Жанр: Электронное издание
astaf1
...".
Разыскать Букреева Тасе долго не удавалось.
Колхозники, у которых справлялась о нем Тася, смеялись:
- Где тебе, милая, его догнать, у него ведь одна нога не своя, вот он ее и не жалеет. Как
ероплан летает!
Разыскивая непоседливого бригадира, Тася успела ознакомиться с положением дел в
дымновской бригаде. Бригада в общем-то была готова к севу. Мужики, оказывается,
таскали в мешках семена. Завтра выезд в поле намечен, если погода устоится.
Размахивая жидким ивовым прутом с лохматенькими охровыми шишечками, Тася
напевала привязавшийся с утра один и тот же мотив. Так, без слов и без всякой мысли
напевала и прутиком помахивала.
- Рано пташечка запела, кабы кошечка не съела! - услышала Тася позади себя
насмешливый голос Букреева и обернулась. С крыльца дома Морозовых спускался Букреев
все в той же тужурке, перешитой из солдатской шинели, но в новом суконном картузе.
- А я вас ищу по всей деревне, - сказала Тася и швырнула надоевшую ей ветку в
палисадник, возле которого остановились.
Букреев крепко пожал Тасе руку и, покачиваясь рядом с ней, несердито выговаривал:
- Давненько к нам не заглядывала, товарищ агроном, давне-енько.
- Некогда, Павел Степанович, сами знаете, какие наши дела. В вашей-то бригаде сносно,
на вас мы надеемся, не подведете, - немножко польстила она, рассчитывая тем самым
поднять дух бригадира и в 5b4 ыклянчить у него кое-что для других бригад.
Павел Степанович прищурился.
- Картошки нужно в шестую бригаду. Угадал?
- Угадал, Павел Степанович, - откровенно призналась Тася, - догадливый вы, я еще
осенью это заметила.
Павел Степанович так громко захохотал, что курицы, копавшиеся возле дороги на
просыхающей полянке, переполошились и петух недовольно поднял голову, призывая их к
спокойствию.
- Подли-иза, ох и подли-за! - захлебывался Павел Степанович и, все еще не переставая
улыбаться, сказал:
- Ладно, дам картошки на семена, уж ради общего дела, а самому Разумееву каленого
камня пожалею. Ну, как Сережа у тебя? Познакомился я тут с ним на улице. Хороший
парень, сорванец такой же, как мои, ухо с глазом!
Тася чувствовала, что Павел Степанович рад ее приходу, спешит наговориться с ней, как с
родной, и от этого на душе ее сделалось светлее. Тревога о посевной, о доверенном ей
деле меньше донимала, рождалась уверенность, что с такими людьми она все одолеет, и
эта уверенность прибавляла сил.
- Да, а хорошо я сделал, что осенью не послушал Карасева. Были бы мы без картошки.
Нюх у меня еще не притупился, чувствовал я, дело пахнет керосином! - говорил Букреев,
шагая с Тасей к своему дому. - Эх, сукины сыны, до чего колхоз довели: ни кормов, ни
семян, ни людей... Все пустили под гору. Неужели им это просто сойдет?
- Не сойдет!
- Думаешь? - повернулся к Тасе Букреев и, уловив на ее лице что-то на 5b4 мекающее и
успокаивающее, заторопился: - Надо взять их за шиворот, надо тряхнуть! - Он
помолчал, оскребая сапог о железку на крыльце, уступил железку ей и сказал: - А ты
молодец, Петровна, и ребята молодцы, что не дали скоту пасть, сено приволокли. До
самой ростепели сено возили с Талицы по вашей дороге и колхозники, и
лесозаготовители. Право, молодцы! От души говорю.
- Чего там, съездили и съездили. Больше разговоров, - смутилась Тася. - Лучше
скажите, как у вас дела? Видела я инвентарь - в порядке. Семена подготовлены. Все
будто на мази.
- Завтра думаем начать у Крутого лога. Горка там, вроде просохло. Ждать больше нечего.
Весна-то дурит!
Павел Степанович перекинул деревяшку через порог, пропустил Тасю и спросил:
- Ты первый раз самостоятельно на посевной?
- Первый, Павел Степанович.
