Жанр: Электронное издание
astaf1
...ился Васька, здороваясь с
Птахиным.
- Здесь доведут, - буркнул Зиновий и, любезно протянув открытый портсигар,
поинтересовался: - Надолго к нам?
Васька от папирос отказался и, не переставая греть руки у раскаленной буржуйки,
сообщил:
- На зимний сезон. 5b4 Имеем приказ навозец возить на поля, создать, так сказать, базу
будущего урожая.
- Не Петровна ли потребовала трактор-то?
- Она, кажется.
- Та-ак. Значит, она самоуправничает. Интересно, куда ты думаешь ставить трактор на
ночь?
- Право думать я предоставляю вам. Мое дело махонькое - лучше каши не доложь, но от
печки не тревожь, - хохотнул Лихачев и повернулся к печке задом. - А вот и агроном
Голубева, - кивнул он головой, увидев вошедшую Тасю. - Долгонько вы, товарищ
агроном, спите. Так можно проспать всех женихов.
- Вы трактор не проспите, - огрызнулась Тася и повернулась к Птахину. - Я не успела
вам вчера сказать насчет трактора. Нам его из эмтээс выделили на вывозку удобрений.
Надо стоянку ему отвести. Заправляться трактор будет на складе эмтээс.
- С Карасевым говорите насчет стоянки, а мне не до нее. Вон с годовым отчетом
замучился. То не бьет, другое не бьет, третьего не достает...
Тася сердито нахмурилась, хотела посоветовать, чтобы он не спал на ходу, тогда сойдется,
но сдержалась.
- Нет уж, будьте добры, сами решите этот вопрос, - спокойно отрезала она, - а я к
Карасеву не пойду. У меня своих хлопот достаточно. - И вышла из правления.
- Ну, как? - спросил Лихачев. - Я вижу, вы тут ладите!
- Ладим. Мы все тут ладим, да сладу мало, - угрюмо отозвался председатель и,
поднимаясь, сказал: - Ты не скаль, Васька, зубы, а давай гони трактор в кузню, там в
пристройке тоже когда-то тра 5b4 ктор зимовал.
- Вот и решена задача. Действовать надо, мозгой шевелить, и поднимем мы на
небывалую высочу вверенное нам хозяйство! - заключил Лихачев, натянул рукавицы и
спросил: - Баян жив? Клуб топлен? Сегодня на танцы прошу, а то вы, я вижу, совсем
осатанели от общественных дел и позабыли даже о том, что, кроме труда, существует еще
искусство. Так-то!
В конторе захохотали. Даже бухгалтер поднял голову и, взглянув из-под навеса бровей, с
улыбкой сказал:
- Ты, Васька, все такой же баламут!
Но Лихачев его уже не слышал, скатываясь по затоптанному крыльцу в новых валенках.
Вечером в клубе гремел баян. Со всех концов деревни тянулся народ к клубу.
Шли, поплясывая от мороза, в капроновых чулках девчата из дальних бригад, неизвестно
откуда узнавшие о танцах. Появились даже заречные. У клуба толпились молодые парни,
и, когда вышел па перекур Лихачев в коричневом, ловко сидевшем на нем костюме и
шелковой рубашке, ребята наперебой начали предлагать ему папиросы.
Девчата танцевали не совсем правильно, но самозабвенно, с душой, наступая друг другу в
тесноте на ноги. Из ребят танцевали немногие. То ли не умели, то ли делали вид, будто
танцы - это занятие, недостойное мужчин.
Лихачев широко растянул баян, поглядывая на дверь. Показалась Тася, подвязанная белой
шалью, в старой, но опрятной полудошке, и Лихачев радостно кивнул ей головой. Она
проскол 5b4 ьзнула на сцену и вышла оттуда в нарядном шерстяном платье. Она немного
смущалась тем, что впервые появилась на людях в праздничной одежде, и тем, видимо,
что где-то внутри лишила себя права наряжаться и появляться на танцах. Это смущение и
неловкость проскальзывали в ее улыбке, в торопливых движениях.
Радостное, теплое чувство подкатило к самому сердцу Василия. Он еще сильнее нажал на
кнопки баяна и начал подпевать:
У меня есть сердце,
А у сердца песня...
Потом он громко спросил:
- Хлопцы! Может, кто-нибудь подменит меня? Изнемогаю.
