Жанр: Электронное издание
astaf1
...ы вот 5b4 , послушаю, зубы скалите насчет се: дескать,
брошенка и все такое. Кабы жизнь-то была как зеркало, чтобы глянул и наперед увидел,
какие там кочки, тогда бы люди не спотыкались.
Парни, хоть и с ухмылками, слушали речи старика, и кое-что все же застревало в их
беспутных головах.
Тася попросила Осмолова снарядить назавтра лошадь. Старик приготовил кошевку,
вычистил лошадь и приветливо встретил Тасю.
- Сейчас, сейчас, мигом рысака заложим, - певуче наговаривал он, вытаскивая из-под
навеса кошевку со связанными оглоблями. - Ты с кем в лоспромхоз-то налаживаешься?
- С Лихачевым.
- Г-м, - промычал Осмолов.
Он вывел на улицу серую кобылицу с темной гривой, надел хомут и, заводя лошадь в
оглобли, недовольно пробормотал:
- Не советовал бы я тебе ехать с этим ухарем.
- Почему?
- Да как бы глупостей не вышло. - И, заметив, что ломаные брони Таси поползли вверх,
пояснил: - Нахальный он парень, а вы дамочка молодая.
Тася вспыхнула и резко ответила:
- Я, дедушка, научена по части глупостей.
- Оно так-то так, - неопределенно поддакнул старик и, обернувшись на скрип валенок,
сказал: - А вот и он, легок на помине.
В стеганом зеленом ватнике и новых валенках, чуть опустив плечо, на котором висел
чехол с баяном, Лихачев быстро шагал к конному двору. Бледное обычно лицо его на
морозе разрумянилось, черные волнистые волосы, выбившиеся из-под шапки, заиндевели.
- Приветствую вас, добрые люди 5b4 ! - поднял руку в перчатке Лихачев. Не глядя на
Тасю и явно стараясь загладить какую-то неловкость, он небрежно бросил: - А ты,
старик, трудишься? На печке не сидится? Хочешь все работы переработать? Мой дед
тоже, как ты, старался всю жизнь, да всех дел не одолел, так и околел.
- Пустомеля ты, пустомеля, - покачал головой Осмолов. - Гляди за лошадью как
следует. Чтобы там парную ее не напоили. Да тебе ведь наказывать-то бесполезно. Тебе
только бы на гармошке пилить да людей просмеивать.
- Брось, дед, брось критиковать, холодно. Критику надо в тепле и на сытый желудок, как
десерт.
- Поезжай уж, звонарь!
Лихачев взял вожжи, шагнул в кошевку и, сделав широкий ямщицкий жест с
насмешливым поклоном, пропел, делая ударение па "о":
- Прошу пани агрономшу!
- Раньше бы вам надо родиться и не в России, - сердито фыркнула Тася, пристраивая
впереди себя связку книг, которые просил передать директору леспромхоза Уланов. -
Трогайте, пане ямщик!
Застоявшаяся кобыленка ходко взяла с места. Спустились на реку. Мимо промелькнула
прорубь, вокруг которой стенкой стояли пихты и елки. Постепенно снижаясь, исчез за
крутым заснеженным яром Макарихин дом. Лихачев шевельнул вожжами, удобней
устроился на сиденье, покосился на Тасю.
- Так, значит, родиться мне следовало раньше и не в России?
- Ага. В Италии, лет сто тому назад. Из нас бы удивительный паяццо вышел.
Лихачев начал краснеть. Его так и подмывало на де 5b4 рзость ответить дерзостью, но на
сей раз он поборол соблазн, справился с собой и шутливо запел:
Смейся, паяц, над разбитой любовью...
У него был чуть застуженный, но приятный голос. Петь Лихачев умел. Это чувствовалось,
несмотря на то, что он дурачился.
- Между прочим, це любимая ария моей матери, - заметил Лихачев, оборвав пение. Он
подумал и прибавил: - Любила она очень еще арию герцога из "Риголетто". Вы что-то
все молчите и молчите?
- Природой любуюсь, слушаю.
- Меня? Что ж, послушайте. У меня сегодня ясное, почти лирическое настроение. Со
мной это редко бывает за последнее время. А природа в самом деле куда с добром! Снег
искрится, елки задумались, в кустах заячьи тропы, на той стороне деревушка дымом
исходит - бани народ топит, сегодня суббота. Париться колхозники пойдут после трудов
великих. Картина.