- Крещенье, значит? Ну, ну, ничего, - похлопал он ее по плечу. - Глаза боятся, а руки
делают. Люди кругом свои. Разные, конечно, люди, но наши, советские. Они тебе
помогут, ты им, и дело пойдет. Нынче легче у нас, веселей. Так ли бывало? Я тебе никогда
не рассказывал, как мы тут начинали в тридцатом году? Нет? Вот пойдем обедать, я тебе
поведаю кое о чем.
Утро выдалось солнечное, яркое. Павел Степанович довольно жмурился, причмокивал
губами:
- Погодка-то, погодка, ровно по заказу!
Кругом курились поля. Небо подернулось бледной синыо. На самой середине его
сиротливо болтались два беспутных облачка. Со 5b4 лнце пронизывало их насквозь
своими острыми иглами. В низинах бушевали бесшабашные ручьи. Они напоминали
малых ребят, которых долго держали взаперти и наконец-то выпустили. Мчались они с
говором и с шумом, не разбирая пути, в любую подвернувшуюся канавку, трещинку,
извилинку, смывая тлеющие под солнцем кучи серого снега.
У Крутого лога, возникавшего далеко в лесу и на открытом месте спаявшегося с высокой
горой, Тася и Павел Степанович спрыгнули с телеги.
- Наиболее плодородная почва в вашей бригаде, как мне помнится, возле реки, -
сказала Тася, спуская с головы на плечи платок.
- Да, ближе к реке, - показал кнутовищем Павел Степанович, - там, где намечено
сеять кукурузу. Читал я насчет этой самой кукурузы в газетах. Вроде как стоящее дело. Но
у многих людей в нашей бригаде сомнения: лучшую ведь землю отдаем.
- Мне думается, Павел Степанович, нужно попробовать часть кукурузы посеять на
угористых полях. Растение теплолюбивое, как бы от реки его инеем не хватило. Как
думаете?
- Пожалуй, ты дело говоришь, только обработку посевов на неровных полях будет трудно
вести. Но мы попробуем и там и тут. Дело-то новое, без разведки не обойдешься. - Он
помолчал и добавил: - Когда уж это переберемся мы на остров? Ну вот хочется мне
вплотную заняться овощами, и только. А озимые, ячмени, яровые, овсы только
отдергивают от дела. Ну какой у нас хлеб? Зато овощи родятся куда с добром! Вот и
развивали бы овощное дело.
- Вы, значит, противник многоотраслевого хозяйства?
- А-а, какой там противник! - махнул рукой Павел Степанович. - Я противник того,
чтобы труд людей зря переводить. Мне сдается, многоотраслевое хозяйство надо тоже с
толком развивать.
- Направимся потихоньку. Яков Григорьевич велел тебе передать, что на острове нынче
будет дополнительно распахано десять гектаров под овощи. Глядишь, через год-два мы
туда постепенно переместимся с овощами и здесь тщательней будем планировать посевы!
Нынешний год покажет, что и где лучше родится. Поля везде удобрены неплохо, спасибо
шефам.
- И Ваське Лихачеву, - подхватил Павел Степанович. - Между прочим, налаживается
парень. Спервоначалу был такой шалопай, беда! У меня тут как-то пахал, так согрешил с
ним.
Они поднялись потихоньку в гору. Здесь крепче припекало солнце. По обочине пашни
белели подснежники да шуршали нарядные медуницы. Тася сорвала несколько цветков.
От них тянуло крепким вином, и запах этот пьянил сердце, кружил голову. Она выдернула
из гнездышка синенький цветок медуницы, положила в рот и словно бы попробовала
душистого сладкого меду.
Возле мелкого березника, на поляне, Илюха Морозов и рыжий парень запрягали лошадь.
Девчата засыпали зерно в сеялку. Все они были в рубашках и кофточках, а верхняя одежда
сложена на землю. Девчата громко и беспричинно смеялись, подталкивали Илюху и в
особенности рыжего парня.
- Жених из города вернулся! - показывая на р 5b4 ыжего, сказал Павел Степанович. -
Вот девки-то и стараются перевизжать одна другую, заневестились, засиделись в девкахто,
а он ноль внимания, важничает, дескать, против городских устоял, но поколебался, а
уж вам где меня окрутить, не поддамся. - И тут же, перейдя с шутливого тона на
серьезный, Букреев прибавил: - Как ни трудно возле земли родной, а без нее, видно,
труднее.