На сцену поднялся смущенный паренек и заиграл единственный в его репертуаре вальс
"Дунайские волны". Лихачев соскочил со сцены, приблизился к Тасе, которая все еще
стояла, прижавшись к стене, и неожиданно робко попросил:
- Разрешите, Таисья Петровна, пригласить вас на вальс.
- С условием, что вы не будете паясничать. Хорошо?
Он покраснел, заторопился, забормотал:
- Конечно, конечно.
И они закружились по старым, щелястым половицам. У Таси немножко перехватило дух.
Она танцевала напряженно, боясь выбиться из ритма. Она так давно не танцевала, так
давно не танцевала! Пожалуй, с выпускного вечера. Потом не до танцев было. И светлые
огоньки загорелись вдали, и едва слышались звуки музыки, сладкой, волнующей, теплой
струйкой проникающей в сердце! Б 5b4 удили эти звуки полузабытые воспоминания, и
виделась Тасе лупоглазая девочка с острым:и плечиками, в светлом школьном зале. На
спине у нее напряженная рука подростка, который изо всех сил старался не наступить ей
на ноги и смотрел, смотрел на нее. Они, кажется, сидели на одной парте, обещали вечно
дружить друг с другом, а она вот даже не помнит сейчас, как его звали - Коля? Толя?
Ваня? Да не все ли равно? Главное, что был он, этот мальчик с пушком на верхней губе,
был школьный зал с яркими огнями, была музыка, и купалась в ее мягких волнах
лупоглазая девочка, и было ей так же славно, как сейчас Тасе. И пусть всегда будет так,
пусть никогда не затухает ощущение молодости и сладкой грусти, пусть звучит музыка.
...И звучала музыка до поздней ночи, а на улице потрескивали от мороза примолкшие
избы и сквозь стынущий туман кое-где мигали огоньки.
Глава третья
Спустя несколько дней после совещания в МТС в Корзиновку приехал Уланов.
Птахин с интересом присматривался к секретарю, оценивал его, взвешивал. Секретарь не
произвел на него нужного впечатления. "Мелковат, нравом застенчив, а тут сейчас надо
бы генерала-рубаку, чтобы цыкнул так, что у колхозников дух бы захватило".
Так думал Птахин и докладывал о положении дел в колхозе. Говорил он о колхозе как о
безнадежном хозяйстве, явно давая понять: послужил он на посту председателя - и с
него довольно. Уланов все больше и больше хмурился. Птахин спохватилс 5b4 я и начал
сдабривать свой унылый рассказ поправками:
- Конечно, не все у нас так уж плохо. Вот, к примеру, молочные фермы - образцовые,
ничего не скажешь. Там Макариха орудует. Бабенка хозяйственная и настырная: из горла
вырвет для своих коров.
- Как это для своих?
- Ну, я имею в виду форменных. Для нее все равно, что свои. Может, с фермы и начнем
осмотр нашего хозяйства? Я вам в экскурсоводы агрономшу дам.
- Я не на экскурсию приехал, товарищ Птахин. Агроному и без нас дела хватает.
Птахин нахлобучил шапку и, снимая с вешалки полушубок, пробурчал:
- Как же, дел много! Молодняк в кучу собирает, вечером песняка дерут на всю деревню,
книжечки им почитывает агрономша, шутейные квадраты на снегу делает. Развлекаются,
словом, как умеет, сглаживает серые деревенские будни.
- Сама не спит и другим не дает, да? - скосив глаз на Птахина, сказал Иван Андреевич.
- Пустозвонов да тех, кто спектакли умеет представлять, у нас и без нее хватало. Вот
только работать некому. Пойдемте, я вас сам провожу.
На улице он открыл портсигар с двумя легавыми собаками на крышке, протянул его
Уланову.
- Курите?
- Спасибо, я свои. - Прикуривая из лодочкой сложенных ладоней, Уланов искоса
рассматривал лицо Птахина, на котором застыли равнодушие и сонливость.
- Вы что же, Зиновий Константинович, махнули, значит, на хозяйство рукой? -
заговорил Уланов, шагая по усыпанной сенной трухой дорожке.
Птахип затя 5b4 нулся, выпустил клуб дыма и проводил его взглядом в небеса.
- Это что же, на совещании меня так аттестовали?
- Нет, я сам нижу.
