Жанр: Электронное издание
astaf1
...еспокойтесь. Но то, что вы нажили на нашем горе, боком у вас
выйдет.
- Ты чего разорался-то? - зашипела Клара. - Забирай свою клячу и уходи. Ишь, налил
шары!
- Налил? Зашабашил Миша Сыроежкин, точка! Прежде выпивал, но на свои любезные -
никого не ограбил, не обворовал, на ваш манер я никогда не жил. Вы от людей тоже не
убежите! Разгадают вас. Может, еще скорее, чем здесь! Не везде такие людишки
вислоухие, как корзиновцы.
- Ладно, мотай, мотай!
- Да не связывайся ты с ним, - оборвал Клару Птахин, весь красный от смущения. -
Вон уже люди останавливаются. Пошли к багажу.
Он завернул за скверик и напустился на нее.
- Тебя хлебом не корми, дай поругаться!
- А чего они привязываются? - Завидно голоштанцам! Жить не умеют, завидовать
только ловки!
- Это еще неизвестно, кто жить не умеет, - прогнусавил Птахин.
- Эх ты, мямля! На тебя каждое слово действует, отпор дать не умеешь.
Так, переругиваясь, они перетаскали чемоданы в багажное отделение. Клара достала
дорожные харчи, разложила их на чемодане, который оставила при себе, но есть Птахин
отказался.
- Мне больше достанется, - заявила Клара.
Она сердито изжевала бутерброд, легла на скамейку, положив чемодан 5b4 под голову.
Вскоре Клара уснула, а Птахин ходил от стены к стене но вокзалу и, не обращая внимания
на табличку "Не курить. Штраф!", жег папироску за папироской.
Пришел пригородный поезд, постоял немного, и паровоз тендером вперед потащил
дальше десяток старых вагонов. На перроне остался милиционер. Он кого-то поджидал.
Появился Миша Сыроежкин, о чем-то с ним поговорил, показывая рукой в сторону МТС,
и они пошли вместе. Несколько минут спустя мерин Петушок важно прошествовал через
переезд. На телеге возле багажа сидел Хопров. За телегой шагали милиционер и Миша
Сыроежкин. Отчаянно жестикулируя, он что-то рассказывал. "Куда это они?" -
удивленно подумал Птахин, и на душе у него вдруг сделалось тревожно.
Клара спала. Дорожная пыль, осевшая на ее лице, оттенила тонкие, не нуждающиеся в
помаде алые губы. Даже во сне на ее продолговатом и смуглом лице лежала печать
высокомерия, надменности, будто и сейчас она говорила:
"А я плевать на всех хотела! Ну, найди, кто тут краше меня?" Было в ее красоте что-то
вызывающее, броское, до чего дотронугься боязно и отступить нет сил.
Однажды пастух Осмолов очень удачно сравнил ее с мухомором. "Самый яркий гриб, а в
пищу не годится - отрава!" Глядел, глядел на нее Птахин и вдруг ясно понял: "А ведь то,
что болтали насчет Карасева и ее, - правда!"
У Птахина кончились папиросы. Он пошарил в кармане, нашел скомканные рубли и
пошел в конец станции, к переезду, где заваленны 5b4 й разнокалиберными ящиками
приютился магазин.
Поезда ждать еще долго. Птахин купил папирос и книжку. Среди множества завалявшихся
и по своей устарелости уже годных только на обертку книг, брошюр продавщица по его
просьбе отыскала "художественную вещь". Книжка была в хорошем переплете, во многих
местах изъеденном мышами.
В книжке рассказывалось о том. как один фронтовик, вернувшись с войны, зажил с
передовой во всех отношениях женой.
Сначала жизнь шла гладко, но зазнался фронтовик, и началась драма. Фронтовик даже из
родной деревни норовил уйти, но его перехватили. Колхозный парторг прочитал ему
соответствующую мораль, и все закончилось благополучно.
Зиновий перелистал книжку до конца, со вздохом вернулся к началу, пробежал глазами
краткую биографию автора с перечислением его литературных трудов. Портрет писателя
был помещен рядом. Сквозь роговые очки, занимавшие пол-лица, глядели на Птахина
простодушные глазки.