Остановив лошадь, бригадир крикнул:
- Здорово живом, молодцы!
- Здорово, коль не шутите! - отозвалась бойкая девушка в брезентовых сапогах с
загнутыми голенищами.
- Сыровато маленько начинать-то, Павел Степанович. - озабоченно сказал тот самый
неприступный жених с рыжим чубом и треснувшей посредине губой.
- Ничего, мокро - не засуха, жизни не убивает. Попробуем, глядишь, и не так сыро
покажется. Ну-ка, Илья, дай мне!
Павел Степанович взял вожжи, проворно забрался на сиденье сеялки, неловко выставив
конец, деревяшки, чмокнул губами:
- Н-но, Лысуха! Н-но, милая, начнем? Ты кобыла удачливая, знаю.
Лысуха, большая пегая лошадь с мягкими отвисшими губами, махнула хвостом и важно
зашагала но пашне. Все молча смотрели ей вслед, только рыжий парень бежал рядом с
сеялкой и кричал:
- Начали! Дядя Паша, начали! В добрый час начали!
- А ты как думал! Знай наших! - подмигнул ему бригадир, подстегивая лошадь. - Но,
милая, шевелись, подбавляй ходу-у!
За сеялкой ложились ровные рядки, надежно укрывая налитые зерна. Тянулся пар 5b4 ок,
воздух наполнялся запахом вешней теплой земли. Появились галки, заковыляли по полю.
Тронулась и вторая сеялка. С горы было видно извивающуюся ленту Кременной. На ней
белели редкие льдины. На взгорье за рекой деревушка. За ней крутобокие горы. По одному
из угорев чедлснно тащилась маленькая черная точка. Это был трактор. И там начали.
Хлопотливая весна вступила на поля. За этим трактором Тася увидела уже множество
других, за полем, где сейчас она стояла, ей чудилась бесконечная вереница полей, черных,
пробудившихся, ждуш.нх человеческих рук.
- С зачином тебя, товарищ агроном! - услышала Тася голос Букреева и вздрогнула.
По лицу бригадира расплылась хорошая улыбка, а глаза строгие. Она поняла, что он
серьезно поздравляет ее с первой бороздой. Дрогнувшим голосом Тася ответила. переходя
на "ты":
- Спасибо, Павел Степанович, спасибо, дорогой! И тебя тоже!
Под горой загромыхала телега. Из деревни везли семена, и Миша Сыроежкин, лежа на
мешках, во всю головушку орал песню без слов. Все удивились тому, что поет он просто
так, без подпития, иначе он непременно гаркнул бы про вора и бандита.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Птахин настоял на своем. На станцию они выехали рано угром. Большинство жителей
Корзиновки в это время обычно спали. К удивлению Птахина, весь их багаж уместился на
одной телеге. Воз, правда, получился солидный, но зато ничего не осталось, кроме
расшатанных табуреток и скамеек в покинутом доме. 5b4 Дом занял недавно прибывший
новый кузнец. Он хмуро выжидал, когда они уберутся. Птахин снова поймал себя на
мысли, что жена так вела хозяйство, чтобы при случае можно было без лишних хлопот
собраться и ничего не оставить. "Тряпки, тряпки, тряпки! Неужели она жила как
квартирантка в Корзиновке?"
Как ни избегал Птахин людских глаз, увернуться от них все же не сумел. В деревне уже
топились печи, шевелился народ. Совсем неожиданно встретился Букреев. Он сошел с
дороги, глянул на Птахина, и тот, не выдержав взгляда, опустил голову.
"Черти-то его поднимают ни свет ни заря!" - пронеслось раздраженно в голове Птахина.
Клара глядела на Букреева, впаявшего деревяшку в грязь, нахально, вызывающе, чувствуя,
что это ее единственное оружие. Она хотела и не могла быстро придумать какую-нибудь
грубость.
К досаде и огорчению Птахина, людей встречалось много. "Корзиновцы нынче рано
просыпаются, на работу спешат, не то что в прошлый год!" - отметил он. Было неловко и
обидно оттого, что многие встречные смотрели на него, как на незнакомого проезжего.
