Жанр: Электронное издание
astaf1
... шел. Навалилась на Лидию Николаевну
душевная смута. Началась она после того, как поругала ее Удалиха. Особенного будто
ничего и не случилось. Ругали ее и прежде, да еще как! Ругали и по делу, и без дела.
Сносила, иногда огрызалась и тоже ругала кого следует. Но не этим растревожила ее
Удалиха. Мыслями своими перевернула она всю душу, жизнью своей. Почему так?
Почему труженица Удалиха так тяжко доживает свой век? Кто за это ответственен, кто?
Взять такое дело. Засобирались ее соседи, Хопровы, в город уезжать - и уехали. А отчего
уехали, она ведь толком не знает. Вот помнит, что сам Хопров пришел 5b4 к ней
попрощаться, а глаза у него растерянные, все шапку мял и бормотал что-то. Хопров,
может быть, хватался за последнюю надежду, может быть, думал, что соседка станет
убеждать его, докажет, что ему уезжать незачем из родной деревни, от родной земли,
которая его вскормила и вспоила. А она ничего ему не сказала, попрощалась, пожелала
счастливого пути и, проводив сгорбленную фигуру мужика взглядом, сама пожалела, что
не может уехать вслед за ним.
В то время, когда Лидия Николаевна лежала в тихой и темной избе, на ферме
поднималась суматоха.
Где-то за полночь, в особенно таинственный и сонный час, начала телиться Туалета.
Дежурила на ферме молодая девушка Поля. Еще в прошлую зиму она училась в школе,
заканчивала седьмой класс, а нынче уже работница в доме, доярка колхозная. Девушке
нравилось работать на ферме: строго здесь, чисто, жизнь идет спокойным чередом. Вот
еще бы с кормами было нормально и тогда совсем хорошо бы работалось, а то от вязанок
болят и спина, и плечи, а когда вернешься с холодного ветра, морит сон.
Голова Поли клонится к столу. Из ее проворных пальцев выскальзывает вязальный
крючок, и девушка роняет голову на стол. Румяная щека девушки лежит на затасканном
кружеве, на неполной катушке ниток. Блаженный покой окутывает Полю. Далеко-далеко,
наверное, в некотором царстве, в некотором государстве сердито воет баба-яга: У-у-у-у-уу.
Нет, не у-у, а му-у. Отчего му-у 5b4 ? Так кричать баба-яга не умеет. Она злая. А в этом
голосе боль, жалость и призыв. Нет, это не колдунья! Это, что же это?
Поля рывком отрывает голову от стола. На ее щеке две глубокие вмятины от катушки.
Поля бессмысленно озирается, и вдруг до нее доносится тихое мычание. Запихивая
волосы под платок, она бежит в коровник. Мычит Туалета. Мычание ее больше похоже на
приглушенный стон. Обычно добрые и кроткие глаза Туалеты чуть подались из орбит. В
них огромная боль и мука. Мокрые бока коровы вздымаются и опускаются грузно, тяжело,
как кузнечные мехи. С минуту девушка стоит в немом оцепенении, боясь приблизиться к
страдающему животному. Потом она сорвалась с места, впорхнула в кухню и принялась
быстро крутить ручку телефона.
- Алло! Алло! - с отчаянием кричала девушка в трубку. - Мне квартиру ветеринара, да,
да, Егора Парфеныча. Не отвечает?! Ой, девушка, милая, позвоните еще, а?
И дежурная телефонистка звонила, звонила, а в трубке слышался только треск и шорох,
напоминая о том, что на улице злая погода, под которую хорошо спится сытым и
здоровым людям. Тогда Поля бросила трубку и побежала в ближайшую избу, к пастуху
Осмолову. Когда бы и что бы ни случилось на ферме - бежать к Осмолову или Лидии
Николаевне, они-то уж найдут выход из любого положения. За Лидией Николаевной
бежать далеко, и Поля ринулась к старому пастуху.
Вскоре Осмолов в рыжем тулупе, надетом прямо на нижнее белье, и в валенках на босую
ног 5b4 у был уже возле коровы. Туалета, завидев Осмолова. подняла голову, лизнула
влажным большим языком его руку и протяжно, как показалось Поле, облегченно
замычала. Тревога все больше и больше охватывала девушку, потому что пальцы пастуха
делались с каждой минутой суетливее, хотя голос старика не менялся, был по-прежнему
умиротворяющим, ласковым.
