Жанр: Электронное издание
astaf1
... стол - и уже
свой. У нас говорят: "Не дорого угощение, дорого приглашение". Так что уж чем богаты,
милости прошу к столу.
- Что же, покоряюсь, - поднялся Уланов. - Только ребятишки куда уместятся?
- Об этом не горюйте. Ребята обижены не будут.
Но Лидия Николаевна говорила это только так, для проформы. Ребята ее были воспитаны
в строгости и за один стол со взрослыми не лезли. Им накрыли на кухне.
Прибежала Августа Сыроежкина и, увидев, как ребятишки работают ложками за
кухонным столом, принялась браниться:
- Лидия, зачем моих-то кормишь? Дома ничего не едят, а у тебя мнут, ровно мельницы.
Картошка, что ли, тут слаще? Гляди-ко, чего делается! Им ведро на всех-то надо, объедят
они тебя.
Тут Августа шагнула в горницу, увидела гостя, сконфузилась, стала извиняться.
Поотказывавшись для приличия, она тоже села за стол.
- Наша беда и выручка! - отрекомендовала ее Лидия Николаевна и с оттенком гордости
прибавила: - Единственный в райпотребсоюзе продавец, проработавший двадцать лет за
прилавком.
- Ну уж ты скажешь, - отмахнулась от нее Августа.
Двадцать лет назад появилась она в "потребиловке" робкой, неповоротливой девкой и,
стараясь что-нибудь не уронить, прибирала за прилавком и в помещении. Миша
Сыроежкин орудовал за прилавком, с карандашом за ухом, довольный, подвыпивший.
Когда не было народу, он посвящал ее в мудросги торгового дела:
- Гляди, Гуска! - поучал ее 5b4 он и виртуозно бегал пальцами по костяшкам счетов,
словно баянист, играющий "барыню". - Примерно шикаладная конфетка стоит двадцать
копеек. Ты взяла шикаладку за двадцать, так? Гляди теперь сюда! Двадцать по двадцать!
Рупь двадцать! Папиросы брала? Нет. Сорок копеек, - прибавлял он четыре косточки на
счетах. - Чай брала? Нет. Пятьдесят копеек и плюс червонец. Что у тебя в кармане
лежит? Итого двадцать рублей с гривенником! - подытоживал Миша, довольнехонький
тем, что ошарашил ее.
Когда Августа поняла, что своих "отменных" познаний Миша на практике не применяет,
пренебрегая теми благами, которые могли сыпаться на него за счет корзиновских
жителей, она прониклась к Мише глубокой симпатией, Миша, в свою очередь,
почувствовал влечение души к тихой, неиспорченной вниманием со стороны
корзиновских парней, уборщице. В один прекрасный момент он сказал, что ей пора
замуж. Дальнейшие объяснения были очень отрывисты, невнятны и за давностью лет
забылись.
Августа скоро уяснила, что иметь мужа-продавца такого, как Миша Сыроежкин, нет
никакого смысла. Свой заработок он расходовал без отрыва от производства, и иногда еще
и ей приходилось расходовать свои маленькие сбережения, чтобы покрыть Мишины
долги. Было целесообразнее удалить Мишу из магазина и самой занять эту столь
искусительную для него должность.
И сколько в Корзиновке с тех пор произошло всяческих событий, сколько людей
перебывало на неспокойных должностях, Авгус 5b4 та неизменно несла торговую службу.
Всегда эта женщина умела узнать о чужой нужде, помочь людям. Другой раз помощь ее и
не велика, да оттого, что ко времени, особенно ценная. Одному она из продуктов чтонибудь
в долг отпустит, у другого гость нечаянный, а попотчевать нечем. Поможет
человеку, свои деньжонки вложит, но выручит односельчанина. В любое время дня и ночи
Августу можно разбудить и попросить товару. Если случался Миша дома, то он клял
такого человека и свою жену, ссылался на законы, которые-де попирались в Корзиновке
самым беззастенчивым образом.
Люди за добро умели платить добром. Когда в войну случилась недостача, Августу не
оставили в беде. При получении на базе товаров какой-то проходимец надул Августу.