Тася улыбнулась и пошевелила пальцами ног. Лидия Николаевна не отпустила ее в
резиновых полусапожках, и она вынуждена была надеть валенки Юрия с затертыми
глазками кожи на пятках и толстыми войлочными подошвами.
Ехали молча. Мягкий снег скрадывал звуки. Довольно пофыркивала заиндевевшая
кобылка, скрипели полозья кошевки. Тася покосилась на Василия и долго следила за его
лицом из-под полуопущенных ресниц. И снова Лихачев показался ей непонятным. Лицо
его задумчиво, и видно, что мысли где-то далеко.
"Что он за 5b4 человек? - уже в который раз спрашивала себя Тася. - Сколько в нем
этого, игрушечного? А дальше-то что? Неужто одни побрякушки?"
До позавчерашнего вечера она относилась к нему с любопытством и безобидной
снисходительностью. А позавчера произошла между ними стычка в клубе, после которой
Тасю стали злить усмешки Лихачева. Его ужимочки, шуточки. "За дурака хочет сойти, с
которого спрос малый, - с раздражением подумала Тася. - А может, считает себя
умнее, тоньше всех и насмехается над всем и всеми".
Тася, как бы пытаясь подтвердить все эти мысли, еще раз глянула на Лихачева и прикрыла
лицо рукавичкой - не хотелось, чтобы Лихачев видел, как она усмехнулась. А
усмехнулась она невольно, вспомнив, как "усмирили" этого "Лихача-Васю".
Было так. Тася пошла по воду. Внезапно к ней, не разбирая дороги, скатился с горы
Сережка, а потом Костя и Васюха.
- Ой, мам, мам, - захлебываясь, начал Сережка. И, не в состоянии вымолвить слово,
показывал на гору. - Там дяденька пьяный всех из клуба вышиб... Колька Зарубин хотел
его уговорить... а он как даст Кольке. Колька брык и в сугроб! Все побе-е-жа-али...
Тася с недоверием слушала Сережку. Она знала, что он большой сочинитель. Заметив, что
мать не особенно взволновало его сообщение, Сережка обиделся и сказал, показывая на
друзей:
- У них спроси, не веришь так.
- Пра, пра, тетя Тася. Сейчас, грит, я один буду, - подтвердил Васюха, - в клубе, грит,
один буду, наслажд 5b4 аться, грит, буду и представлять.
Тася поставила ведра на дорогу и, чтобы ребята не увязались за ней, приказала:
- Возьмите дома санки и на них отвезете ведра в гору.
На лицах ребят выразилось разочарование.
- Я говорил - посмотрим, - проворчал Костя, так нет, маме сказать надо, маме сказать
надо, - передразнил он Сережку. - Теперь ведра везти, а там, может, драка будет.
Тася быстро бежала в гору. Из-под шали у нее выбились волосы. Она сжимала запотевшие
в варежках руки и думала: "Кто это там опять фокусничает?! Что за народ, ей-богу! Стоит
вместе собраться - сцепятся. Ну сейчас я их отчитаю... скажу... скажу... я прямо скажу,
что закостенели они по своим углам. Раз в год на собрание пришли и то не умеете себя
вести. В общем, там соображу, что сказать... И подхватило меня по воду идти, надо было
уж самой пораньше в клуб".
На это собрание она возлагала большие надежды. Комсомольцев в Корзиновке и других
бригадах насчитывалось немного, всего двадцать человек. Из них половина уже по году не
платила членских взносов. Были и такие комсомольцы, которые не пожелали объявиться.
Из своей небольшой житейской практики Тася знала, что в важном деле чаще всего нужно
полагаться на молодежь. И вот часть этой молодежи удалось собрать в кучу и собрать
прежде всего потому, что вместе было веселей. Немалую роль сыграл тут Лихачев со
своим баяном. Он, хотя и с улыбкой поглядывал па этих "птенцов", однако играл ох 5b4
отно и не мешал народу развлекаться.
Каково же было удивление Таси, когда, распахнув двери клуба, она увидела стоявшего
посреди зала пьяного Лихачева в расстегнутой телогрейке, в шапке набекрень.