- Ничего, матушка, все будет хорошо, - проворковал напоследок старик и только после
того, как очутился в молочной кухне, спросил: - Ветеринара вызвала?
- Не могла дозвониться. А что, плохо?
- Хуже некуда. Недосмотрели, не уследили, теленок-то неправильно лежит.
- Я тетю Лиду позову, она велела в случае чего...
- Кого? Нечего тетю Лиду беспокоить, она и так уж еле ноги таскает, пусть хоть немного
отдохнет. Здесь упущение ветеринара, вот и дуй в деревню, а пошли за ним своих девок,
быстро, а сама сюда. Ну, если что случится, сыграем ему "сени, мои сени"! Чего ты еще
копаешься?
- Я сейчас, сейчас, дедушка Арсений, заторопилась девушка.
Минут через десять Поля вернулась, а из Корзиновки в Сосновый Бор, ухая в сугробы,
оступаясь, падая, торопились две доярки. Они что есть силы забарабанили в дом
ветеринара и, не ограничившись этим, начали стучать в окно.
- Тише, тише, избу развалите, - послышался за дверью голос ветеринара. Крючок со
скрежетом вылез из петли, и перед глазами девушек предстал полный мужчина с
заспанным и помятым лицом. Был он в одном белье, и, 5b4 почесывая грудь, с
насмешливой злостью спросил:
- Чего уставились? На смотрины, что ли, явились? Так я уж того, из жениховского
возраста вышел, со своей супружницей и то врозь сплю.
Одна из девушек протерла глаза, осмотрелась. Тикают где-то часы, капает вода из
рукомойника, пахнет подымающимся тестом, а на тумбочке лежит снятая с настенного
телефона трубка.
- Ты чего же это на звонки не отвечаешь, мы, по твоему, обязаны бегать за тобой?
- А я что же, по-вашему, окаянный, да? - разозлился ветеринар, и его обвислые руки
задрожали. - Я, значит, как пес приблудный, должен в этакую дурнину идти куда-то на
звонок? Я тоже имею право отдохнуть...
- Не больно изработался.
- Что? - заорал ветеринар. - Критику наводить? С коровенкой сладить не можете, а
критиковать мастера. Я ведь знаю, что у вас на уме: растолстел, зажирел, морду с
похмелья не обвалишь, бездельник, и этакий и сякой!
- Зажирел и есть! - отрезала одна доярка в легкой душегрейке и в старых, наскоро
надетых валенках.
Ветеринар хлебнул ртом воздух, распахнул дверь и указал на улицу.
- Выметайтесь!
- Да ты не бесись, - спокойно сказала та же доярка. Она была постарше и побойчей
своей подруги, стоящей рядом и робко прислушивавшейся к перепалке. - Никуда мы не
уйдем!
- Нет, пойдем, пойдем, за тетей Лидой пойдем или за Качалиным! - вдруг запальчиво
вставила другая и так же неожиданно зашмыгала носом и начала вытирать глаза концом
5b4 платка. - Ему нашего не жалко, все пропадай пропадом...
Ветеринар поморщился, подвернул кальсоны и, пытаясь удержаться на грозном тоне,
ответил:
- А что ваша Лидия Николаевна! Подумаешь, важность, Макариха! Генерал! Тьфу на
вашего генерала! - плюнул он и громче зыкнул на младшую доярку, притворяя дверь: -
Перестань слезы лить, у меня своя мокрица есть! - Он еще раз плюнул и направился в
горницу. - Вот проклятая служба! - Доносилось оттуда уже не столь сердито. - Ну,
кому только досуг, тот и в дверь ломится. Штаны где? - вдруг рявкнул он на жену. -
Лежишь, как колода, нет, чтобы встать, помочь собраться. Тоже разжирела! Я вот наведу
тут порядок!..
Доярки не стали дальше слушать, хлопнули дверью и ушли. На краю деревни их догнал
ветеринар. У него был фонарик, который бросал бледное пятнышко света на
переметенную дорогу. Ветеринар все еще ворчал, ругал свою службу, доярок, что не дали
ему спать, и всех на свете.