Правление колхоза, колхозники, все жители близлежащих деревень написали письмо
прокурору, сами съездили и просили за нее, а когда прокурор разрешил покрыть
недостачу без суда, всем миром собрали деньги, кто сколько мог.
К удивлению своему, Уланов чувствовал себя за столом, среди женщин, как дома.
Простота, неподдельная искренность его собеседниц невольно располагали к ним. До
сегодняшнего вечера он чувствовал себя стесненно в обществе женищн. Он умел легко и
свободно держаться на производстве, с горожанами, особенно с мужчинами. Уланову
казалось, что он не вдруг сможет найти общий язык с деревенскими жителями. Такое
ощущение порождало отчуждение, и с болью в душе воспринимались намеки на то, чт 5b4
о-де в селе он - залетная птица. А вот сейчас Иван Андреевич совсем ясно осознал, что
его роднит с деревенскими жителями общность интересов, единое дело. И когда он понял,
что работа его в селе - дело не временное, что от него многого ждуг, от него многое
зависит, когда он почувствовал себя частицей большого коллектива, земля под ногами
стала казаться ему тверже.
Да, здесь не тот коллектив, который собирается в цехе. Колхозный народ разбросан по
деревням, мало общается между собой, по все-таки коллектив есть. Его нужно собрать,
заново сколотить. Народ здешний мало похож на цеховой. Есть люди, с которыми ему
предстоит воевать, которых не сразу поймешь, проймешь и раскусишь. Но Уланову было
уже и то отрадно, что вот эти три женщины готовы всегда прийти на помощь, взяться за
любое дело, пусть даже самое трудное. "Если такому народу вручить колхозные дела,
можно будет работать и корчевать всякую нечисть, успевшую пустить корни в
деревенскую жизнь", - размышлял Иван Андреевич.
За столом о многом переговорили. Уланов теперь почти ясно представлял себе
положение, в котором находился корзиновский колхоз. Тася больше слушала. Она лишь
изредка вставляла свои замечания, иногда поддакивала Лидии Николаевне. Уланов ел с
аппетитом и поглядывал на нее, как бы приглашая принять участие в разговоре.
- Я времени попусту не теряю, - сказала Тася и кивнула на чашку с картофелем, - и
вам не советую особенно в рассуждения пускат b68 ься, тут народ проворный.
Разогревшись, она беспрестанно шмыгала носом, часто доставала из-за рукава платок.
Поужинали. Августа одела своих ребятишек и ушла. Уланов закурил.
- Что же это вы не бережете себя, Таисья Петровна? - с укором сказал он. - Если не
можете из зарплаты выкроить денег на валенки, попросили бы ссуду. Нельзя же в морозы
работать в этих скороходах.
- Я закаленная, - отшугилась Тася.
- Напрасно храбритесь, - упрекнул ее Уланов и в силу давней привычки зашагал по
избе от стола до порога и обратно. - Ну, а как живется, работается? Вижу, мира у вас с
председателем нет.
- Не говорите, - махнула рукой Тася. - Я начинаю у себя обнаруживать дурные черты в
характере. Раньше как-то не приглядывалась к себе, а теперь приходится. Вот испортила
отношения с колхозным начальством.
- Если только с начальством, то для агронома это еще полбеды. Может, я неправ?
- Если бы только с начальством, я бы и не чихала сейчас.
- Признаться, я всегда думал, что вы принадлежите к числу тех счастливых людей,
которые могут вызвать сочувствие, возможно, снисходительность, но не злобливость.
- Именно снисходительность! Это сильней всего за живое берет. Да и не это больше, а
глухая стена какая-то. Хорошо имегь такого противника, которого сразу раскусишь и уже
можно с ним побороться. А вот ехидная улыбочка, подковырка... и противника-то будто
бы нет. Вон иные слушают меня, соглашаются, даже в гости приглашают, а делают все посвоему.
В глаза называют: "Товарищ агрономша", а за глаза - "Кнопка".
- Трудно обживаться в деревне, трудно, - заключил Уланов, и Тася поняла, что он это
не только о ней.
- Самое скверное, что чувствую я себя здесь между небом и землей, - продолжала она.