- Ах, сами! Тогда другое дело. Только первые впечатления часто обманывают.
- Разумеется, разумеется. Я конечных выводов не делаю.
- Когда человек с чинами делает конечные выводы, то у нашего брата жизнь печальная
получается. Не дай Бог дожить до конечных выводов.
- Да-а, пожалуй, - заметил Уланов. - Не советую.
Дальше шли молча. Крутила поземка. Ветер в куделю растеребливал дым над домиком,
стоящим перед двумя длинными помещениями молочных ферм. Пока шли по открытому
месту, от деревни до фермы, снег успел насыпаться за воротник и щекотно там
покалывал.
Вошли в помещение. После несильного, но пронзительного ветра ферма показалась
тихим, сонным царством. Секретарь ничего не видел сквозь затуманенные очки, но уже
уловил давно забытые запахи перепревшего сена, резко бьющий в нос аммиачный дух.
Слышались сопенье и вздохи коров, слышалось, как они лениво переваливали во рту
жвачку.
Уланова охватила какая-то тихая грусть, и, пока он вытирал очки, перед ним
промелькнули давно забытые картины: изба на краю старинного сибирского села, крытая
не то тесом, не то дранкой. Дранкой, наверное: где было достать тесу ссыльному отцу?
Сзади избы стайка с подслеповатым окном. И в этой стайке был точно такой же запах,
такие же задумчивые коровьи вздохи. В окошко железными вилами выбра 5b4 сывал навоз
удивительно знакомый мальчишка. Корова сторонилась, наблюдая за его торопливыми, не
всегда удачными бросками. Мальчишка побаивался добродушной коровенки и, держа
наготове черенок вил, покрикивал: "Бодни попробуй! Я те бодну!.."
Очки уже протерты, водворены на место. Вот на табличке написано: "Зойка". Из стойла
выглядывала чернявая шустрая коровенка и норовила кривым рогом смахнуть жердьзатвор.
"А как же ту тихую корову звали? Чалухой? Ну да, Чалухой". Помнится, отец
партизанил, корову забрали белые и, когда ее уводили со двора, мать, глядя в замерзшее
окно, на котором ребята отдышали пятнышко, по-деревенски, громко завыла: "Кормилица
ты наша, Чалушонька... Теленочком, ведь теленочком я тебя, милую, взяла... Как жить-то
без тебя, родная?.."
Иван Андреевич без надобности поправил очки, и видения исчезли. На него уставилась
Зойка фиолетовым, как слива, глазом.
- Ну что, Зойка, как жизнь твоя молодая протекает? - с улыбкой спросил Уланов и
погладил ее между рогами. Зойка доверчиво потянулась к нему, шумно дохнула в лицо. -
Угощения требуешь? А я недогадлив. Плохо, видно, кормят тебя тут? Плохо, да? Считают,
что ты корова сознательная, без корму выдашь цистерну молока...
- Насчет кормов, оно, действительно, у нас полная прореха, - услышал Уланов и
оглянулся.
За ним в подшитых валенках, в старинной барашковой папахе стоял старик с маленьким
сморщенным лицом, на котором резко выделялись круглень 5b4 кие светлые глаза.
- Пастух Осмолов, - представил его Птахин, - между прочим, лучший пастух в
области. На разные совещания ездит и все такое.
- Слышал, слышал о вас, товарищ Осмолов. Рад познакомиться.
Осмолов ответил на рукопожатие своей сухой, цепкой рукой и пошел впереди.
- Так вот, - говорил он на ходу, - оно, конечно, неудобно при председателе критику
наводить, но я скажу, пусгь хоть разобидится, потому что хозяйство вести - не штанами
трясти. Я летом холю коров, кормлю каждую чуть ли не с руки, а зимой их в могилу
сгоняют, березовой да осиновой кашей кормят. Сами бы березу-то без ничего погрызли, а
после этого их за дойки потягать. Какое выражение на лице будет?..
- Ладно, довольно, - насупился Птахин, - слышали все это не раз. Побереги запал до
отчетного.
- А я и на собрании скажу, не заробею, и сейчас скажу, не только для тебя, а может, и
для нового человека, товарища секретаря. Ну, чего, Туалета, глядишь на меня? Дочку
ждешь? Милая, дочку! Эх ты! Жалко, язык у тебя мычать только умеет, а то бы ты сказала
словечко, хоть и волк недалечко. На-ко вот, разговейся маленько, - и старик сунул ей в
губы черную корочку хлеба.