Туалета уже не мычала, а только тяжело и прерывисто дышала, уронив голову на солому,
которую еще вечером принесла и постелила под нее Лидия Николаевна. Осмолов,
вытирая мокрые бока коровы, все еще пытался разговаривать с ней ласково, но и он не
выдержал, взглянув на Полю глазами, полными боли.
- Где этот толстомясый ветеринар?
Девушка в ответ беззвучно пошевелила губами, пытаясь что-то выговорить.
- Полюшка, беги, пожалуй, и за Лидией, - сказал пастух и опять склонился к Туалете.
5b4 Лидия Николаевна, услышав торопливый стук в дверь, подумала, что вернулась из
Заречья Тася, и сказала:
- Не закрыто, входи, Таисья.
- Это я, тетя Лида! - Лидия Николаевна узнала голос дежурной с фермы и стала рукой
искать на шершавой стене выключатель.
- Тетя Лида, пойдемте скорей на ферму, с Туалетой что-то неладно, - завыла тоненько
Поля.
Лидия Николаевна включила свет, на секунду зажмурилась. Потом сняла с вешалки
телогрейку, надела ее и, обертывая полушалок вокруг головы хмуро полюбопытствовала:
- Чего ревешь-то?
- Да как же... умирает Туалета, я ветеринару звонила, а он.
- Ну?
- А он не отвеча-ает.
Лидия Николаевна прикрикнула на Полю, вытерла ее лицо полотенцем, висевшим возле
умывальника, и окунулись они в метель и снег. Поля семенила за Лидией Николаевной и,
поминутно проваливаясь, рассказывала торопливо и бессвязно о том, что произошло на
ферме. Время от времени она подвывала ветру. Случалось не раз и прежде - неопытные
доярки поднимали попусту панику, прибегали среди ночи, так же громыхали в дверь или
окна, а потом и ревели и пытались оправдаться. Туалета - корова грузная, телится всегда
тяжело, поэтому не особенно встревожили Лидию Николаевну слова Поли. Просто
дежурная по молодости испугалась и паникует.
Но как только Лидия Николаевна вошла на ферму, что-то екнуло у нее внутри. Уж очень
тихо на ферме: ни беготни, ни суеты, как всегда бывало в подобных случаях. Переборов
5b4 желание скорее броситься в коровник, Лидия Николаевна заставила себя спокойно
надеть халат, завязать на рукавах тесемки. Когда она шагнула в коровник, первым до ее
слуха долетел заискивающий голос ветеринара - Егора Парфеновича Стерлягова:
- Ничего, ничего, мы его теплым молочком, с сосочки, он и оклемается, выживет без
матери...
Сердце у Лидии Николаевны оборвалось. Она пошатнулась, ухватилась за перекладину
стойла, потом медленно подошла к тому месту, где столпился народ. На соломенной
подстилке лежала мертвая Туалета с провалившимися боками, а в вымя ей тыкался
головастый, долговязый телок.
- Мы ему сосочку, сосочку... - залепетал и засуетился ветеринар, увидев Лидию
Николаевну.
На него угрожающе и презрительно поглядывали люди. Лидия Николаевна остановилась.
Боль и ярость сжали ей сердце. Она уже ясно понимала, что лучшая корова корзиновского
колхоза, гордость всего района, пала из-за недосмотра ветеринара. Казенный человек
ветеринар и равнодушный к колхозному добру. Он даже ни разу не поинтересовался в
нынешнем году, как протекает беременность у коровы-рекордистки. "Даже животным и
тем человеческое равнодушие смертью оборачивается", - подумала Лидия Николаевна, а
вслух сказала:
- Хватит глазеть. - И, выпрямившись, начала распоряжаться: - Телка подсадите пока к
другой корове. Туалету закройте соломой, а ты, начальник, - повернулась она к
ветеринару, - идем со мной!
В кухне было полно народу. П 5b4 ри появлении Лидии Николаевны и ветеринара все
смолкли, насторожились.
- Подбросьте в печку дров, - сказала Лидия Николаевна, и кто-то заторопился
выполнить ее распоряжение.