- Я не колхозная - эмтээсовская. Поэтому ко мне относятся, как к разным докучливым
уполномоченным. Агроном тогда агроном, когда правление с ним считается и через него
осуществляет все полевые работы, согласует будущие планы. Чтобы он не был, как слепой
котенок. Если председатель правления не самодур, подменяющий собой и правление, и
агронома, тогда так и будет. А попробуйте с нашим договориться. Он все выслушает,
внимательно выслушает, а у самого вид такой, будто он говорит: "Цыпа! Чего ты
мельтешишь перед глазами? Получаешь зарплату - и ладно". Заговорила я с ним об
укрупнении полей. Хочется к песне хоть частично ликвидировать эту лоскутную сетку,
навести хотя бы относительный порядок в севооборотах. А он мне в ответ намеки бросает.
Мол, все мы так горячились и мечтали произвести революцию в земледелии!
- Да, так и в самом деле можно себя лишним человеком почувствовать.
- Нет, не то чтобы лишним, а не необходимым. Вы понимаете, вот я работаю, бегаю,
выискиваю себе дело и все кажется: это только мне и'нужно. Понимаете? Очень уж
больно сознавать, что и без меня при нужде могут обойтись. Я ведь мечтала, много
возлагала надежд на эту 5b4 мою первую, большую работу.
- Наговаривай на себя, наговаривай, - зашумела из горницы Лидия Николаевна. Она
взбивала подушки и, очевидно, не пропускала ни одного слова. - Не слушайте вы ее,
Иван Андреевич. Чисто девичья привычка прибедняться. Это она оттого, что гриппует. Ну
немного пусть, да уже успела сделать: сумела познакомиться с людьми, занятия с
молодыми наладила, вывозку удобрения тоже, шефство леспромхоза над бригадами
организовала. Разве же это не дело? Чего ты, в самом деле, хотела сразу переворот в
Корзиновке произвести?
- Да нет, куда мне? Я просто нe могу удовлетвориться тем, что делаю. Мало этого, очень
мало.
- А ну тебя. Не хочу слушать и ругаться при госте. Эй, ребята, долой с печки на свое
место, пусть там агрономша погреется, а то у нее эта, как ее, мигрень от насморка.
Уланов рассмеялся;
- В самом деле, Таисья Петровна, вид у вас усталый. Кстати, раз уж вы были в
леспромхозе, у меня к вам предложение.
- Пожалуйста.
- Директор леспромхоза - мой старый знакомый. Видел я его недавно, и он очень
просил меня прислать Лихачева, чтобы тот помог организовать кружок художественной
самодеятельности, и человека, который бы прочитал лекцию о выращивании овощей в
уральских условиях. У них там много переселенцев приехало, они желают поучиться.
Может быть, вы согласитесь?
- Что вы? Что вы, я никаких лекций не читала!
- Вот вам первая возможность. Подготовитесь и прочтете. Людей поу 5b4 чите и сами в
аудитории держаться приучитесь. Агроному это тоже необходимо. Договорились?
Тася ответила не сразу. Она приложила пальцы к горящему виску, потерла его.
- Знаете что, Иван Андреевич, я, пожалуй, поеду, но только дня через три-четыре.
Надумали мы тут провести молодежное собрание. Мне на нем быть необходимо.
- Отлично. Такие вещи я от всей души приветствую и постараюсь обязательно на этом
собрании быть. Тася задумалась, потом подняла на Уланова глаза:
- Вы меня извините, Иван Андреевич, но на это собрание я попрошу вас не приезжать.
Нам надо собраться одним, поговорить обо всем неофициально. Это даже не собрание
будет, а скорее молодежный вечер. Наша задача создать коллектив, сгрудиться. Потом уж
милости просим, а сейчас, извините, ребята засмущаются, будут чинно держаться...
- Хорошо, хорошо, соглашаюсь и на это. - Иван Андреевич прошелся по комнате,
остановился против Таси. - Но, знаете, не удержусь, чтобы дать совет. Уж такая у меня
нынче должность, - развел он руками. - Так вот, коллектив создается в труде, по своему
опыту знаю. И вы поменьше заседайте, а побольше работайте, веселитесь. С вывозкой
удобрений у вас дела обстоят неважно. Вот вам случай. Бросьте клич: на воскресник!