Некоторые усмехались, но никто не пожелал доброго пути. "Как быстро чужаком для них
стал!" - подумал он и стегнул лошадь, чтобы скорее выбраться из деревни. Но у самой
околицы, уж совсем некстати, встретилась старая Удалиха с ведрами. До Птахина
доходили слухи, что она сильно болела и бедствовала. А туг вот, как нарочно, поднялась и
шагает себе, да еще твердо шагает, долго проживет 5b4 .
"Смотаться бы скорей!" - тоскливо подумал Птахин, проезжая мимо Удалихи, стоявшей
обочь дороги.
- Нахапали - и ходу! - сердито крикнула она. - Да ворованное еще никому впрок не
шло.
- Заткнись, кляча! - огрызнулась Клара. - Завидно, самой-то нечем грех прикрыть!
- Брось ты! - ткнул Птахин жену под бок и вытянул по костлявой спине старого
мерина.
- А чего она свой нос сует?
- ...Голову вам сломать, шею свернуть... - несся вдогонку голос Удалихи.
Они сделали вид, будто ничего не слышат. Мерина Птахину дали старого. Назывался он
почему-то Петушок. Ничего в нем петушиного не было. Сколько его ни хлестал Птахин,
прибавлять шагу он и не подумал, только на каждый удар вожжами отвечал досадливым
помахиванием хвоста, будто паутов отгонял. Птахин плюнул и отступился, бросил вожжи
на колени. "Нарочно клячу дали, - стиснул он зубы, - и сопровождающего не послали,
там, говорят, на станции лошадь отдашь новому колхознику: из города едет к нам
работать. Заслужил!" И тут же утешил себя: "Посевная. Работы по горло. Кого же
посылать? Сами уедем. Лошади хорошие тоже в расходе". Но самообман не помогал. Ведь
он своими глазами видел, что кобылка Бабочка стояла на конюшне. Птахин оглянулся на
деревню, в которой начал свою трудовую жизнь, и со вздохом пропел:
Эх, Корзиновка! Корзиновка! Деревянное село!
А Клара, сидя на 5b4 возу, беззаботно напевала "Самару-городок". Птахин досадливо
сморщился: нашла время веселиться. Хотел оборвать ее, но раздумал и начал грустным
взглядом прощаться с Корзиновкой.
Мало что изменилось в ней за эти десять лет. Она не расширилась, не разрослась. Только
несколько новых домиков и построек, еще не успевших почернеть от времени и солнца,
виднелись на краю села. Остальное - как было. Так же слепо сквозь узорчатые железные
решетки глядела с горки на деревню старая, безмолвная церковка. Крышу ее украшали
несколько толевых заплат, заметно выделявшихся на старом, ржавом железе. Вокруг
церкви роем вились беспокойные галки и падали на вершины старых берез, росших когдато
в церковной ограде. Теперь, без ограды, они имели вид приблудных состарившихся
странниц.
За Корзиновкой на косогоре виднеется правление с новым крыльцом. Чуть поодаль от
него, ближе к обрыву - старый длинный дом Макарихи. Из дворов тянет перепрелым
навозом, разносятся от дома к дому довольные голоса петухов, на улицах начинает
появляться зелень. Мир, покой и удивительно мягкий уют кругом.
Дорога сворачивает к реке. Скоро начнется сосновый бор, и Корзиновка исчезнет.
Птахин смотрит на Корзиновку не отрываясь, и вспоминается ему, как десять лет назад он
пришел сюда тоже весной, в заношенной вельветовой куртке с "молнией", в тапочках, с
фанерным чемоданом, закрытым на большой замок. Как он спал в первые дни в
правлении на стульях и ел к 5b4 артошку с луком. Картошку ему приносил в кармане
бригадир-полевод Яков Григорьевич Качалин. Выкладывая на стол припорошенные
табачными крошками картофелины, он ободрял:
- Не робей, парень. Все образуется. На квартиру определишься, сапоги раздобудешь,
невесту подсмотришь. Все пойдет по порядку.
И все шло по порядку: жил, работал, вырастил первый урожай, женился. Время шло
незаметно, быстро шло время в трудах, заботах, радостях и горестях. Ведь были и радости.