Корочками и кусочками у него были набиты все карманы. Каждую корову он оделял
этими корочками, с каждой вел разговоры, и в дальнем конце фермы коровы,
высунувшись, поджидали его, некоторые жалобно мычали, словно жаловались.
- Иду, иду! - крикнул Осмолов и, повернувшись к 5b4 Уланову, сказал: - Вот Туалета
- гордость нашей фермы, умница наипервейшая. Мои разговоры до тонкости понимает.
Словом, королева. Я ей и имя дал заграничной королевы.
- Это какой же?
- А бес ее знает. Внук читал книжку вслух, и больно мне приглянулось имя той Марьи
Туалеты.
- Стой, дедушка, ты, очевидно, разговор ведешь про Марию Антуанетту, французскую
королеву?
- Може, и хранцузскую. Слышь, Туалета? Хранцузское имя-то у тебя, оказывается. - И
старик подмигнул белой корове с черными пятнами над усталыми глазами, с округло
раздувшимся животом. - Ну, побереги себя, ложись, ложись. Я еще приду к тебе, приду.
Корова отступила назад, грузно потопталась и начала осторожно ложиться.
- Во-во, так, умница, не ушиби его, не ушиби теленочка-то.
Прибежала Лидия Николаевна, раскрасневшаяся от мороза. Птахин представил ее. Иван
Андреевич протянул руку. Лидия Николаевна, прежде чем поздороваться, вытерла свою
руку о передник, чем немало смутила секретаря, и проговорила:
- Вы уж извините, что не могла вас встретить. В поле ходили за соломой. Сено
кончается, так теперь уже наполовину даем, а что будет к весне - уму непостижимо.
Чего морщишься, председатель? Неприятно слушать?
- Привык уж ко всяким разговорам.
- Оно и видно. Только от твоих привычек колхозу пользы никакой.
- Вон как! С каких это пор?
- Тебе это лучше знать, подумай, если забыл, времени у тебя свободного много. А сейчас
вот что 5b4 объясни: почему не разрешаешь силосные ямы открывать? Почему
кормозапарники до сих пор не подготовлены?
- У меня, кроме фермы, есть над чем голову ломать. Это раз! - обозлился Птахин. - И
если по вашему разуменью, стравить сейчас коровам сено, силос, солому - весной
повезем скот на живодерню? Это два!
- С осени надо о зиме-то думать, с осени. - ввернул Осмолов, - а когда промотаешь
ворохами, трудно собирать крохами. Нечего на коровьем брюхе экономить. Скоро отел
начнется. Не маленький, понимаешь, что это такое.
- Ладно, отложите критику до отчетного, еще раз говорю.
- Конечно, и там потолкуем, - сдвинула брови Лидия Николаевна. - Но и сейчас
слушай, да не вороти нос-то, не вороти. Хвастать фермой вы с Карасевым любите, а у нас
на плечах уже коросты от вязанок. Ветку на себе таскаем, солому тоже. Замучились от
тяжелой работы. Ладно, еще девчата не разбегаются. Твою бы Клару сюда!
- Клара не по своей воле дома сидит, - вспыхнул Птахин и торопливо добавил: - Чтонибудь
придумаем насчет подвозки кормов. Чего это Карасев делает? Кругом завал!
- Карасев твой по бабам таскается. Ему некогда о колхозе думать.
Уланов не проронил ни слова. Его, производственника, коробили такие разговоры. В цехе
так никогда не получалось, чтобы люди работали, старались, а начальники не знали, что у
них и как у них. Ходили бы себе где-то, выпивали, блудили, а потом пот так, явившись
перед этой женщиной с усталым лицом, о 111c грызались потихоньку. Все закипело у
него внутри, и, едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос, Уланов сурово сказал:
- Вот что, товарищ Птахин, не что-нибудь придумаем, а немедленно организуйте
подвозку соломы и сена трактором, который вам прислан. Так? Прикажите открыть
силосную яму и организуйте подвозку силоса прямо к ферме. Когда будет создан запас
кормов у фермы, поставьте на постоянную подвозку веток и корма двух лошадей, в их
числе и ту, на которой катается ваш заместитель Карасев. Это обязательно! Все! А вам,
товарищ бригадир, я не рекомендую таскать вязанки и тем более заставлять это делать
девушек. Как я понял, ваши непосильные труды лишь расхолаживают руководителей
колхоза.