Иван Андреевич зашагал по комнате, увлекся и заявил, что свяжется с секретарем
комсомольской организации завода, чтобы заводская молодежь тоже приехала на
воскресник. Таким образом начнется содружество сель 5b4 ской и городской молодежи, а
это сейчас очень важно.
- Да, это было бы просто здорово, если бы нам удалось сдружиться с городскими
комсомольцами, - обрадовалась Тася.
- К следующему воскресенью готовьтесь. А пока проводите собрание - и в леспромхоз.
Долго там не задерживайтесь. Кстати, я выкупаю своему другу подписные издания и
новинки приобретаю. Вы не откажетесь их передать?
- Сделайте одолжение, присылайте. Передам с радостью. А сейчас спокойной ночи,
Иван Андреевич.
- Спокойной ночи.
Тася забралась на печь. Лидия Николаевна дала ей какой-то порошок в пожелтевшей от
времени бумажке.
Тася проглотила его и очумело замотала головой.
Порошок был до одури горький. Лидия Николаевна заботливо укутала ее одеялом,
набросила полушубок.
- Не расхворайся, хохлушка моя, - потрепала она по голове Тасю, - грейся как следует
и спи.
Лидия Николаевна осторожно спустилась с приступков, ушла в горницу. Тася слышала,
как там еще долго разговаривали вполголоса. В разгоряченной голове ее быстро или
медленно, как на тормозах, проплывали разные события и люди. Можно было подумать,
что кто-то без разбора склеил разнообразные кадры в одну ленту и она разматывалась,
показывая в хаотическом нагромождении немые и бессмысленные картины.
Тася открывала глаза, и видения исчезали. Но все чаще и чаще возникало перед ней одно
и то же лицо с тонкими чертами, в которых таилась молчаливая печаль. Лихачев? Да, да,
это 5b4 он. Вот и папироска у него картинно торчит в уголке рта, и зубы сверкают на
чумазом лице, и балагурит он беспрестанно. Бесшабашный парень! А глаза у него
невеселые. Никак не распознаешь: что затаилось в этих глазах?
Уже много дней проработала Тася вместе с Лихачевым. Они по-прежнему острословят,
будто находят в этом удовлетворение. А у Таси вовсе нет желания донимать его
колкостями. Ей спросить хочется, что у него на душе, отчего он вдруг то озорной
сделается, то злой, то молчаливый и замкнугый.
И странное дело. При всей своей неуравновешенности, Лихачев ни разу не позволил по
отношению к Тасе какой-нибудь гадости. Наоборот, он с шутками и прибаутками умел
незаметно услужить, вовремя прийти на помощь. С каждым днем Тася все больше
проникалась к нему уважением и доверием. А то плохое, что говорилось при ней о
Лихачеве, она уже не могла принимать безоговорочно. Она ведь иной раз, пусть не всегда,
уже различала за его поступками что-то скрытое от других. А скрывает он как раз то, что
иные люди стремятся выложить напоказ, и щедро разбрасывается тем, чего другие не
только показывать, но и признавать в себе не желают. "Интересные люди живут на свете,
- уже в полусне размышляла Тася. - Они, как огромная тайга, в которой все деревья
издали похожи друг на друга, а на самом деле разные, со своими корневищами, со своей
сердцевиной".
И вот уже перед Тасей возникла тайга, огромная, неоглядная, зеленая. Качалось, ходило
5b4 зеленое море тайги, ходили из стороны в сторону вершины елей и пихт, скрипели
старые, окостенелые сухостоины.
А у ног Таси прилегли тихие сумерки. Хвоя рыжая и особенно заметная в этих сумерках,
ох и горячая же она! Колет хвоя и жжет, кругом колет, всю колет. Надо бы подняться,
перелечь на другое место, но хвоя горячая, а Тасе велели хорошо прогреться, она немного
простыла. Сверху к ней с тихим шорохом склоняется суковатая елка. Но туг же елка
расползается, и на ее месте уже Васька Лихачев. На голове у него венок из хвойных веток.