Птахин швырнул книгу, поднялся и, терзая зубами незажженную папироску, зашагал по
скверику за вокзалом. Сколько он так проходил, сам не знал.
Уж начало вечереть, когда он увидел спускавшуюся к переезду телегу, которую снова
тащил Петушок. На телеге сидели двое: милиционер, которого он узнал по форме; другого
пока различить не мог. Птахин хотел выйти из скверика, да раздумал. Толстые стволы
одряхлевших от старости, изросших в сучья тополей скрывали скамейку, на которой он
сидел. Телега поверн 5b4 ула к вокзалу. Птахин узнал сидевшего на телеге рядом с
милиционером Карасева. Возле магазина телега остановилась. Милиционер повел
Карасева к вокзалу.
- Курить разрешается? - услышал Птахин голос Карасева.
- Курите, чего ж?
Следом за телегой, поныривая в выбоинах, подъехал газик зонального секретаря. Уланов
торопливо вынырнул из него и тоже направился к вокзалу.
Птахин подождал, пока Уланов поравнялся с ним.
- Добрый день, Иван Андреевич! - окликнул он его и протянул через заборчик руку.
Уланов помедлил, нехотя подал руку и сухо ответил на приветствие:
- Здравствуйте.
Птахин молчал, не зная, с чего начать разговор, и ухватился за спасительное средство.
- Закуривайте, - шлепнул он но пачке "Беломор", - ленинградские, с фабрики
Урицкого.
- Спасибо. Я только что бросил.
- А-а, тогда я один закурю, - смущенно пробормотал Птахин и, когда справился с
собой, щурясь от дыма, как мог небрежней полюбопытствовал:
- Куда же Карасева-то?
- В тюрьму, - ответил Уланов, колюче прощупывая Птахина через стекла очков.
Чисто выбритое лицо секретаря было обветрено, губы шелушились. Раздвоенный на
кончике нос заострился. Худоба и стремительность появились в Уланове. Почему-то все
это бросилось в глаза Птахину только сейчас, и он nepвый раз поймал себя на мысли, как,
должно быть, трудно работать этому, не очень здоровому, не очень сильному человеку, на
новой должности, сколько напряжения, п 5b4 одчас, может, непосильного, требуется от
него, чтобы поднимать такие колхозы, как "Уральский партизан". Кабы он один был
такой "Партизан".
- Во-он что! - с плохо скрываемым изумлением сказал Птахин, думая обо всем этом. -
За что Карасика-то?
- За ловкость рук.
- За это у нас, кажется, еще не садят, - натянуто усмехнулся Птахин.
- Эх, Птахин, Птахин! - не отзываясь на его реплику, покачал головой Уланов. -
Знаешь ли ты, что тебя спасли от тюрьмы только расписки этого пройдохи Карасева да
твои прошлые добрые дела?
- Ничего я не знаю.
- А жаль, придется рассказать, хотя и не особенно хочется с тобой здесь, с таким вот,
разговаривать. Качалин Яков Григорьевич тебя отстаивал в райкоме. Я, говорит, вот
этаким юнцом его знаю. Способный он и невредный для колхоза человек. Беда только,
что с курса сбился. Но если, говорит, он побудет среди колхозников, поработает в поле,
мозолей на ладони натрет, да сам своим горбом рассчитается за тот урон, который нанес
колхозу, поймет, с кем идти надо и куда. Я, говорит, верю в него. Это в тебя, значит. -
Уланов поправил пальцами очки и задумчиво прибавил: - Не вернулся еще Яков
Григорьевич домой и не знает, что вы уже бросили колхоз. Другое бы, вероятно,
заговорил.
Птахин молчал и, как мальчишка, крутил пуговицу на пиджаке, глядя себе под ноги. К
сапогу пристал прошлогодний лист. Птахин наклонился, чтобы отскрести его.
