплакался и
спрятал голову в ее колени.
- Куда вы пойдете, на ночь глядя? - урезонивала ее Софья Дмитриевна. - И кто вам
сейчас что-нибудь скажет? Да, может быть, еще ничего и не случилось, а так только... Не
маленький же он!
- Нет, нет! Они его опять арестовали! - металась в тоске Евлалия Григорьевна. - Он
пошел к ним, а они...
- Гм!.. Арестовали! Кто ж их знает? - задумалась Софья Дмитриевна. - Но даже если оно
и так, то сейчас-то зачем вам бежать? До завтрева подождать надо.
- До завтра? А если...
- Что за "если" такое? Никакого "если", может быть, еще и нет совсем!
Шурика уложили спать рано, а сами все сидели и спорили: Евлалия Григорьевна была
уверена, что "что-то случилось", а Софья Дмитриевна твердила, что "подождать надо". Но
часам к десяти и она согласилась с тем, что "что-то нехорошо".
Всю ночь Евлалия Григорьевна не спала, а рано утром, часов в шесть, вскочила, быстро и
беспорядочно оделась и приготовилась бежать. Софья Дмитриевна еле образумила ее.
- Да разве ж можно в такую рань? Да там же и никого нету еще, все спят! Подождите хоть
до девяти-то часов.
Она взяла власть в свои руки и настояла на том, чтобы Евлалия Григорьевна подождала.
Но в девять часов отпустила ее:
- Идите уж, коли так! И не сходите с ума-то там, ради Бога! Дайте вот я вас благословлю,
голубенькая вы моя...
- И Шурик... Посмотрите за Шуриком!
В НКВД ее долго не пускали, спрашивали, кого ей надо и зачем, а она помнила только,
что в повестке была двадцать седьмая комната, фамилию же Воронченко она забыла.
Наконец ее пропустили. Воронченко встретил ее хмуро, даже озлобленно, и сразу начал
кричать:
- Кто? Володеев? Я вызывал? Вчера? Никого я не вызывал, путаете вы, гражданка!
Потом вспомнил, нахмурился еще больше и вызвал Золотухина. Золотухин принял ее
очень вежливо, с притворным участием, и сказал, что он действительно вызывал вчера к
себе "гражданина Володеева по одному пустячному делу", но что тот ушел
"приблизительно в начале второго".
- Так что же? - волновалась Евлалия Григорьевна. - Где же он?
- Возможно, что по дороге домой с ним произошел какой-нибудь несчастный случай, -
подсказал Золотухин. - Обратитесь в милицию.
В милиции Евлалия Григорьевна тоже не могла сразу попасть туда, куда нужно, и ее всё
отсылали из комнаты в комнату. В конце концов какой-то дежурный сжалился над нею,
стал телефонировать то туда, то сюда и наконец что-то узнал. Евлалия Григорьевна не
слышала того, что ему сказали в трубку, но по тому, как он нахмурился и замигал глазами,
поняла, что случилось что-то страшное.
- Что? Что? - вся холодея, спросила она, когда дежурный повесил трубку на аппарат.
- Поезжайте в анатомический театр! - уклончиво ответил дежурный, хватаясь за папку с
бумагами и притворяясь, будто ему некогда долго разговаривать. - Там вам скажут.
В анатомическом театре ее встретили внимательно, участливо и даже тепло. Она не
знала, кто был тот высокий, худой и белобрысый, в белом халате, совсем еще молодой, но
он говорил с нею, как брат. Он так осторожно, так бережно и так мягко сказал ей все, что
она, хотя обомлела и затрепетала, но овладела собою. И он ни за что не пустил ее в
мертвецкую "посмотреть на папу": она не знала, а он знал, что только постороннему и к
тому же привычному человеку с крепкими нервами можно было смотреть на ту
бесформенную и безобразную груду раздавленного и разорванного мяса, которая была
свалена на оцинкованном столе.