Лидия Николаевна вся подобралась, заслышав такие, непривычные в колхозе,
категорические приказания. Ответила она строго, с достоинством:
- Мы ведь не ради удовольствия вязанки таскаем. Конечно, это не спасение. Надолго ли
нас хватит? Хорошо, если вы свои указания потом проверите. - Лидия Николаевна
покосилась на Птахипа. - А то ведь у нашего начальства память короткая.
- Я - производственник и привык, чтобы мои приказы выполнялись без проволочек. Я
людям доверяю всегда и проверять их на каждом шагу не считаю нужным.
- Слышал, председатель?
- Слышал. Постараюсь оправдать доверие,- с кривой улыбкой ответил Птахин. Но в
голосе его иронии не было.
- А ферму в самом деле можно сделать неплохой, - как бы сглаживая резкость,
произнес Уланов. - Люди здесь хорошие, настоящие хозяева, и вы, Зиновий
Константинович, напрасно руки опустили. Кто меня сегодня ночевать пустит, товарищи?
- Милости прошу к нам, Иван Андреевич, в тесноте, да не в обиде, - пригласила Лидия
Николаевна.
- К нам, пожалуйста, - неуверенно промямлил председатель.
Осмолов тоже позвал к себе, но Уланов отказался:
- Пойду я к бригадиру. Мне нужно о многом с Таисьей Петровной поговорить. Кстати,
где она?
- Угнала Ваську Лихачева с трактором в заречные бригады и сама с ним уехала,
удобрения повезли.
- Как у них дела?
- Покусывают друг друга, острозубы.
- Только у агрономши-то зубки вроде поострее, - улыбнулся пастух Осмолов.
- Это так, - мрачно подтвердил Птахин.
Уланов посмотрел на него и снова нахмурился.
В деревне уже зажигались огни. Лидия Николаевна и Осмолов больше не донимали
председателя разговорами, а сам он в драку не лез. Птахин шел, попыхивая папироской.
Чувствовал он себя отвратительно. Ждал нового секретаря, хотел с ним о многом
переговорить, выложить все, что лежит грузом на душе, а получилось нескладно:
улыбочки, усмешечки и все такое. "Откуда и лезет все это? Да и секретарь тоже силен.
Появился первый раз в колхозе, а уж командует, как взводный. Впрочем, у нас сейчас так
и надо. Распустились мы, рассолодели. Трясти всех следует, покрепче, чтобы дремоту
согнать".
Птахин обернулся, увидел, что Лидия Николаевна, Осмолов и Уланов о чем-то оживленно
разговаривают. Одиноко ему сделалось, он свернул в переулок, бросив на ходу:
- До свидания. Спешу. Завтра увидимся.
- Всего доброго, - отозвался Уланов. Осмолов с Лидией Николаевной не сказали
ничего.
Осмолов семенил, поспевая за широко шагающей Лидией Николаевной, и что-то тихонько
наговаривал. Как только поравнялись со старым насупившимся домиком, стоящим чуть на
отшибе, пастух начал прощаться:
- Вот и хибара моя. Прощевайте, товарищ новый секретарь. Может, скоро уедете, так
прошу вас любезно, походатайствуйте насчет наших коровушек. Не пришлось бы шкуры с
них снимать. Подсобите сенцом. Вам сподручней просить. Вы все ходы и выходы знаете,
товарищ новый секретарь.
Старик усиленно нажимал на слова: "Товарищ новый секретарь". Уланов сразу уловил его
хитрость - хочет сыграть на честолюбии и пронять этим. Иван Андреевич про себя
улыбнулся и промолвил:
- Хорошо, дедушка, ты уж извини, что я тебя так.
- Ничего, ничего, так лучше, попросту-то, мы не хранцузского происхождения. - В
голосе старика явно сквозило: хоть, мол, горшком назови, только уважь.
И Уланов, погасив улыбку, серьезно ответил, сознавая, что слова его должны стать делом
и что завтра же, если не сегодня, они стануг известны всему селу:
- Так вот, дедушка, обещать быстро обеспечить ваш колхоз кормами я не могу, но падежа
скота - не допустим, за это будь спокоен.