- Между прочим, - донесся до него голос секр 5b4 етаря, - когда у Качалина спросили,
отчего он так яро заступается за тебя, он ответил: "Я, говорит, заступаюсь не только за
человека, но и за молодого коммуниста и хочу, чтобы он смог загладить свою вину перед
людьми, перед партией". Хорошо сказал Качалин, да, вижу я, напрасно хорошие слова
тратил, - заключил Уланов и, ничего больше не прибавив, пошел к вокзалу.
От березового листка в руках остались только клочки. Птахин зачем-то понюхал их, вытер
руку и почувствовал, как рубашка у него прилипла к спине. Он утерся рукавом и снова
закурил, хотя во рту уже и без того было горько.
Пришел пригородный поезд. Паровоз теперь катился передом и, весело прокричав,
пшикнул тормозами.
Из вокзала вывели Карасева. Он небрежно хлестал но голенищу хромового сапога
березовой веткой, мимоходом пугнул охальным движением руки молоденькую
проводницу и, громко расхохотавшись, исчез в вагоне.
- У, гадюка! - сквозь зубы процедил Птахин и почти бегом кинулся на вокзал.
Клара с помятым после сна лицом сидела у чемодана. Она раздраженно набросилась на
мужа:
- Где тебя нечистая носит?
- Забарабали твоего приятеля, видела?
- Даже разговаривала и кое-что ему на дорогу дала. Он выкрутится, не беспокойся. Это
не ты! Тебе ведь надо везде няньку. На твердый поступок ты не способен. А Карасев
выскользнет, он такой!
- Значит, ты думаешь, так уж ни на что и не способен? - зловеще спросил Птахин. У
него вдруг изменился голо 5b4 с, стал тверже, исчезла гнусавость. Он поднялся. По лицу
его разлилась бледность. С трудом владея собой, Птахин по возможности спокойно
сказал, решительно и гневно, отбрасывая все страхи и сомнения, одолевавшие его еще
минуту назад:
- Дай сюда ключ от маленького чемодана.
- Зачем?
- Дай. Надо, - повторил он и, уже выходя из вокзала, обернувшись, бросил:
- Время покажет, кто на что способен!
Клара, подняв брови, озадаченно смотрела на закрывшуюся дверь, перевела взгляд на
окно и увидела, что Птахин широкими шагами направился к камере хранения. Клара
подозрительно прищурилась.
Где-нибудь в горах, затаившись от солнца, закрытый плотной шубой хвойных лесов,
лежит и млеет в полдень снег, распуская слезы, которые тут же превращаются в ручейки.
Мчатся они с удалым, недолговечным шумом. Вместе с ручьями ползет из лесов холодок,
а по утрам туман и иней. Там, будто раненная насмерть медведица, залегла зима и
последними, злыми усилиями отбивается от звонкой, всюду проникающей весны. Зато
здесь, у реки, о зиме напоминают только редкие льдины, застрявшие на берегу. Солнце
лижет эти голубоватые снизу и серые сверху глыбы. Они рыхлеют и со стеклянным
звоном рассыпаются на множество тонких прозрачных сосулек. Любят тайком от
родителей полакомиться ими ребятишки. Тася даже остановилась от неожиданности,
подумав о том, что Сережка непременно попробует лизать соблазнительные сосуль 5b4
ки. А потом его ангина замучает.
"А-а, ничего, все равно не усмотришь! Я тоже маленькая ела". Она вспоминала, как
прятала от бабушки кусочек сосульки за спиной. Говорить не могла, потому что во рту
тоже была обжигающе холодная сосулька. "Ладно уж, ела, ела", - не выдержав
пристального взгляда бабушки, призналась она и выплюнула льдинку на землю.
"Вдругоредь соврешь - подавишься", - сказала бабушка.
Где-то совсем близко мелькнули эти видения, словно из другого мира, подернутого
золотым маревом. Яркое, в меру ласковое солнце, шуршащие побеги травки на берегу,
тиньканье капель возле льдин - все это располагало к воспоминаниям. Тасе хотелось
открыто любить все вокруг и всех вокруг, но обязательно иметь при этом такую душу,
которая бы так же, без лишних слов, понимала и чувствовала ту музыку, которая поет
внутри. Сладкая грусть щиплет сердце Таси, какая-то смутная тревога не дает ей покоя.