Были. Шли к нему люди и с тем, и с другим, шли за помощью, за советом, не таясь
выкладывали все. Они нуждались в нем, а он в них - вот в чем была самая большая
радость. А потом он как-то привык к этому, обтерпелся, надоедать ему стали люди, и
жалобы, и просьбы их показались ему докучливыми, раздражать стали. Раз отмахнулся,
другой. Так незаметно лишился главного - сердечного отношения людей и остался как
перст один.
Сдавило грудь Птахина, и судорога докатилась до горла. Он только сейчас понял, что у
человека на земле бывает два самых дорогих места.
Одно, где сонно скрипит деревянный очеп, где трюкает под печкой сверчок, где пахнет
парным молоком и из русской печки тянет сладким угаром. Там он сделал свой первый
шаг: от кованого сундука к подолу большой, вечно занятой женщины, которую звали
единственным, известным ему тогда словом - "мама".
Пошел он необычно, а запомнил все обстоятельства, связанные с этим событием, потому
что ему часто потом расск 5b4 азывали, как все получилось. Оказывается, он еще с детства
был "ползунком". Миновало уже два года, а он все еще ходил у скамейки, возле сундука.
Ему достаточно было одного пальца матери, чтобы шагать. Но отнимала мать палец - и
он тут же шлепался на пол. Однажды он стоял у сундука, смотрел в окно и заметил, что
рыжее солнце исчезло, окно потемнело, кругом сделалось тихо. Он прислушался к этой
тишине, позвал мать. Никто не откликнулся. За окном блеснуло что-то яркое и ужалило
его в глаза. Вслед за этим забарабанило так, будто на чердаке передвигали по камням
такой же тяжелый сундук, за какой он держался.
Тут-то мальчик и обнаружил, что он уже не держится за сундук, а, теряя равновесие,
ковыляет головой вперед к цветастому переднику матери, будто боднуть ее собирается.
Мать ахнула, подхватила его и выбежала в сени.
- Отец, отец, гляди-ка, Зинка-то пошел!
Отец долго молчал, а потом угрюмо выдавил:
- Какой град, все выхлещет!
На крыльце прыгали, бились со щелканьем друг о дружку градины. Они были круглые,
похожие на пуговицы, пришитые к материнской кофте. Мальчику они еще напоминали
сладкие круглые конфеты. Он высвободился из рук матери, подобрал одну кругленькую,
положил в рот. Она оказалась несладкой. Он выплюнул ледяшку и шагнул на улицу. По
голове больно заклевали злые курицы. Зинка заревел. Светлый, большой мир, который
был за порогом, сразу обидел его.
Вторая родина памятней. Может быть, от 5b4 того, что сам помнишь, как сделал здесь
первый шаг, как получил первую получку, как заработал первое, вслух сказанное спасибо.
Если в краю детства каждый дом, каждый пригорок и переулок были таинственной
загадкой, то здесь они до мелочей знакомы. Порой постылы, надоедливы делались
корзиновские места. А вот трудно от них оторваться...
"Устроимся еще лучше, подумаешь, невидаль какая, Корзиновка!" - толкует ему Клара
постоянно. "Вот и невидаль. Для меня всего одна Корзиновка на свете". - Птахин вдруг
выпрямился, изумленно огляделся вокруг. "Правда, ну куда я, зачем? Хотел, чтобы мне
покорились, догнали, упрашивали, а мне клячу и, пожалуйста, катись колбасой. Ничего
никому не доказал и докажу ли?"
Телегу подбросило на выбоине, покатился чемодан. Клара ловко подхватила его,
пристроила, зевнула и, сонно щурясь от солнца, снова замурлыкала что-то под нос.
- А знаешь, - оборвала она песню, - все, что ни свершается, к лучшему. Даже хорошо,
что тебя турнули из председателей. Устроимся где-нибудь в городе, в театр, в цирк ходить
станем, а в этой дыре уж заплесневели, одичали вовсе.
Птахин повернулся, с нескрываемым раздражением посмотрел на ее затененное косынкой
лицо с черными полуопущенными ресницами.
- Ни шиша же ты не понимаешь! - желчно и снисходительно бросил он и соскочил с
телеги. - Н-но, паскуда! - выругался Птахин, охаживая кнутом мерина.
- Псих ненормальный! - пожала плечами Клара.
Дорога све 5b4 рнула в желтоствольный сосняк. Корзиновка пропала из виду. Ехали
молча. Показалась МТС.