Тася прижала руки к груди и, чтобы успокоиться, начала глазами отыскивать плакат.
- Ты подойди и дай ей в харю, раз она не желает, - донесся до Таси голос Лихачева. -
И не стесняйся! В госпитале солдат один судно стеснялся просить, так и помер... Понял,
нет!
Тася стиснула зубы и пошла мимо притихших ребят и девушек, прижавшихся к стенкам,
навстречу Лихачеву, который держал за лацкан пиджака паренька и давал ему
наставления.
- Отпустите человека! - резко сказала Тася.
Лихачев от неожиданности выпустил паренька, и тот поспешно исчез. Они остались
посреди зала вдвоем.
- Сейчас он ей преподнесет, - раздался чей-то злорадный шепот.
- А-а, мадам агрономша, рад вас приветствовать в очаге культуры, - протягивая Тасе
руку, заулыбался Лихачев.
- Я не даю руку таким вот оболтусам, - ответила Тася, вложив в эти слова всю обиду и
бешенство, кипевшие в ней, и, сверкнув глазами на дверь, выпалила одним духом: -
Здесь будет собрание, идите выспитесь. Возможно, потом поймете, что были свиньей.
Говорила Тася так, а самой хотелось зареветь от обиды. Ведь она понимала: Лихачев
хулиганит не потому, что ему это правится. Что-то угнетает его, и он ищет средство
забыться. А может быть, просто пооригинальничать жела 5b4 ет, выделиться! Все может
быть.
- Я прошу вас прекратить представление и уйти, - настойчиво повторила Тася.
- Никуда я не пойду!
- Мы выведем!
- Меня?
-Да.
- Сколько вас на фунт сушеных надо? И хотел бы я знать, кто посмеет дотронуться до
меня рукой?
- Не ребята, конечно. Корзиновские ребята робкие, - усмехнулась Тася. - А девчата не
побоятся. Вот будет здорово, когда вас выволокут девчата и спустят под гору. А ну,
девчата, взяли дружно! - скомандовала Тася, и, раззадоренные ее храбростью, со всех
сторон к ним двинулись сердитые девушки. Совсем неожиданно Тася заметила рядом с
собой вспетушившегося Осипа. За ним, неловко подшучивая, потянулись парни.
Лихачев вдруг закрыл глаза, постоял секунду так, потом потер ладонью висок и,
отстранив Тасго, направился к выходу. Он оттолкнул какого-то парня, зазевавшегося на
полпути, и рявкнул:
- Изыдь! А то я из тебя двух сделаю!
И кто его знает отчего, может быть, именно оттого, что все это произошло перед самым
собранием, оно было бурным: много ругались, спорили, разоблачали самих себя и не
щадили друзей. Ребята весь вечер виновато выслуживались перед Тасей и перед
девчатами.
Нашлись желающие вступить в комсомол. Осипа Ральникова выбрали секретарем
комсомольской организации. Он растерянно смотрел на всех, порывался заговорить с
Тасей. Но она делала вид, будто не замечает его. Поздней ночью со смехом и песнями
провожали Тасю домой ребята и 5b4 девушки.
Очутившись одна в сенях, она долго стояла, прислушиваясь к удаляющимся голосам.
Сосало под самой ложечкой, тоненько, больно посасывало, и было жаль чего-то. Прошла
ее молодость, закатилась, не успев проясниться. Обидно. Быть бы ей такой же вольной,
как эти девушки, и идти бы сейчас но селу, спуститься к реке и петь так звонко, как
поется только беззаботному человеку, а главное - молодому. Петь так, чтобы голос летел
до самых звезд, чтобы песню услышало то сердце, для которого она поется. Но ничего не
будет. Надо идти в выстывшую за день избу с неоштукатуренными стенами, стирать и
мыть, думать о том, что завтра оставить Сережке на обед, как быть с дровами. У Лидии
Николаевны их уже мало, а у Птахина просить не хочется, не даст он подводы.
А голоса все удалялись и удалялись в ту сторону, где МТС. Может быть, Чудинов тоже
слышит их? Может быть, они тоже растревожат его?