За льдиной, навалившейся на угловатую каменную глыбу, oна увидела человека. Он сидел
на желтом чемодане и бросал в поду камешки. Рядом с ним лежал плащ и стоял
никелированный чайник с вмятиной на боку. Человек бросал камни с мальчишеским
азартом и ловкостью. Вот он запустил каменную плиточку с особенным усердием. На
воде замелькали "блинчики", сначала редкие и широкие, потом частые. Наконец они
слились воедино.
- Восемь! - вслух сказал человек и автоматически, очевидно, совсем нe задумываясь
над словами, начал твердить напе 5b4 вом: - Восемь, восемь, доктора просим... восемь,
восемь, доктора просим...
- Зиновий! - пораженная до глубины души, воскликнула Тася, забыв о том, что она
прежде называла его по имени и отчеству, и были они всегда на вы. Она шагнула из-за
льдины и поздоровалась.
Птахин вспыхнул, опустил руку, отшвырнул камешки.
- Здравствуй, Петровна, здравствуй! - перебарывая смущение, заговорил он
торопливо.- Не думал я, что тебя первую встречу! Хорошо это, удача будет. Ты -
человек легкий! Казниться вот к вам иду... - Он помялся, поглядел на реку и неожиданно
сказал, совсем не к месту: - Видела, как я ловко запустил плиточку, сразу восемь
блинков выкушал.
- Постой, постой,- вовсе сбитая с толку, остановила его Тася и, не веря в возникшее
предположение, вопросительно глянула на него.- А жена?..
- Уехала... - Птахин перебросил несколько раз из руки в руку камень, а потом замер,
стиснув холодный буроватый голыш в ладони. - Так-то, Петровна, видишь вот... - Он
выронил камень из рук, снова поднял его, запустил подальше в реку и отвернулся.
Тася присела, начала теребить пальцами травку. Птахин занялся тем же.
- Как думаешь, Петровна, - угрюмо заговорил Птахин, - как, говорю, думаешь, -
кивнул он головой в сторону Корзиновки, - дозволят наши работать в деревне?
Тася подумала, отломила сосульку и держала до тех пор, пока с нее ручейком не потекла
вода. Руки Птахина перестали метаться. Он почти с мольбой глядел на 5b4 Тасю.
- Не знаю, - откровенно произнесла она, глядя на неспокойную гладь реки. - Право,
не знаю, Зиновий. Боюсь тебя обнадеживать, но мне известно одно: наши люди умеют
больше прощать, чем наказывать.
В глазах Птахина мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Он торопливо поднялся,
бросил на плечо плащ и, взяв чемодан, пошел напрямик к кругому берегу.
- Чайник-то! - крикнула Тася.
- Фу, окаянный! Ну никак я его потерять не могу! - улыбнулся Птахин и, принимая
чайник, поймал Тасину руку. - Ты-то хоть, Петровна, не сердись на меня.
- Да что ты, что ты, Зиновий! - смутилась Тася и неожиданно для себя добавила: - Я
рада за тебя...
- Спасибо на добром слове. Надо еще на ночлег остановиться где-то. Не всяк меня в
Корзиновке ночевать пустит.
- Не устроишься, к нам приходи.
- За приглашение тоже спасибо. Только едва ли. Перед Макарихой-то как я буду...
- Все равно ведь придется и с ней, и с другими встречаться.
- Да, это верно, - опустил голову Птахин и встряхнулся. - Ну так я пошел, Петровна.
- Он отошел несколько шагов и окликнул ее: - Иди берегом, в сосняк не сворачивай,
клещи появились. Вопьется в человека - и сразу его припадки начинают колотить. А то,
бабы рассказывают, и кондрашка хватит. Конечно, верить им... - он безнадежно махнул
рукой, - но все-таки поберегись. Иногда и бабы правду говорят...
- Ничего, не беспокойся, клещи тоже знают, в кого впиваться. У нашего брата, дере 5b4
венских, кожа крепкая.
- Оно так! - рассмеялся Птахин и одним махом прыгнул с чемоданом на обвалившийся
взгорок.