- И на добром слове спасибо. Нам 5b4 бы только до травушки весенней их, сердешных,
дотянуть, а там уж я выхожу... Ну, пропревайте, заболтался я на морозе-то. И уже вдогонку
крикнул: - Так, значит, Лидия, обскажи, как следует быть все, не забудь.
- Ладно, сват, не забуду. Ступай, ступай, холодно ведь.
Калитка хлопнула, и в ограде раза два тявкнула собачонка, видимо, для того, чтобы
напомнить о своем присутствии.
Ветер стих. Кругом потрескивало и что-то все время скрипело, словно шло по деревне
множество лошадей с санями. Где-то пилили дрова. Вот пила попала на сучок и раздались
такие звуки, которых зубы боятся. От реки, нарастая, доносился рокот трактора.
- Таисья едет. - кивнула головой Лидия Николаевна, - заколела, наверно? Валенок-то
нет, а Юркины не надевает - страшны кажутся.
Уланов прислушался к шуму трактора и, засунув руки вместе с перчатками в боковые
карманы полупальто, казавшегося сейчас тонковатым и коротковатым, спросил:
- Лидия Николаевна, а почему Осмолов живет в такой плохой избе? Неужели он лучшую
не заработал?
- И не одну, - подтвердила Макариха. - Но в пустые избы не идет он, своя, говорит,
ближе к сердцу, а новую выстроить не на что. Здесь деньги водятся у тех, кто в колхозе не
работает, но колхозным добром умеет попользоваться. Вообще-то в жилье нужды у нас
нет, хоть и не строим. Домов пустых сколько угодно: побросали люди, в город подались.
Там в комнатушке ютятся, на квартирах. а назад придуг, когда им калач 5b4 ей напекут.
- Неправда, начали возвращаться. Некоторые уже в своих деревнях работают.
- Но не наши. И рады бы иные, да при таком руководстве не вернутся.
- Хорошо, Лидия Николаевна, мы еще поговорим. А Осмолов заинтересовал меня очень.
- Вот наша с Таисьей изба. Вот вам веник.
Пока Иван Андреевич обметал валенки, а обметал он их очень тщательно, Лидия
Николаевна рассказывала:
- Осмолов и фамилии своей не знает. Сирота он пришлый. Кто-то дал ему прозвище, повидимому,
кулак тот, у которого он в детстве коров пас. Видели, у него верхняя губа ровно
пчелой укушена, вот по ней и прозвище - Губка - получил. С прозвищем дожил до
колхоза. Вступать стал - мы ему фамилию всем колхозом придумали, нашу, уральскую.
Больше двадцати лет он наших колхозных коров пасет. Из-за него, можно сказать, и стадо
у нас было лучшее в районе. Хороший старик. Только Карасева да председателеву жену
ненавидит, а те его. К слову, правильно он делает: они только и норовят что-нибудь
выбраковать для районного начальства... Вот сюда идите и пригнитесь, а то шишку
посадите, тут низко.
Уланов шагнул в сенки, нашарил холодную, скользкую скобу и открыл дверь, обитую
тряпками, обмерзшую и оттого тяжелую. Сначала он ничего не мог разглядеть, а когда
протер очки, первое, что ему бросилось в глаза, - это множество ребят, и все
черноглазые.
- Здравствуйте, народ честной! - сняв перчатки, с улыбкой сказал Уланов.
Недружный хор отоз 5b4 вался в ответ.
- У нас тут семейно! - рассмеялась Лидия Николаевна. - А ну, ребята, быстро
наводите порядок в избе, и за дровами. Печку топить будем. Иван Андреевич, вы
проходите, в ногах правды нет. Перешагивайте тут через которых.
Наговаривая так, Лидия Николаевна развязывала шаль, ногой поправила половик. Затем
она поставила трубу на самовар, замела стружки в угол к печке.
"Честной народ" толкался возле нее. Юрий принес с улицы охапку дров и, сбросив
галоши, тоже шмыгнул на печь.
- Стоп, старшой! - скомандовала Лидия Николаевна. - Натягивай валенки и шагом
марш к Августе, сам знаешь зачем.
- Откуда у вас целая рота и которые ваши? - оглядевшись и попривыкнув к обстановке,
спросил Уланов.