...Вспомнилось все это, и под скрип полозьев, среди зачарованного зимней спячкой леса,
взгрустнулось, печально сделалось. Тася туже затянула шаль, приподняла воротник и
закрыла глаза. Отчего-то подумалось: смотрит на нее Лихачев или нет? А впрочем, это ей
решительно все равно.
Тася приоткрыла глаза. Лихачев на нее не смотрел. Дорога повернула с реки в гору.
Дальше по льду ехать нельзя. У подиожья лобастых каменных быков лед словно источен
червями. Вода в темных провалах отливала студеным, безжизненным блеском. От
извилистых полыней 5b4 поднимался легкий парок.
- По-видимому, теплые источники имеются, - не то спросил, не то объяснил Лихачев.
Тася хотела что-то сказать, но в это время кошевка накренилась при спуске с очередного
каменного бычка ударилась полозьями о пенек, скрытый под снегом, и Тася упала на
Лихачева. Рукам сразу сделалось холодно. Глаза и нос залепило снегом. Она выпростала
руки, начала протирать глаза, засмеялась и вдруг тревожно крикнула:
- Книги-то!
Пачка книг прокатилась дальше и, очевидно, свалилась бы с утеса в воду, но ее задержали
заросли шиповника. Тася осторожно поползла. Лихачев отряхнулся, поставил на полозья
лежавшую на боку кошевку. Кобылка стояла смирно, мелко вздрагивая заиндевелой
кожей, и опасливо косилась вниз, на темные извилины на льду.
- Да помогите же! - послышался нетерпеливый голос Таси.
Лихачев обернулся и увидел, что лежит она, перевалившись через мысок, на глыбе снега и
тянется руками к книгам.
- С ума сошла! - обмер Лихачев. - Что вы делаете? Сейчас в воду бухнетесь и под
лед!..
- Да держите за ногу, не бойтесь!
Василий шагнул в снег, поймал ее за валенок.
- Крепче держите, а то валенок большой, сползет, - сказала Тася. Она потянулась
вперед, пошарила нервными пальцами - рука не доставала. Она подалась еще чуточку
вперед, и Василий тоже. Левой рукой Тася придерживалась за хрупкие от мороза кустики
шиповника.
"Обвалится снег - и загремим мы, как милые, к Богу в рай!" - 5b4 мелькнуло в голове
Василия, и он еще крепче уперся ногами в снег. Тася все-таки дотянулась до связки с
книгами.
- Вот и все, - выдохнула она, недовольно отряхнула рукавичкой книги и поправила
юбку. На переносье и на лбу у нее блестели капельки растаявшего снега. Вид был
сердитый. Это, наверное, потому, что она переживала страх и думала, что Василий видел,
как она трусила.
- Чудной вы человек, Таисья Петровна! - покачал он головой и с хитрецой добавил: -
Из-за каких-то книжек под лед готовы нырнуть.
- Не из-за каких-то книг. Тут "Овод", "Американская трагедия", третий том Короленко,
седьмой том Бальзака. Люди на каторгах за книги гибли, в том числе и за эти. - Тася
размашисто закинула ногу в кошевку, села и, поставив связку книг на колени,
повелительно бросила: - Трогайте!
Василий нахмурился, перебирая в руках вожжи. Тася отвернулась от него и, когда дорога
снова спустилась на реку, проворчала:
- Есть люди, которым ничего не стоит снять с человека последнее платье, учинить
скандал в общественном месте, ножом размахивать. Что им книга?! Бросовый товар...
- Слушайте, Таисья Петровна! - перебил ее Лихачев. - Есть такие вещи, которые даже
меня оскорбляют.
- Не спорю. А разве это вас касается? - не поворачивая головы, поинтересовалась Тася.
- Знаете что, Таисья Петровна. Вы не злой человек. Это вы притворяегесь злой и
поддразниваете меня. А мне почему-то хочется, чтобы вы думали обо мне немножк 5b4 о
лучше. Уж не знаю почему. Хотя я и на самом деле несколько шумно повеселился в клубе,
но не считаю себя уж вовсе свиньей. Мало ли кто как веселится, - ухмыльнулся Лихачев.
- А знаете что, дорога длинная и погода хорошая, природа тоже. Все к разговору
располагает. Расскажу-ка я вам историю одну, не очень веселую, но зело поучительную.