Он снимает его, церемонно раскланивается, прикладывая к груди уже не венок, а
затрепанную кепчонку. Отовсюду у него торчат сучки. Тася тянется, хочет их обломать,
но Лихачев болезненно морщится, а потом с хохотом убегает и, прислонившись к
большому дереву, прячется за ним. Тася беззвучно зовет его: "Вася, Вася, не смейся, я
ведь вижу, по глазам вижу - тебе не хочется смеяться". И тут же на Тасю с шумом и
треском начинает валиться та самая ель, за которой спрятался Лихачев. Тася вздрагивает,
пытается вскочить и просыпается.
Полушубок и одеяло, зацепив ворох лучины, свалились с печки. Тася бесшумно
спустилась, подняла одежду и снова улеглась. В горнице все еще горел свет. "О чем это
они так долго судачат?" - погружаясь в горячечный сон, подумала Тася.
А Лидия Николаевна и Уланов переговорили о многом. Уланов больше слушал. Сегодня
он узнал о том, как создавался колхоз "Уральский парт b68 изан" и как он захудал. И,
пожалуй, только сейчас Уланов начал сознавать со всей полнотой, какая огромная работа
предстоит в сельском хозяйстве. И вспомнил он отца, который почему-то лучше сына
знал, как здесь трудно.
Лидия Николаевна просила подсоблять и сама давала совет, с чего начать, как
подсоблять. Прежде всего надо было привести в порядок то, что имелось в хозяйстве,
заставить трудиться всех, кто числится в колхозе, рассчитаться с долгами и создать фонд,
из которого можно было бы авансировать колхозников хотя бы раз в квартал, сделать так,
чтобы члены артели были заинтересованы в трудодне, надеялись на него. До весны
необходимо провести проверку приусадебных участков, забрать их у тех, кто не работает в
колхозе, отрезать излишки у лодырей, изъять незаконно захваченные сенокосные угодья.
- Но самое главное сейчас - это сохранить скот, семена, вывезти удобрения на поля,
распланировать как следует посевы и как-то людей в колхоз вернуть. Без людей ничего не
сделать. Корма у нас уже кончаются. Если не принять срочные меры, падеж скота
начнется раньше, чем в прошлом соду.
- Что же вы подразумеваете, Лидия Николаевна, под срочными мерами?
Лидия Николаевна опустила глаза, помедлила:
- Я предлагаю замер сена во дворах колхозников и изъять в пользу колхоза излишки.
- Это как?
- А очень просто. Полагается человеку на трудодень семьсот граммов сена, а трудодней
у него всего сто, вот и оставить ему семьдесят килограммов, а остальное с повети забрать.
- Х-м, вы уж слишком круто.
- Иначе нельзя, Иван Андреевич. Коров у добросовестных колхозников почти нет. Из-за
налогов, из-за бескормицы и колхозных беспорядков лишились мы их. Смешно сказать -
деревенские ребятишки ныне едят молока меньше городских. Честные люди от
реквизиции не пострадают. Мы будем забирать корма у тех, кто их украл у нас же, кто за
спиной колхоза спрятался. Мне таких не жалко.
- Да-а, единоличников в колхозах развелось, как опят на гнилом пне. Приспособились
как-то, на глазах у всех приспособились!
- Сорняк, он приспособится, для него рыхлить почву не надо. Так вот этой мерой мы
сможем обойтись пока и продержать скот. А дальше уж надежда на власти. Помогайте
хлопотать нам надежную ссуду и закупать корма в Сибири. - Лидия Николаевна
усмехнулась, подперла лицо рукой. - Немыслимые вещи в колхозе начались -
начальство ни мычит, ни телится, а нам приходится обо всем заботиться. Поделом! Не
надо было руки опускать, поглядывать нужно было, вести как следует хозяйство.
Понадеялись на Птахина, а он узнавать нас перестал. Ой, Иван Андреевич, -
спохватилась Лидия Николаевна, - петухи ведь скоро запоют. Отдыхайте ложитесь.