Он шел быстро, будто боясь остановиться, и когда исчез за поворотом, Тася сама себе
задумчиво сказала:
- Вот так, Петровна, разные люди бывают. Иные как глина, а иные просто человеки и
человеки. Хорошо, что на свете много человеков!
Сосулька в Таенной руке стала совсем тоненькой. Не выдержав соблазна, она лизнула ее,
раскусила и зашагала по берегу, норовя ступать на плоские, каменные плиты. В глубине
острова призывно кричал журавль. В его голосе чувствовалась весенняя истома.
Тася вслушалась в журавлиный клич, в шум и плеск воды, в печальный перезвон
распадающихся льдин. У нее сжалось сердце от какого-то тревожного предчувствия.
Неужели в этом была виновата весна?..
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Давно нет в живых тех, кто мог бы рассказать, как норовистая река Кременная в одну из
весен рванулась в сторону и, смыв на пути половину деревеньки Малышок, что
располагалась под угором, потекла новой дорогой. Уцелевшая часть деревеньки оказалась
на острове, а деревня Корзиновка, стоявшая на горе, вдали от реки, очутилась возле самой
воды.
Летом обмелевшую, больше похожую на ручей, протоку можно перебрести во многих
местах. Весной же протока мало чем отличается от того рукава реки, который мчится и
бурлит по другую сторону острова. В вешнее половодье бурные струи, с силой ударяя в
податливый берег 5b4 , подмывают его, подбираясь ближе и ближе к дому Лидии
Николаевны.
Особенно ходко обваливается крутой, рыхлый берег нынче: глыбы за глыбами ухают в
мутную, быструю воду. Часть земли вихревые струи затаскивают на остров, увеличивая
пологий выступ, а остальная земля уносится невесть куда.
Пользуясь отсутствием Галки и Юрия, Костя, Васюха и Сережка затеяли игру. Они
вначале помогали ногами отваливаться глыбам: упрутся в щель пятками, нажмут - и
поползет этакая махина вниз все быстрее и быстрее, а когда бултыхнется так, что пойдут
волны до самого острова, ребята визжат от восторга. Но ребятишкам всякая однообразная
игра быстро приедается. Надоела им и эта. Гораздый на выдумки Костя предложил:
- А давайте, кто смелей, а? - И, подвернув штаны, уже увлеченный этой выдумкой,
Костя промчался по накренившейся глыбе. - Вот так!
Щель между пластом земли и берегом стала заметней. Васюха разбежался, но оробел и
остановился у самой щели.
- Эх ты, кержа-ак! Вон Сережка не испугался! Правда, Серег?
Сережка не мог ничего выговорить от волнения. Он согласно кивал головой, потом
зажмурился и побежал. Глыба не отвалилась, а разделилась надвое, и одна половина
ускользнула из-под Сережкиных ног. Он схватился за другую половину. Костя видел, как
мальчик цеплялся за чахлую травку и, выдирая ее с корнями, сползал вниз.
- Держись! Я чичас! - крикнул Костя и отважно бросился на помощь Сережке. Но он
только помог отвалитьс 5b4 я земле и едва сам успел перескочить обратно на берег. Гдето
над краем обрыва мелькнули огромные, застывшие в ужасе, глаза Сережки, и все
исчезло...
Тася сидела лицом к окну, разговаривала с Улановым. Она первая заметила мчавшегося
верхом, без седла, Юрия и, побледнев, вскочила:
- Что-то случилось! У меня так щемило сердце. Что-то случилось? - Оставив Уланова
одного, она ринулась вниз по лестнице.
- Юрий, что произошло... говори... с Сережкой?..
Юрий опустил голову. Тася вскрикнула, взмахнула руками и побежала по дороге.
Уже около ручья, верхом на лошади Юрия Тасю догнал Чудинов и, соскочив с седла,
помог ей сесть.
- Верхом скорей...
Когда на взмыленной лошади Тася примчалась в Корзиновку, почти все жители деревни
суетились на берегу. Они были с баграми, кошками, плавали на лодках, готовились
закидывать сети. Кошками вытащили несколько корней, похожих на водяные чудища,
старые ведра, разное барахло.