- О, какое многозначительное предисловие!
Лихачев серьезно, без обычной улыбки и как-то слишком уж грустно глянул на нее, и она
осеклась. У нее пропала охота злословить. Она неловко подобралась, чувствуя, что в душе
Василия происходит какая-то борьба.
А Лихачев молчал. Он как бы в нерешительности стоял перед дверью, за которой скрыты
только ему известные вещи. Казалось бы, забыл совсем о Тасс, о кобылке, о вожжах,
зажатых между коленями, обо всем на свете. Тася, затаив дыхание, следила за лицом
Василия. Глаза его глядели куда-то в даль, подернутую колеблющейся паутиной, и видели
что-то такое, чего ей было не отгадать.
- Представь себе очень молодого человека, нет, представь себе мальчика, - безо всякого
предупреждения заговорил Лихачев и сразу перешел на "ты", видимо, давая этим понять,
что он будет рассказывать ей не как простой попутчице, а скорее как товарищу. - Да,
мальчика, кудрявенького, бледного, в шикарном костюмчике, пошитом по последним
моделям из журналов мод. У этого мальчика не то чтобы кислый, а такой томный вид. Он
плохо кушает, а если кушает, например, яблок 5b4 и или овощи, то обязательно
перемытые в трех водах. Мальчик этот, между прочим, не по возрасту развит. Он
перечитал множество книг, смотрел почти все спектакли оперные и драматические.
Учился он хорошо. Все его считали очень способным, а мама - гением. Да кто, повашему,
была его мама? - Лихачев замолчал и с интересом уставился на Тасю. Вопрос
застал врасплох.
Тася глубоко засунула руки в рукава, упрятала лицо в шаль.
- Н-ну кто? Очевидно, какая-нибудь нынешняя барынька, раз она мальчика так нежила.
- Почти так, но не совсем. Мать у этого мальчика в молодости не была барынькой. Ее
скорее можно было считать странным человеком. Хотя есть более точное определение.
Здесь, в деревне, о такой бы сказали - порченая. Когда-то мама этого мальчика была еще
не мамой, а простой красивой девушкой. Она работала в морском порту кассиршей и
училась на рабфаке. Потом поступила в медицинский институт. Говорят, в те времена
студенты увлекались поэзией. Пристрастилась и она с стихоплетству. К несчастью, на
стихи или на нее самое, этого я не знаю, обратил внимание какой-то поэт с именем и
сумел пристроить стихи в одном из журналов. Несколько стихотворений она напечатала в
газете. Это был зенит. Поэт охладел к ней, и после того она получала только ответы из
редакций.
Но надежды не теряла. Ждала, когда муза повернется к ней зрячим местом. А пока суть да
дело, она завела соответствующую прическу, ходила с полуопущенными глазам 5b4 и и
обязательно с томиком стихов Сергея Есенина.
- Слушай, Лихачев, - тоже переходя на ты, перебила его Тася и с откровенным
любопытством посмотрела на него. - Начал серьезно, так не озорничай.
- Да ты, оказывается, проницательный человек, - отшутился Лихачев и заторопился: -
М-да, поэтический ли вид, молодость ли, красота ли помогли той девице обворожить
одного из научных сотрудников медицинского института. Начал тот сотрудник сохнуть по
ней, писать записки, даже в стихах пытался, да оказался по этой части не мастак. Словом,
все это кончилось тем, что научный сотрудник предложил руку и сердце молодой
поэтессе и та соблаговолила не отвергнуть ее. Так в Москве появилась еще одна
супружеская чета. А у этой четы появился затем тот самый худенький, кудрявенький
мальчик. Мама сама взялась за его воспитание, и когда отец пытался вмешиваться,
получал сокрушительный отпор. "Хватит! - заявила она, - ты загубил мое дарование,
так будь этим доволен! Мальчика я тебе не отдам! Я сама буду следить за развитием его
таланта!"- "Какого?" - спрашивал отец, привыкший к чудачествам жены.
"Музыкального, - отрезала мать. - Что ты, не понимаешь? Разве ты не замечал, как
мальчик тонко улавливает любую мелодию, даже рахманиновскую! Где тебе заметить
это? Ты даже до сих пор не позаботился, чтобы у ребенка был свой инструмент!"