Девчата осторожно и выжидающе поглядывали на своего бригадира. Что-то должна была
предпринять Лидия Николаевна, придумать наказание этому сытому человеку с
бегающими глазками. Неужели опять все кончится руганью да разговорами, как в
прошлые годы? Вполне может быть. Не первый раз дохнет скотина на колхозных фермах,
а ветеринар, как жил, так и живет себе спокойно и благодушно, сваливая все грехи на
бескормицу и колхозную неорганизованность.
Ветеринар и сейчас вел себя очень независимо. Он широко расселся за столом и пробовал
закурить. Правда, ему никак не удавалось вставить в мундштук сигарету. Однако и эту
несложную операцию он наконец проделал. Закурив, он обвел всех вызывающим и
насмешливым взглядом. Только со взглядом Лидии Николаевны он не посмел
встретиться. Лидия Николаевна посмотрела на своих насторожившихся девчат и как
можно спокойней спросила:
- Вот, девчата, за столом сидит человек, который погубил нашу лучшую корову. Что с
ним будем делать?
Ветеринар изумленно глянул на нее, затем перевел взгляд на доярок и попытался
улыбнугься. Но улыбки не получилось. Что-то растерянное, жалкое тронуло складки губ
его. Было ясно: только сейчас этот человек, под десятком суровых, осуждающих глаз, понастоящему
оробел. Туалету - не прос 5b4 тят. Ветеринар понял сразу. Он тяжело
поднялся, как перед судом, снял шапку и произнес:
- Я виноват. - Он помолчал и совсем тихо добавил:
- Виноват я. - Он подождал, не заговорит ли кто, и, словно испугавшись этого
тягостного молчания, заторопился: - Конечно, убыток, понятно, я обязуюсь уплатить.
- Дешево решил отделаться! - оборвала его Лидия Николаевна. Она сурово кивнула
головой, чтобы он убирался из-за стола. - Ну, денчата, давайте составлять акт. Поля, -
обратилась она к дежурной, будешь писать - у тебя почерк разборчивый.
Доярки плотнее придвинулись к столу, окружили Лидию Николаевну и Полю, а ветеринар
остался в стороне. Ему сделалось невыносимо тяжело. Он хотел выскользнуть в дверь,
немного проветриться, но только успел надеть шапку, услышал повелительный голос
бригадира:
- Никуда не уходи, распишешься в акте, отныне невиновных в колхозных убытках не
будет. Хватит, похозяйничали, поели дармового мясца, пора за все расплачиваться.
Всем собравшимся в правлении стульев не хватило, и некоторые примостились на
подоконниках. Стерлягов сидел, утопив ладони между коленями и опустив голову.
Уланову понравилось, что он явился в правление побритым, опрятно одетым, а не
взлохмаченным и обросшим, какими иные являются на мирской суд, дабы разжалобить
окружающих своим видом. Вошла Лидия Николаевна, а за ней - разрумянившаяся от
мороза Поля. Она немножко оробела при виде мол 5b4 чаливого и серьезного народа,
прижалась в уголок, но Лидия Николаевна показала на нее глазами и, скрывая улыбку,
проговорила:
- Это, Иван Андреевич, представитель фермы. Ее, правда, не приглашали, но она
пришла, так как она дежурила в эту ночь и считает себя виновницей.
- Ой да уж, тетя Лида, какие вы. И вовсе я ничего такого...
Стерлягов поглядел на нее с любопытством. Начал было закуривать, спохватился и, встав,
спросил:
- Курить выходить или как?
Иван Андреевич больше всего сегодня избегал официальности, хотел, чтобы беседа
проходила строго, но непринужденно.
- Курить разрешается всем, за исключением девушек, - с мягкой улыбкой сказал он. -
Ругаться также можно всем, исключая их же, так как ругань у девушек на румянец влияет.
Люди зашевелились, с недоумением начали поглядывать на Уланова, и он понял, что
шутка его, пожалуй, неуместна. Чуть смешавшись, он уже серьезно продолжал:
- Я думаю, начнем, товарищи.
- Да, пожалуй, чего еще ждать? - послышалось со всех сторон. Однако во взглядах
многих промелькнуло удивление: какое же это собрание - ни секретаря, ни
председателя, даже протокол писать не собираются.