- Вы потом, потом посмотрите! Не сейчас! - мягко, но настойчиво уверял он. - Сейчас
нельзя, мы еще не все сделали, что надо.
А когда Евлалия Григорьевна, пришибленная и оглушенная, встала, чтобы уходить, он в
нерешительности заколебался.
- Дойдете одна-то? - почти робко спросил он. - Может, проводить вас?
И, не дожидаясь ответа, крикнул в соседнюю комнату.
- Женечка! Идите сюда!
Вошла молодая девушка, тоже в белом халате. Он засуетился.
- Вы, Женечка, побудьте тут за меня, а я скоро вернусь. Надо!
- Но я сама... Я сама дойду! - тут только спохватилась и запротестовала Евлалия
Григорьевна.
- Ну вот... Что мне, трудно, что ли?..
По дороге он все уверял ее, что это "хотя, конечно, и трагедия, но все-таки это только
несчастный случай и не более того!" И по его словам, а главное, по тону, выходило так,
будто от того, что это "только несчастный случай", а не что-нибудь другое, от этого ужас
совсем уж не так и велик. И этот странный довод действовал на Евлалию Григорьевну, и
ей даже становилось легче оттого, что это только несчастный случай.
В квартире, конечно, сразу же все и обо всём узнали. Сталпливались в комнате Евлалии
Григорьевны, сокрушенно качали головой, некоторые даже утирали слезы и все
пробовали утешать Евлалию Григорьевну. А между собою судачили шепотком и
высказывали ненужные соображения. А одна из соседок, уходя в свою комнату, тихо
сказала мужу:
- Теперь Шептарева только с мальчиком осталась, а комната у них большая, такую на
двоих не оставят... Поговори с управдомом, пусть он Шептареву в нашу комнату
переселит, а нас - в ее!
- Да, это идея! - согласился ее муж - Завтра же поговорю. Но ведь управдому сунуть надо
будет.
На другой день приходили из милиции, о чем-то спрашивали, что-то записывали. Софья
Дмитриевна поймала следователя в коридоре и остановила его:
- И что оно такое, скажите мне на милость? Как же это вышло?
- А кто ж его знает! - пожал плечом следователь. - Кто говорит, что он поскользнулся и
упал, а кто говорит, что сам нарочно бросился.
- Да с чего ему бросаться-то было? И не с чего^ кажется!..
- А этого я уж не знаю.
Часов в пять приехал Семенов. Евлалия Григорьевна и вообще почти забыла в последнее
время о нем, а в нервном беспамятстве вчерашнего и сегодняшнего дня она ни разу не
вспомнила о нем. И когда она увидела его, то почувствовала, что не хочет сейчас видеть
этого человека, что ей говорить с ним тяжело. Он, как всегда, властно, твердо и грузно,
прошел по коридору в ее комнату, сам отодвинул стул от стола и сел, не дожидаясь
приглашения.
- Знаю! - коротко сказал он. - Мне сегодня передали. Тяжело вам? Понимаю!
Евлалия Григорьевна ничуть не изумилась тому, что Семенов обо всем уже знает и что
ему "передали": Семенов для нее был именно тем, кто должен все знать и которому
должны обо всем докладывать.
- Понимаю! - повторил он, но ни тени тепла или участия не было у него в голосе, а была
только деловитость и озабоченность. - В милиции еще не всё знают! - сообщил он. -
Факт известен, а причины и обстоятельства не выяснены. У вас из милиции были?
- Да, днем. Я все боюсь, Павел Петрович...
- Чего?
- Что это с ним в НКВД. Ведь его перед этим в НКВД вызывали и, может быть...
- Кто вызывал? Зачем? - вскинулся Семенов, и глаза его стали острыми.
- Я не знаю. Повестку прислали, чтобы пришел.
- Какую повестку? Когда прислали? - напористо спросил он.
- Вчера... То есть позавчера! Ему прислали повестку, он и пошел. Я жду его, а его все нет.