"Скорей бы здесь проехать, а то еще кого-нибудь черт вытащит", - нахмурилась Клара.
Птахин грубо бросил:
- Слезь. Не видишь, грязь, тяжело коню.
Клара нехотя слезла с воза, оглядела юбку, подтянула косынку и, догнав Птахина, пошла
рядом с ним, покусывая выдернутую из-под чемодана соломинку. Птахин отдал ей вожжи.
- На, я закурю.
Она взяла вожжи, подсунула их под чемодан на телеге.
- Не беспокойся, рысак не удерет!
- А у тебя руки отсохнут?
Клара удивленно пожала плечами.
- Псих, я сказала - псих. так оно и есть. Жалко Корзиновку стало? Так я-то тут ни при
чем.
- Ты ни при чем. Ты всегда ни при чем! - забубнил Птахин.
- Разумеется, ни при чем! - И тут добавила, чтобы вывести Птахииа из дурного
расположения духа: - Вот и река, гляди, как вода здорово прибывает, на острове уже
кусты затопило.
"Эх, пиломатериал для парниковых рам не увезли с берега, - ахнул про себя Птахин. -
Унесет, если Яков Григорьевич или Голубева не вспомнят. Позвонить, что ли? А ну их!"
Стараясь идти рядом с лошадью, чтобы закрыться от окон МТС, они воровато ехали по
улице.
В ограде МТС рядами стояли новые машины. Часть их уже отправлена в колхозы. Возле
некоторых хлопотали люди. "Да-а, посевная начинается, вот и шевелятся, как муравьи, -
думал Птахин. - А машин-то, машин! Только и работать теперь. Тут т 5b4 ебе и для
хлеба, и для овощей: тракторы, культиваторы, сеялки и всякая холера. Вот в войну бы или
в первые годы после войны попробовали. Руками голыми, на одной картошке, а кругом
кричат: "Давай! Давай! И давали. Еще как давали! Птахина весь район знал, в газете
писали об опыте его работы! Теперь никому не нужен, все рыло воротят. Отваливай, мол.
А куда?"
- Н-н-но ты, одер! - закричал Птахин и с яростью ударил по обвислому заду Петушка.
В кабинете Чудинова выставляли рамы. Горбатенькая секретарша убирала со стола и чтото
сердито говорила уборщице, вытаскивавшей рамы.
Чудинова в кабинете не было. Птахин вздохнул и облегченно и раздосадованно. Где-то в
глубине души у него еще таилась надежда, что здесь, на этом последнем рубеже, его
остановят. И думалось: остановит именно Чудинов: "Концы-концов, не хочешь в
Корзиновке быть, айда в другой колхоз или к нам. Агрономы да еще с такой практикой,
как у тебя, по проулкам не валяются". Но Чудинова не было. Обрывалась последняя нить.
Моментально созрела уловка:
- Может, в магазин заедем, на дорожку чего-нибудь купим? - спросил Птахин у Клары.
- Время терять, да чтобы глазели тут разные! Поехали дальше. Закусить на дорогу есть, а
что другое - на станции купим.
- Да и... коня покормить бы... еле ноги переставляет.
- Ничего, доедем. Не наше дело кормить колхозных кляч.
Птахин прошел несколько шагов и, ничего не сказав жене, вернулся к конторе МТС,
загляну 5b4 л в несколько комнат, но Чудинова в них не оказалось. Тогда он зашел к
секретарше, взял телефонную трубку, намереваясь вызвать Корзиновку, но раздумал и
попросил секретаршу позвонить насчет пиломатериала:
- Пусть не царапаются - унесет.
Больше здесь делать нечего. Птахин потоптался, нахлобучил кепку и, попрощавшись с
секретаршей, побежал догонять подводу.
Вот и последние дома деревни Сосновый Бор. Дорога поднимается в гору. МТС остается
внизу. Рыжий домик правления, как муравьиная куча, посредине ограды, а вокруг него,
будто рой замерзших муравьев: тракторы, автомашины, какие-то механизмы, похожие на
стрекоз, сеялки, видимо.