- Так вот, товарищи, - заговорил Уланов, - я пригласил вас сюда не на собрание, а
только побеседовать. - Он скользнул взглядом по Стерлягову. - Побеседовать о наших
хозяйских делах, о наших нуждах, о наболевших вопросах.
Стерлягов поднял голову и озадаченно посмотрел на Уланова. 5b4
- Разговор думаю начать с одного очень важного документа. "Мы, работницы молочной
фермы колхоза "Уральский партизан", составили настоящий акт о том, что из-за плохой,
можно сказать, предательской работы ветеринара пала наша лучшая корова..." - Уланов
заметил, как начала отливать кровь от лица ветеринара. Окончив чтение акта, он отложил
его в сторону, сделал паузу, снял очки и, протирая их платком, продолжал: - А теперь я,
товарищи, сообщу вам и товарищу Стерлягову некоторые данные из его биографии.
Думается мне, что он кое-что забыл. Так вот: Егор Парфенович Стерлягов родился в
тысяча девятисотом году в селе Корзиновке, в семье батрака. Еще будучи не Егором
Парфеновичем, а Егоркой, он тоже начал батрачить. Не под вашим началом ходил он в
подпасках, Арсений Тимофеевич? - повернулся Уланов к Осмолову. Старик торопливо
закивал головой:
- У меня, у меня...
- Значит, с вами батрачил? Ясно. Затем батрак Стерлягов был отправлен защищать веру,
царя и отечество, но вместо того, чтобы защищать, проявил "несознательность" -
повернул оружие против царских холуев. Затем сделался красногвардейцем, громил
Колчака, участвовал в походе Первой конной армии. Ушел на германскую войну Егоркой,
а вернулся после гражданской войны Егором Парфеновичем. Вступил в колхоз, сделался
ударником, был послан на колхозные деньги учиться. Приобрел специальность. Боролся
всеми силами за увеличение поголовья колхозного скота. Говорят, ни мете 5b4 ли, ни
морозы его не страшили, когда речь шла о деле. Вот коротенькая биография товарища
Стерлягова. Да она, очевидно, всем вам известна. И теперь хочу я вас спросить: тот ли это
самый человек? Может быть, на бумаге одно, а в жизни другое? Бывает и так.
Стало очень тихо. Стерлягов огруз, руки его опустились, в лице не было ни кровинки. Из
угла большими глазами глядела на него Поля. Во взгляде ее изумление. И как ей,
молоденькой девушке, недавно покинувшей шумный класс, где ей семь лет подряд
ставили в пример таких людей, как Стерлягов, было не изумляться. Молоденькая девушка
всеми силами старалась понять и осмыслить все, что здесь происходит. Она знала, что это
очень важно для ее жизни, которую она пока безоговорочно принимала такой, какая она
есть.
Молчали все. Уланов не торопил. Люди думали. Лидия Николаевна, сцепив пальцы рук,
ждала, кто первый заговорит. "Вот как секретарь дело повернул, - подумала она, -
пожалуй, это разумней, чем мы решили сгоряча. Трясти, трясти надо наших людей -
засиделись они. На свежий воздух вытаскивать пора. Правильно Иван Андреевич делает!"
Молчание затянулось. Уланов терпеливо ждал.
- Коли все молчат, позвольте мне сказать, - негромко произнес Стерлягов и поднялся,
крепко стиснув в руках шапку. Он выглядел почти спокойным. Лишь по вздувшимся на
висках жилам, по напряженному голосу можно было судить, какая борьба совершается в
нем.
- Вы сидите, сидите, - сказал Уланов. 5b4
- Нет, разрешите стоять, - отозвался Стерлягов. - Поскольку решается моя судьба, я
долго задерживать не буду. Я только скажу, товарищи, что замарал я свою биографию.
Отделилось как-то прошлое от меня, забылось. Память, видно, дряхлеет. Надо бы почаще
оглядываться на былое-то да напоминать друг другу о нем, тогда бы мы больше уважали
друг друга и берегли бы добытое своими руками. А так чего же?! В самом деле все как-то
утряслось, устоялось, катится жизнь и катится, а я вроде бы пристяжка у нее. А вообще-то
чего я в беллетристику ударился. Не об этом сейчас рассуждать.