Оставшись один, Уланов лег на кровать, но уснуть долго не мог. "Ох и трудно же будет в
этом колхозе весной. Лидия Николаевна не все сказала. Старается поменьше меня
запугивать". Иван Андреевич спохватился, что по привычке 5b4 холостяцкой лег на
кровать в одежде, и начал раздеваться. Снимая блузу, к которой он так привык на заводе,
темный галстук, Уланов продолжал размышлять:
"А отец-то не напрасно горячился. Здесь в самом деле сейчас передний край или вроде
того. Держись, Андреевич! Это тебе не завод. Там все было ясно, вся жизнь цеха
Проходила перед глазами. Здесь же идет подспудная борьба двух сил: новое и старое
схватились насмерть".
Иван Андреевич сложил одежду на спинку стула, снял было очки, но тут же снова надел
их и посмотрел на фотографию мужа Лидии Николаевны. С потрескавшейся фотографии
на него глядел ясными, бесхитростными глазами сухощавый человек в буденовке со
звездой и в кожаной тужурке. Чувство большого уважения, смешанного с неловкостью,
испытывал Иван Андреевич, глядя в глаза этого незнакомого и чем-то близкого человека.
Этот отдал людям все: молодость, здоровье, жизнь.
Иван Андреевич медленно засунул очки в футляр, повернул выключатель, и комната сразу
же погрузилась во тьму, а окно посветлело. Уланов отодвинул шторку. За окном туманной
полосой расстилался серебрящийся снег. Дальний край полосы пропадал в темной
заречной стороне. Где-то в мутной дали мерцала звездочка-зарница, а может быть, и
огонь в заречной деревушке. Иван Андреевич облокотился на подоконник и услышал, как
гулко кашляет на печи Тася. "Простыла агрономша. Трудно живется ей. Хорошо хоть, не
раскисает пока, рук не опускает, сердитая". Ему оче 5b4 нь хотелось, чтобы Тася
закрепилась в колхозе, чтобы сделалась близкой, необходимой людям. Уланов поймал
себя на мысли: размышляет о Тасе и относится он к ней без того постоянного недоверия,
которое испытывал по отношению к другим женщинам. И еще он заподозрил себя в том,
что вот она в деревне, он в деревне, так сказать, приезжие люди и уже этим родственные.
И что Таисья Петровна не похожа на тех, кого он прежде встречал. Притворства в ней нет,
но и полной открытости тоже. "Пережила немало, оттого и доверяется не каждому, -
решил Уланов. - Сегодня вот все о работе да о работе говорила. А впрочем, что это я? О
чем же она может еще со мной говорить?" - спохватился Иван Андреевич. И, как бы
уличив себя в чем-то постыдном, он поспешно лег в кровать.
Было слышно, как в закутке захлопал крыльями петух и, видимо настроившись на рабочий
лад, подал хрипловатый спросонья голос.
Глава четвертая
Дежурный конюх, долговязый заспанный парень, прилаживал оглоблю к саням.
Несколько раз он менял завертку, но сыромятина новая, грубая, и оглобля в завертке не
держалась. Надо бы сыромятину размочить, но парню не хотелось тратить время. Он
вынул оглоблю, углубил вырез на конце, убавил завертку, приладил и, критически оглядев
свою работу, плюнул с досады. Оглобля, как зенитка, торчала в небо. Тогда парень
рассердился и рубанул оглоблю с такой силой, что надтесанный конец ее с треском
обломился, а комель, за который была прив 5b4 язана завертка, разлетелся в щепки.
Конюх швырнул топор, хотел крепко выругаться, но обомлел, завидев старика Осмолова.
Тот молча прошел мимо дежурного конюха под навес, где стояли телеги, сани и разный
инвентарь. Там он впрягся в оглобли кошевки, вытащил ее из-под навеса, поставил
посреди двора. После этого он поднял топор и сунул его в руки конюха, который все еще
был в столбняке.
- На, рушь и кошевку.
- Зачем? - жалко улыбнулся долговязый парень.
- Не своя ведь, колхозная, рушь, а я после починю. -
Осмолов говорил спокойным, даже каким-то скучным голосом, и вид у него был при этом
смиренный, простоватый.
Конюх отбросил в сторону топор, свирепо ухватился за оглобли кошевки.