И уж утром... вчера...
- Погодите! - остановил ее Семенов. - Это надо в точности разобрать. Кто прислал
повестку?
- Не знаю. Вызывали в двадцать седьмую комнату.
- В двадцать седьмую? И он ходил туда?
- Да, ходил.
- Кто вам сказал? Вы сами наводили справки? Сами там были?
- Да, сама. Молодой человек, вежливый такой.
- Вежливый? Все они там вежливые! Ладно, выясню! А если и не выясню, то тоже ничего
страшного нет. Самоубийство или несчастный случай, не все ли равно!
- Как - все равно? - нервно вскинулась Евлалия Григорьевна. - Ведь если это
самоубийство, так ведь это же - я! Я!
- Что - вы?
- Я! - зазвенел голос у Евлалии Григорьевны.-Он... Вы тогда все про него рассказали мне,
и все это, конечно, правда, но... Но он, когда оттуда вернулся, был такой несчастный,
что... Мне надо было пожалеть его, уберечь, а я...
- Пожалеть? Уберечь? - сорвалось у Семенова. - А вас-то берегут? жалеют?
- Меня вы жалеете! - искренно призналась Евлалия Григорьевна.
- Я? - потупился Семенов, и страшная боль отразилась на его лице. - Я не жалею, я...
другое!
Он опустил голову. Просидел так с полминуты, обдумывая свою глухую мысль и
преодолевая что-то упорное. А потом (преодолел?) поднял голову и сказал другим
голосом:
- Я вам вот что скажу, голубенькая вы этакая: если вы даже и виновны перед ним в чемнибудь,
так даже и тогда вы ни в чем не виновны, вот оно как!
- Я не понимаю! - всматриваясь и вслушиваясь, сказала Евлалия Григорьевна. - Не
виновна, даже если и виновна? Разве может быть так?
Он отмахнулся: переменил и позу и тон.
- Вы, стало быть, теперь одни остались. Оно и хорошо и... нехорошо оно. Ну, сынишка,
конечно, и старушка вот эта ваша чудесная... Софья Дмитриевна, кажись? А еще есть ли
кто с вами и около вас? Посильнее, чем старый и малый, есть ли? Никого нет?
- Никого! - грустно созналась Евлалия Григорьевна. Семенов задумался, перебирая
пальцами.
- И до чего же мне странно смотреть на вас, если бы вы знали! - тихо, словно для себя,
сказал он. - И как это вы в наше время образоваться такой могли? В революцию вы еще
совсем девочкой были, и вырастали вы, стало быть, уж после революции: военный
коммунизм, НЭП, коллективизация, две пятилетки... И ничего этого ни в вас, ни на вас
нету, словно ничего для вас и не было. Чудно! И какая же вы такая вышли, если вас по
косточкам разобрать? Сил у вас нет, воли нет, зубов и клыков нет, понимания жизни нет
и... и хороших людей возле вас нет! Погибать вам надо, одно только это и остается. А ведь
не погибнете вы! Это я изо всех моих сил понимаю и знаю: не погибнете. Все может
погибнуть, а вы - нет. И надо вас сберечь, обязательно надо. Для чего это надо, не знаю и
знать даже не хочу, а... надо! Я большевик, я ничего не жалею, - очень сильно добавил он,
- я разрушений не боюсь. Весь мир перевернуть, всю жизнь перестроить, все старое в огне
попалить - это я могу. Это - я! А вот вас-то... вот такую, как вы... Вас и для новой жизни
сохранить надо, потому что всякая новая жизнь без вас в тартарары провалится. А кто вы
такая, не разберу я. Голубенькая вы, правда это, но... Но что такое - голубенькая?
Евлалия Григорьевна не понимала того, что он говорит, хотя и старалась не упустить ни
слова. А Семенов вдруг оборвал, встал со стула и улыбнулся какой-то виноватой улыбкой.