- Говорите, пожалуйста, мы слушаем.
- Нет, я уж заканчиваю. Я только прошу вас, дорогие мои земляки, позвольте мне
поработать остатки лет среди вас, только чтоб вместе, а не на отшибе, больше ни о чем не
прошу. - Он огляделся вокруг, подбородок его неестественно выдавался вперед. Еще
больше набухли жилы на висках. - Я вам в пояс поклонюсь каждому...
- Нечего нам кланяться! - сердито оборвал его Миша Сыроежкин. - Пусть тебе совесть
твоя грехи отпустит, а мы не долгогривые такими делами заниматься. И не о тебе одном
речь идет, а обо всех нас: о том, как дальше жить! Этак-то всяк сумеет: нашкодил - и
бух! Поклонился какой-нибудь Фекле - и готово дело, живи спокойно, отрывай на ходу
казенные подметки! Я так понимаю, что нам надо поговорить сегодня обо всей нашей
жизни. Не один ты на отшибе, а многие врозь, в одном колхозе и врозь. Не годится так 5b4
-то. Идти нам надо дальше рука об руку, как в тридцатом начинали.
Да, сегодня Миша Сыроежкин говорил очень серьезно, продуманно. Видно, немало
поразмыслил после собрания над своей жизнью. Недаром в последнее время Миша
сделался сдержаннее и очень болезненно переживал всякие шуточки и подковырки, на
которые раньше не обращал внимания.
Односельчане знали, что за его придурковатостью скрываются доброта и честность. А
Уланов только что распознал в Мише эти качества. Он с большим вниманием слушал
выступление Сыроежкина. Перед ним открылся новый человек.
После Миши говорил Букреев. Начал издалека. Напомнил о том, как создавался
корзиновский колхоз, перешел к сегодняшним делам, крепко покритиковал всех сидящих
в кабинете и себя не забыл. Стерлягов томительно ждал, когда Букреев заговорит о нем. И
тот не забыл про него.
- Что же, Егор Парфенович, тяжело по ночам-то подниматься? - сурово спросил он.
Стерлягов сжался, забегал пальцами по карманам в поисках мундштука. - Вы вот вместе
с Лидией Николаевной в колхоз вступали, и она до сих пор не разучилась вставать среди
ночи, до ломоты в костях работать. Ты не криви губы. Сам просил, чтобы поминали о
прошлом почаще, вот и слушай. Между тем живет Лидия Николаевна куда беднее тебя.
Правда, коновалу, или нынешнему ветеринару, само собой, лучше жить полагается: какникак
спец деревенский, шишка на ровном месте. Но ведь ему и работать надо, а не
сидеть на чужом хребте. А 5b4 ты чужеспинником стал!
Стерлягов со страхом глядел на него, хотел возразить, но Букреев разошелся не на шугку.
- На чужой спине свое сытое житье везешь! Считаешь, что Макариха и все мы батрачить
на тебя и на других деревенских лодырей обязаны! - Букреев сердито хватил шапкой о
стул. - Я так считаю: Стерлягова следует спустить с обогретых пуховиков на землю,
влепить ему строгий выговор, стоимость коровы с него взыскать, дать ему задание - в
два-три года восстановить племенное стадо в колхозе. Вот брюшко-то у него и опадет.
Отлынивать примется - выгнать с должности и под суд отдать. - Букреев с грохотом
подвинул стул и уже с места закончил: - Может, что не так сказал, погорячился, прошу
извинить, больно уж накипело на сердце. Тверже камня будь - и то расколешься. Ведь
такую корову сгубил! Ах ты, Егор Парфенович! Неужто ты совесть всю с квасом съел?
Неужто наше горе - не твое горе, наши беды - не твои беды?
После совещания Уланов с Лидией Николаевной отправились на форму. Лидия
Николаевна предупредила:
- Трудный разговор будет. Девчата воинственно настроены.
- Надо полагать. Но пусть лучше воинственно, чем равнодушно. К тому же я на вашу
помощь рассчитываю. Одному мне с девушками, пожалуй, не сладить.