- Люди умирают, а этот живет и живет! - чуть не плача, вопил конюх, убирая кошевку
на место.
Старик удовлетворенно крякнул и засеменил в конюшню. Долговязый парень поспешил за
ним с неожиданным проворством. На ходу он бубнил страдающим голосом:
- Да убрано там, убрано, почти что языком вылизал!
Вид у парня был злой и робкий. Он ревниво следил за Осмоловым. каждую секунду
ожидая или подвоха с его стороны, или другой какой неприятности.
Пастух прошелся по конюшне, поговорил с лошадьми и мимоходом бросил парню:
- В стойлах порядок, по-хозяйски, ничего не скажешь.
Не успел еще парень облегченно передохнуть, как старик снова вверг его в смятение. Он
обнаружил в кормушках для лошадей объедки сена.
- Ай-я- 5b4 яй, - сокрушался старик, обращаясь к лошади. - Вот ежели бы конюху-то
по вчерашние щи проквашенные сегодняшних палить, поглянулось бы или нет? Как ты
думаешь?
Лошадь тихонько ржала в отпет на воркование старика, который выгребал из кормушки
прикрытую сеном труху, а молодой парень стоял с раскрытым ртом в проходе, разбитый,
уничтоженный. Бессильный гнев раздирал его, и он шепотом сыпал проклятья на голову
въедливого старика.
Без животных Осмолов не мыслил жизни. Как только заканчивался пастбищный сезон, он
пристраивался на конный двор. Дошлый старичонка не по нутру приходился некоторым
молодым конюхам, потому что нюхом чувствовал разные непорядки и, сделав скорбную
мину, сам брался их устранять. Неловко, конечно, чтобы старик работал, а молодые
стояли в сторонке. Ругали они его вслух и втихомолку, обзывали старым прозвищем -
Губка. Но все-таки брались за дело: чинили вместе с ним до поздней ночи сбрую, сани,
телеги, наводили блеск в стойлах, добывали корм.
Осмолов умел отыскать работу. Может быть, поэтому и кони в Корзиновке были
справные, несмотря на частую бескормицу. Раньше Осмолов был привязан к животным
еще больше, чем к людям. Однажды, еще в молодости, хозяин сказал ему об этом. Пастух с
явным намеком вымолвил:
- У животной душа тихая, добрая. Животное кормит человека, возит его, в беде
выручает, в холоде обогревает.
Настоящий хозяин, ежели у него, конечно, не кирпич заместо сердца подвешен, дол 5b4
жен любить скотину - своего лучшего друга, а не забижать.
Хозяин Осмолова был человек ехидный, к философии склонный. Зная, что пастух его
тоже поразмыслить и порассуждать любит, он злил парня своими расспросами, вызывал
на резкие откровения и, когда пастух в горячности доходил до крамолы, стращал его.
- А вот скажи, крокодил или тигра, по-твоему, тоже добрая животная? - спрашивал он у
насупившегося пастуха.
Парень задумывался, кусал прут, а хозяин не отставал, допытывался:
- Тоже добрая?
- Крокодилов я не видел, но, говорят, эта животная хищная. Стало быть, вроде тебя...
За такие ответы доставалось ему, пастуху, но он рос упрямцем и, когда выпадал случай,
снова подъедал хозяина.
С годами неприязнь к роду людскому, рожденная тяжелой жизнью и скотским
обращением хозяина, прошла. Осмолов стал ближе сходиться с людьми и глубоко
привязывался к тем, кто приходился ему по душе. А по душе ему приходились чаще те
люди, которые нуждались в помощи или сочувствии. Особенной симпатией проникся
старик к новому агроному. - Тасе Голубевой.
- Маленькая, да удаленькая! - говорил он про нее как-то раз в шорной, когда от нечего
делать разомлевшие в тепле конюхи перемывали косточки односельчанам. - Глядите,
как трудно ей. Ребенок на руках, в кармане - блоха на аркане, а нюни не распускает.
Работает, ругается с начальством, ежели надо правду сказать - не побоится. Поддержи
пать таких надо, подсоблять им, а в
...Закладка в соц.сетях