- Ведь вот... находит на меня иногда чепуха всякая! - махнул он рукой. - Вы уж не
слушайте, не обращайте внимания. Но только... Еще два слова. Никому не скажу их, а вам
скажу: правду-то надо уметь видеть. Мы ведь - как? Найдем свиной хвостик и сразу
балдеем от радости: "Я правду нашел! Я правду нашел!" Вот потому-то вас и сохранить
надо, что, может быть, вся правда наша совсем не правда, а свиной хвостик. А у вас...
Он круто повернулся, подошел к вешалке, оделся и взял в руку кепку.
- Тут, конечно, по всему дому буза теперь пойдет! - сказал он совершенно деловым
тоном. - Потому что комната, можно сказать, освободилась, а желающих - вагон! Так вы
об этом не беспокойтесь и даже внимания не обращайте. Я поговорю там, -
неопределенно, как всегда, мотнул он куда-то головой, - и там вашему управдому два
слова скажут. Шелковый будет, не беспокойтесь. А мне уж пора. Поеду. До свиданья.
- Как вы... - благодарственно улыбнулась Евлалия Григорьевна. - Как вы обо всем
подумали!
- О чем же это? - спросил Семенов, с удовольствием глядя на ее улыбку.
- А вот даже о комнате... Чтобы комнату у меня не отобрали.
- А, об этом! Об этом я подумал, да! А почему? Потому что это - вздор, свиной хвостик. И
мы, как я по жизни нашей вижу, мы о вздоре всегда думаем, и мы его всегда загодя
предвидим, потому что заботимся о нем, дорог он нам. Большой ли вздор, маленький ли,
все равно: комната, скажем, или план третьей пятилетки. А если что - не вздор, так вот о
том-то мы и думать не хотим, потому что не умеем мы о "невздоре"-то думать. Нечем нам
о нем думать! Нечем! А потому этот самый "невздор" мимо и проходит: мимо нас и мимо
нашей жизни.
- Какой "невздор"? - уловив что-то значительное и близкое ей, спросила Евлалия
Григорьевна.
- А этого я не знаю! - откровенно и искренно сознался Семенов. - Знаю, что есть
"невздор", должен он быть, не может его не быть, а в чем он - не знаю. И я, стало быть...
Я... Пойду! - сдвинулся он с места. - А отца-то, говорите, в двадцать седьмую вызывали?
Ладно, разузнаю! Выясню!
Он повернулся и пошел. И странным образом его голова втиснулась в плечи, а шаги были
не властные, а глухие и тяжелые.
В начале декабря Любкина вызвали в Москву. Он пробыл там неожиданно долго, две
недели, и вернулся девятнадцатого числа. Все предполагали, что он с собою "что-то
привез", и немного насторожились, ожидая новостей, в которых, конечно, ничего
приятного быть не могло. Но Любкин по приезде не только не собрал совещания
начальников отделов, но даже не приказал им явиться с докладом. Повидался с ними
только по обычному и делами поинтересовался поверхностно, вскользь.
- Все у тебя в порядке?
- Пожаловаться не могу...
- Вопросы ко мне имеешь?
- Да нет, все как будто бы ясно.
- Ну и ладно. Подробности потом расскажешь.
По управлению тотчас же пополз слух, что "дело неладно", что "похоже на то, что наша
Любка отставлена". Никто ничего не знал, но что-то как бы чувствовалось, а поэтому все
насторожились.
Супрунов, окончив официальную часть своего доклада, спросил, понизив голос:
- Есть что-нибудь?
Любкин ответил пристальным взглядом и, помедлив несколько секунд, сказал:
- Очень даже есть.
- Чрезвычайное?
- Вполне чрезвычайное. Не вообще, конечно, а для меня чрезвычайное. Личное.
- Мне сказать можешь?
- Тебе-то? А как же иначе? Я только того и жду, чтобы тебе ск
...Закладка в соц.сетях