Мальчик к той поре уже был водворен в музыкальную школу. В квартире скоро появился
инструмент, причем в квар 5b4 тире уже не научного сотрудника, а кандидата, который
все реже заглядывал домой, потому что встречи с женой каждый раз заканчивались
истерикой. Она потрясала перед ним пожелтевшими вырезками: "Ты видишь, это не
мираж, не сон! Я печаталась! Печаталась! Понимаешь ты? Я была на большой дороге, но
ты сгубил мой талант, сгубил, сломал, срубил, как деревенский мужик срубает березку для
обыкновенной оглобли!"
Время шло. Мальчик вырастал, становился умнее, пристрастился к машинам и
возненавидел "инструмент".
Музыка для него сделалась бременем, мать - навязчивым существом, из-за которого он
стеснялся приводить к себе товарищей. Все чаще и чаще долговязый подросток пропадал
из дому. Мыл на Москве-реке машины ради того, чтобы ему позволили ручку крутить. Он
лез на краны, экскаваторы. Однажды пытался уплыть на пароходе в дальние страны. Это
между прочим, многие мальчишки пытаются сделать, и по этому я сужу, что и он был
мальчишкой, как и все. Но характер у него с годами становился резким, заносчивым.
Ребята его били. Он сопротивлялся, сбивал нарочно пальцы, чем огорчал маму. Между
прочим, мать дала ему звучное имя оперного персонажа - Роберто, и мальчик мирился,
пока его звали Робкой, но когда подрос, имя это сгало для него мукой.
...Лошадь шла в гору. Василий выскочил из кошевки и, держа в руках вожжи, посоветовал:
- Разомнись немножко, ноги-то, пожалуй, затекут.
Тася выпрыгнула, почувствовала, как мелкими игол 5b4 ками пронзило подошвы ног.
- В самом деле, засиделась. - И, помолчав немного, тихо сказала: - Ей-богу, даже не
верится. Ты, наверное, насочинял?
- Насочинял! Кабы насочинял. Вы не поверите, например, что к маме Роберто
приходили дамы и приводили на шелковых ленточках каких-то плюгавеньких мопсов,
стоивших бешеные деньги, что дамы эти два-три месяца в год лечатся на курортах и, как в
старину, считают модным завести болванчика.
- Это еще что за чудо?
- Любовник. Помните, в романе "Демидовы" описан такой? Ну да, еще один из
Демидовых спустил его с лестницы?
- А-а, помню. Неужели ты серьезно?
- Я сегодня все говорю серьезно. Здесь вот многие не поверят этому. Дескать, в книжках
такие и остались только. Погляди, какая красота! - неожиданно прервал себя Лихачев и
показал Тасе на взгорок, покрытый снегом. У подножья взгорка к огромной березе был
приметан стог сена. На березе грузно висели черные тетерева. Вытянув шеи, они
подозрительно вглядывались в приближающуюся подводу и на всякий случай
предупреждали друг друга коротким кокотаньем, как это делают петухи, подзывая кур к
корму. - Эх, ружьишко бы! - вздохнул Лихачев. - Было бы нам варево знатное! И ведь
не взлетают, точно чувствуют, что без ружья.
Подпустив их совсем близко, косачи дружно снялись с березы и вскоре растаяли вдали, в
морозном тумане.
- Так чем же все-таки заканчивается история кудрявенького мальчика? - заглядывая
сбоку, спросила 5b4 Тася. - Хочется дослушать. Леспромхоз уж недалеко.
- Что ж, буду краток, а то слишком жидко развел. Когда началась война, Роберто учился
в консерватории. Матушка настояла на своем. Отец отправился па фронт, а сына и жену
эвакуировали. Можно было, конечно, обойтись и без эвакуации, но мама так боялась за
жизнь драгоценного сыночка! На отца она топала ногой: "Не смей возражать! Ты хочешь
нашей гибели?" Она, по наивности своей, полагала, что переезд в Сибирь не будет ничем
отличаться от ежегодных поездок на южный берег Крыма. Вот мама и сынок с несессером
и еще какими-то пустяками в руках очутились в Кемерово, ни к чему не
приспособленные, никуда не пригодные. Пока была одежда - меняли ее на картошку.