Тася подошла к берегу, непонимающими глазами уставилась в мертвую, стремительно
мчавшуюся воду.
- Голубушка ты наша! - запричитала Августа. - Не уберегли сиротку-у-у...
- Молчи ты! - дернула ее за полу кофты Лидия Николаевна. И. заметив на лице Августы
неподдельную скорбь и крупные слезы, катившиеся по пухлым щекам, дрогнувшим
голосом прошептала:
- Убирайся домой, без тебя тошно...
Тася все стояла и стояла на крутоярье. Люди смолкли, поглядывая на ее застывшую
фигуру, готовы 5b4 е успокаивать или спасать, если ей вдруг вздумается с отчаянием тоже
броситься с яра. Но вот Тася повернулась к односельчанам, и все поразились. Она не
плакала. На лице ее была какая-то странная улыбка, похожая скорее на гримасу, жуткая,
неживая улыбка.
- Что-то не то... что-то не то... - повторяла она едва слышно и терла висок рукой.
И всем стало понятно: она не хотела, не могла поверить тому, что случилось. Она с
надеждой глядела на собравшихся, ждала от них одного только ответа, чтобы и они
сказали: "Да, не то". И она ловила взгляды людей, искала в них ответ, но, встретившись с
ее взглядом, люди мгновенно прятали глаза. Будто все были виноваты перед ней. И когда
опустила свои глаза даже Лидия Николаевна, Тася без звука упала на землю, рухнула, как
неумелый пловец в воду, грузно, с судорожно открытым ртом.
Ее подхватили на руки, понесли в дом. Там натирали нашатырным спиртом виски, лили в
перекошенный рот студеную воду.
По берегу бродил осунувшийся Костя и, размазывая рукой слезы, звал:
- Сереженька! Где ты, матушка?..
Сдерживая рыдания, боясь, чтобы он не помешался, Лидия Николаевна ходила за ним и
упрашивала:
- Костюшка, сынок, пойдем домой, милый, пойдем.
Костя смотрел на нее с горьким недоумением.
- Мама, ведь это я придумал.
Внезапно на берегу появился взлохмаченный, запыхавшийся Лихачев и, узнав, что Тася в
избе, кинулся туда. Он схватил ее руку, потянул за собой. 5b4
- Там... сплавщики поймали...
Тася не сразу пришла в себя, но в ее остановившемся, оледеневшем взгляде начала
пробуждаться надежда. Еще не осознав полностью того, что говорил Василий, она
ринулась к реке. Руку у Лихачева она вырвала и бежала так быстро, что Василий едва
поспевал за ней.
Неподалеку от Дымной навстречу вынырнул газмк Уланова. Секретарь выскочил из
машины на ходу.
- Я был у сплавщиков... Сережу откачали и отправили в больницу. На машине не смогли
проехать. Успокойтесь, Таисья Петровна. Успокойтесь...
Потрясение было настолько велико, что Тася уже утратила способность сразу
воспринимать события, понимать слова. Все до ее рассудка доходило сейчас медленно, и
если она куда-то бежала, что-то делала, то автоматически. В сердце ее раскаленной иглой
уже вошла боль, неизмеримая боль, от которой зашлось сердце. И вот оно начало биться
сильней, словно сжавшиеся в ней пружины медленно отпускались. Слова Василия и
Уланова с трудом проникали в оцепеневший мозг.
Она диковато уставилась на Ивана Андреевича, медленно перевела взгляд на Лихачева.
"Лжете?" - спрашивали ее глаза. Уланов выдержал взгляд матери, потрясенной почти до
потери рассудка, инстинктивно протянул к ней руки, и Тася с рыданием упала на них.
Слез было так много, что она захлебывалась ими.
Иван Андреевич растерялся, что-то бормотал, усаживая ее в машину.
Рядом с ней на продавленное сиденье опустился Лихачев и тоже пытался го 5b4 ворить
успокаивающие слова. Уланов уже взялся за дверцу, намереваясь сесть рядом с шофером,
но посмотрел на Лихачева, на Тасю, доверчиво приникшую к нему, и понял больше, чем
увидел.