- Трое моих-то. Четвертый убежал только что. Его Юрием зовут. А эти вот Якова
Качалина. Эти вот трое Августы Сыроежкиной. Та девочка доярки нашей - не с кем
оставить дома. А этот вот, большеглазенький - Таисьин. - Лидия Николаевна
мимоходом прижала к себе упиравшегося Сережку и на ходу продолжала: - И не болеет
он, а все тощий. Вот она, интеллигентская-то кровь. Мои вон картошку с солью
наворачивают, а кожи на них не хватает, коротка.
- Серьезно, ребята у вас здоровые, особенно этот вот, солидный человек. Тебя как звать?
- Васюхой. А твое как фамиль?
- Моя? Дядя Ваня.
- Это не фамиль, - пробасил Васюха и, заметив какие-то знаки с печки, спросил: - А
раз ты начальник, то почему не на "победе" прие 5b4 хал и почему медалев нет?
- Матушки мои родимые! - всплеснула руками Лидия Николаевна. - Вот так грамотей
стал! Медалев нет! Медали только такие, как Карасев, цепляют на что попало, а другие
хранят до поры до времени. Понятно тебе?
Васюха закивал головой, подтянул штаны и еще что-то хотел спросить, по в это время в
избу молнией влетела Тася и, стукая ногой об ногу, начала раздеваться.
- Ой, тетя Лида, как я замерзла, вы бы знали... мочи нет...
Лидия Николаевна обернулась к Уланову, чуть заметно подмигнула и, неся самовар на
стол, проговорила:
- На тракторе, да с таким трактористом, да в таких резиновых ботах мерзнуть?!
Стыдилась бы говорить. Кто тебе поверит?
- Вы еще измываетесь надо мной? - запричитала Тася и, шагнув из-за печки на свет,
вскрикнула: - Ой, Иван Андреевич, он... извините. Не заметила. И Макариха
помалкивает. Хоть бы шикнула...
- Да я уж нашикалась.
- А ну вас, тетя Лида, вы всегда меня разыгрываете. Здравствуйте, Иван Андреевич,
извините, что я босиком, правда, ноги очень замерзли.
- Да ничего, ничего, грейтесь вон у нечки железной. Ребята крепко ее расшевелили.
Бушует, как мартен.
- Ох, благодать какая! - став близко к печке, выдохнула Тася и сморщилась. - Только
пальчики щиплет очень.
- Вы их снегом, Таисья Петровна!
- Что Bы, Иван Андреевич, подумать боязно о чем-нибудь холодном. Тетя Лида, у меня
топлено или нет?
- Я днем прибегала, затопляла, да сейча 5b4 с, поди, выстыло. Ночуйте здесь, а чтобы
картошка не замерзла в подполье, я вон ребят наряжу еще раз протопить. Сама-то не ходи:
небось, все селезенки с мороза дрожат? Много удобрений перевезли?
- Одни сани извести, а навоз целый день развозили. Дорог нет, навоз смерзся. Васька
Лихачев, оказывается, сообразительный. Видит, что женщинам тяжело долбить навоз,
зацепит тросом кучу, ка-ак попрет! А то гусеницей мерзлое продавит, и скорее
получается. Но мало народу, ой мало, а работы, работы... Тетя Лида, не томи, налей чайку.
- Гостя-то постыдись. Кто же вперед гостя угощения просит?
- Он ничего, гость сознательный.
- Эх ты, хохлушка моя, - проходя мимо, ласково теребнула ее за завиток Лидия
Николаевна и проворно исчезла в подполье. Ребята с печки единодушно проводили ее
взглядом, и среди них началось оживление. Они видели, что Лидия Николаевна
спустилась в подполье с вазой. Пустив клуб пара, в избе появился запыхавшийся Юрий.
- В подполье не упади! - предостерегли его с печки. Он вытащил бумажный сверток, из
которого торчали мокрые хвосты селедок.
- Вы такие хлопоты развели, - смутился Уланов. - Знал бы, в эмтээс ночевать убрался,
неудобно.
Вылезая из подполья, Лидия Николаевна певуче заговорила:
- Стесняться, Иван Андреевич, не следует. Таисья вон тоже пробовала сначала
стесняться, да поняла, что это ни к чему. Если хотите знать, в деревне душевные-то
разговоры за столом и начинаются. Пришел ч 5b4 еловек чужой, сел за один
...Закладка в соц.сетях