Потом люди помогали им просто так, как эвакуированным. Но в те времена в помощи
нуждались многие. Мать не выдержала лишений, не сумела найти дела, перестала следить
за собой, опустилась. И хотя парень из всех сил старался поддерживать ее: выполнял
мелкие работы на станции, пытался даже спекулировать ради того, чтобы добыть
пропитание, - ничего сделать не мог. Слишком долго мать просидела в своей дурацкой
скорлупе. На тяжелый военный мир она глядела с испугом и умерла, так и не поняв
ничего.
Голос Лихачева упал до шепота, у губ легли горестные складки. Помолчав, он со вздохом
добавил:
- Страшно это и тяжело, когда мать только жалко. Только жалко, и ничего больше.
Василий смолк. Совсем недалеко прокуковал парово 5b4 зик, донесся лай собаки и то
нарастающее, то затихающее тарахтенье электростанции, мешающееся с визгом
электропил.
- Леспромхоз, - кивнул головой Василий и быстро заговорил: - Туго пришлось тому
пареньку. Если бы не добрые люди, протянул бы он ноги. Взяли его в армию, в
офицерскую школу. Да какой из него офицер? В школе-то не миндальничали с
курсантами, делали из них настоящих офицеров. По десять часов в сутки гоняли. Не
выдержал такой нагрузки, заболел, а после болезни попал в танковую школу. Ну,
рассказывать о том, как помяли бока тому парню на фронте, как воспитывали в нем
чувство товарищества, как дошло до его сознания, что на свете куда больше нужных
людей, чем таких, как он, и жизнь делают не праздные дамы, а простые люди - долго все
это рассказывать. Хорошо было, когда он нашел настоящих друзей. Плохо сделалось,
когда ему вручили документы, дали на дорогу продовольственные талоны и велели ехать
домой. Какой дом? Он знал лишь тот дом, где стоял инструмент, глупые фигурки из
фарфора и бронзы. В этот дом он уж теперь не мог вернуться. Надо было искать другой.
В тот послевоенный год все ехали домой, устраивались, брались за дело, только Роберто
болтался, как полосатый шарик по биллиарду, от борта к борту, не попадая в лузу. -
Василий на секунду прервал свой рассказ и с выдохом заключил: - Впрочем, в лузу он
все-таки попал - в Тулкухинскую исправительно-трудовую колонию.
- Как это он умудрился?
- А по 5b4 встречал однажды своего двойника, какого-то "гения" с полными карманами
папиных денег, кутили, разъезжали на легковой машине и однажды сбили на деревенской
улице девочку. "Гений" прибавил газу, а Роберто запротестовал. "Гений" корячиться
начал, был бит, и его отвезли в больницу. Ну а Роберто сюда, на Урал. Когда он отбыл
срок, первое, что сделал, сменил имя и сделался Василием, Василием Лихачевым. - Он
невесело улыбнулся. - Ваш покорный слуга.
- А я поняла это с самого начала.
- Я уже отметил твою жуткую проницательность! - сощурился Лихачев. - Впрочем,
извини, я опять паясничать начинаю. Нехорошо, взрослый человек вроде уже, а так и
подмывает пооригинальничать.
- Ты все рассказал?
- Пожалуй, все, остается только добавить, что, выйдя из колонии, новоявленный
Василий пропился до нитки и пошел работать в первую попавшуюся организацию.
Первой и самой ближней оказалась эмтээс. Как танкист-водитель я стал трактористом.
Еще вопросы есть? - попытался свернуть дело на шутку Василий, но Тася не приняла его
шутливого тона.
- Нет, но, очевидно, будут, - задумчиво ответила Тася. "Мы, по-моему, сродни", -
вспомнила она давние слова Лихачева. Тася перебрала быстро, как нитку с узелками,
свою жизнь в памяти: мачеха, госпиталь, Лысогорск. Нет, не родня они. Ее жизнь не
баловала. Еще в раннем возрасте пришлось добывать свой хлеб. А от своего хлеба человек
делается костью прочней и рассудок у него трезвеет. "И все-таки 5b4 есть, есть что-то
общее, - размышляла Тася. - Предположим, наша несостоявшаяся мол
...Закладка в соц.сетях