Из кузницы валил черный дым и долго не растворялся в голубом небе. По реке плыли
редкие льдины. Иногда какой-нибудь куст со слабыми корнями выворачивало течением, и
он мчался неведомо куда, то исчезая в реке, то ненадолго выныривая. Куда-то его
прибьет? Сумеет ли он уцепиться своими переломанными корнями в другом месте, на
другой косе или обмыске? А может, закрутит его течением и бросит на сплошной
камешник, где и со здоровыми корнями не всякий куст приживается.
Река все дальше и дальше, а впереди, насколько хватает глаз, поля озими, отороченные
ельником и пихтачом. Дышит озимь, расправляет выстоявшие зиму перышки, тянется
навстречу солнцу.
Впереди за щетинкой мелколесья дымки. Станция. Птахин еще раз оглянулся на реку, на
МТС и скользнул взглядом дальше, туда, где из-за соснов 5b4 ого леса чуть выглядывала
белая церковка, в которой, может быть, сейчас Миша Сыроежкин отпускал семена в
бригады.
Но Миша Сыроежкин оказался на станции. Вместе с ним был тот человек, которому
велели передать лошадь. Птахин узнал его.
- Здравствуй, Хопров. - И протянул ему руку.
- Здравствуйте, здравствуйте, - раскланялся Хопров. Одет он был в хороший
шевиотовый костюм, обут в добротные хромовые сапоги. По всему видно, жилось
человеку в городе неплохо. И язвительный вопрос насчет того, что несладко, мол, в
городских хоромах, отпал сам собой. Вместо этого Птахин просто спросил:
- Потянуло, значит?
- Потянуло, - откровенно признался Хопров. - Да и все время тянуло. Я в городе-то
чувствую себя временным жителем. Да и не один я. Много нас таких толкалось в
городской тесноте, и не теряли мы надежды переехать обратно. - Хопров помолчал и
признался: - Мне часто изба своя снилась. Будто стоит она, забитая досками. Я подхожу
ближе, а это уж не изба, а отец-покойник глядит... мурашки по коже... да-а, земля родная,
она тянет к себе человека. А вы что же надумали?
- Да вот, - пожал плечами Птахин, - надоел я корзиновцам, выгнали.
- С председателей тебя прогнали, а из деревни небось не гнали, - недоверчиво
протянул Хопров. - Я корзиновцев знаю. Они зря обидеть не позволят. Не-ет.
В словах Хопрова была затаенная надежда. В трудное для деревни время он отсиделся в
городе. Побаивался Хопров, как и Илюха Моро 5b4 зов, как бы земляки не показали от
ворот поворот. Как бы между прочим он поинтересовался, пустует ли та половина избы в
доме Лидии Николаевны, которую он занимал прежде, или уже заселена.
Птахин рассказал ему обо всем. На лице Хопрова появилось огорчение, но он тут же
горячо заговорил, уверяя скорее себя. чем Птахина, в том, что не может, мол, быть такого
положения, чтобы в родной деревне не нашелся уголок для своего человека.
Почувствовав, что разговор принимает неприятный характер, Птахин распрощался с
Хопровым и направился в вокзал. Там на деревянном чемодане по-хозяйски устроилась
Клара.
Скрыться от неприятных собеседников Птахину не удалось. Только вышли они из вокзала,
появился Миша Сыроежкин, с ним Хопров.
- Пых, пара кривых! - заговорил Миша, увидев Птахина и Клару. - Ну и лошадку вам
удружили! На ней только горшки возить. - И громогласно прибавил: - Распрощаться
пришли, значит.
В поведении Миши чувствовалась заносчивость. Птахин торопливо ответил:
- Что ж, спасибо.
Миша прикурил от его папироски и сообщил:
- Ездил вот с Яковом насчет семян. Выхлопотали, будут семена. Меня было за холку там
взяли, да расписка выручила. Хорошо, что я тогда расписочкой разжился у Карасева, а то
бы как милый загремел! Семена, оказывается, Карасев сплавил. Ты как-то отвертелся.
Вовремя удочки сматываешь, а то и тебя бы прижали!
- Я за карасевские махинации не ответчик.
Миша сердито сощурил 5b4 ся, вспыхнули глаза его недобрым огнем.
- Конечно, ты не ответчик. Мы - ответчики. И отвечать нам вот этим местом, - он
похлопал себя по загривку. - Сейчас вот взаймы нам семена дали, а потом их вернем, а
вернем непременно, не б
...Закладка в соц.сетях