Уланов решил не играть в прятки и без обиняков сообщил дояркам, что Стерлягова под
суд не отдали. Объяснил, из каких соображений это сделано. Девчата переглянулись
между собой, и одна из них язвительно з 5b4 аметила:
- Воспитывать решили! Что-то мы часто стали преступникам баюшки-баю петь, в ноги
им кланяться, уговаривать. На базар придешь - и там милиционер перевоспитывает,
вместо того, чтобы хулиганов ловить да со строгостью наказывать. А они ходят - руки в
брюки. На рынке - как дома.
- Однако поднялась общественность на хулиганов, комсомольцы взялись вместе с
милицией за дело, и всем безобразиям пришел конец. Не так ли? - обратился к девушкам
Уланов.
- Так-то оно так...
- Конечно, в людях вся сила.
- И нам, если взяться за рвачей, так они заревут не баско.
- Ага, лекции им читать, беседы о вреде табака и браги проводить ежедневно...
- Да нe ехидничай ты, Дуська тут серьезно...
- Правильно. Судить легче всего, а вот на путь поставить.
- Да ведь у нас отпетых-то голов раз-два и обчелся Просто разболтались многие, -
поддержала разговор Лидия Николаевна.
Уланов протер очки и стал пристально вглядываться и лица молодых доярок. Он был
доволен. Жители села Корзиновки с сердцем брались за перестройку колхозной жизни и
начали они верно - с людей. А направить колхозников на верный путь было как раз тем
ответственным делом, ради которого Уланов оставил привычное производство, обжитое
место.
Часть третья. Тают снега
Глава первая
Минуло больше месяца. Зима начала сдавать. Появились первые подтайки. Под ярким
солнцем отпотели края снежных шапок на крышах. Воробьи поднимали свару, дрались на
дорогах. Днем, пока еще неподалеку от дворов, гуляли куры, подбирая то одну, то другую
лапку.
Люди говорили: рано началась весна - на позднее наведет.
Произошли кое-какие перемены и в Корзиновке. Они тоже напоминали первые подтайки.
Изменился облик правления колхоза. С новым крыльцом у парадного, прежде забитого
хода, с новой трубой и даже флюгером на коньке, смотрел дом на Корзиновку с горы
посветлевшими, чисто вымытыми стеклами. Прежде чем зайти в правление, колхозники
подолгу обметали веником валенки, тщательно сморкались на сторону, делали последние,
сладкие затяжки и цигарку, потушив, бросали. Не стало в правлении грязных, заляпанных
перегородок. В большой комнате появились стулья, дорожки, чернильные приборы, на
стена 5b4 х красочные плакаты, надписи на которых Тася уже прочитала множество раз.
Здесь же, в правлении, висел второй номер стенной газеты "Репей". На его колючках
были вздеты Федосья Ральникова со своими подвыпившими работницами, бригадир
шестой бригады на куче мерзлой картошки и другие нарушители артельной дисциплины.
Люди стали ходить в правление охотно. На пол не плевали. Много говорили о колхозных
делах и, хоть видели, что дела эти не так уж важны, толковали о них без уныния, а с
жаром, с шумом.
Конец февраля. До зеленой травы, если весна выдастся ранняя, еще месяца два, а корма
уже кончаются. В двух бригадах замерз картофель. Картофель - большая поддержка
скоту, но временная. Некоторые колхозники требуют расходовать картофель, хлеб - все
бросить на выручку скота. Дескать, после такого постановления, как сентябрьское, дадут
все и без семян не оставят. Дадут! А кто даст? Под какие такие финансы?
И Яков Григорьевич, и Тася чувствовали, откуда дует этот ветерок. Надо было принимать
срочные меры, чтобы обеспечить скот кормами и пресечь подобные разговоры.
Вот уже третий день отсутствует Яков Григорьевич.
По этому поводу суждения расходились. Одни говорили: зря, мол, Птахин это делает,
другие желали ему скатертью дорожку.
Много забот и хлопот стало у Таси перед весной. Подработка семян, изготовление
торфоперегнойных горшочков и еще многое другое. А тут, как всегда бывает в
предвесеннюю пору, совещание за 9f4 совещанием, то в МТС, то в городе. Отрывают
только. Шефы сделали станок хороший. Его установили в помещении
...Закладка в соц.сетях