- Давай! - крикнул он шоферу.
Газик пустил облако голубого дыма, рванулся по дороге. Уланов стоял неподвижно,
прислушивался к удаляющемуся шуму мотора.
Запах прошлогодней прелой листвы мешался с нарождающимися ароматами молодой
травы и ранних цветов. Аромат тревожил и пьянил. В небо со звонкой песней
ввинчивался жаворонок. С каждым взмахом крыльев все бесшабашней становилась его
песня.
Камешком упал жаворонок с высоты, проведал свою подружку, пощебетал о чем-то
влюбленно и снова взвился, будто выстреленный из рогатки, и запел еще звонче. Пьян от
любви жаворонок и способен слышать лишь две песни: свою да ту, которая поется для
него.
"Весна поет влюбленными голосами!" - вспомнилась Уланову строчка из какой-то
давно прочитанной книги, и он вздохнул. Глубокое сожаление о том, что он упустил в
жизни что-то очень дорогое, угнетало его.
Как он мог жить без любви?
Он пожил на свете и умел управлять собой и своими чувствами, поэтому ни единым
вздохом, ни единым движением не выдал себя. Может быть, это и плохо. По-видимому.
рассудок вредит любви. Но любить не задумываясь, не рассуждая - удел юношей. Уланов
же не терял от любви голову. Но видеть Тасю, слышать ее голос, чем-то помочь ей -
было для него неизмеримой радостью. " 1c84 p"Иногда ему становилось досадно оттого,
что не встретилась ему такая раньше, когда он был моложе. Тася обращалась к нему как к
старшему товарищу. Ей, очевидно, никогда и в голову не приходило, что Иван Андреевич
может относиться к ней как-то иначе.
И все-таки пришло бы такое время, когда Уланов, несмотря на всю свою
осмотрительность, выдал бы себя.
Но все складывалось иначе. Беда, постигшая молодую женщину, была и его бедой - это
он сегодня ощутил особенно ясно! И когда он мчался на машине вдоль протоки, что-то
кричал, отдавал какие-то распоряжения, он так же, как и Тася, плохо помнил себя. Ничего
не помня, бросился он в будку сплавщиков, где в забытьи лежал выловленный Сережа,
припал ухом к груди мальчика. До него донеслось отдаленное, чуть слышное биение
мальчишеского сердца. Иван Андреевич вдруг почувствовал, что горло у него
перехватило. Он поднял мокрого мальчишку на руки и, не чувствуя тяжести, помчался к
машине. Машина застряла недалеко от эстакады на размытой дороге. Он перенес Сережу
на платформу и, согнув по-азиатски ноги, пристроил на них мальчика. Дорогой Сережу
растрясло, его начало рвать густо замутившейся водой. Мальчик корчился от натуги,
жалобно хныкал между свирепыми вспышками рвоты. На лбу Уланова выступил
холодный пот. Он прижимал к груди голову Сережи, что-то говорил ему, сам не понимая
своих слов.
Паровозик примчал их в леспромхоз. Здесь Уланов попробовал встать на ноги и не смог.
Ноги затекли и сделались точно чужие.
Потом он мчался уже обратно, чтобы принести радость Тасе. Он еще сейчас ощущал на
груди прикосновение ее головы. Признательное, благодарное это прикосновение
обрадовало и напугало Уланова. Она и впредь придет к нему с бедой и радостью, как к
старшему другу. И он всегда всем сердцем откликнется, подаст ей руку, но у него хватит
силы воли и мужества ничем не омрачать их дружеских отношений. Он никогда не
помешает ее счастью, если оно у нее сыщется. А он боялся этого и хотел, чтобы она была
счастлива.
В глубокой задумчивости миновал Уланов околицу Корзиновки. Под его ногами мягко
заколыхалось болотце, раскинувшееся среди сосняка.
С одной тонкоствольной сосенки к другой деловито, как заботливый рыбак, тянул
коварную сеть клещастый паук. Первым в его ловушку попало солнце. Оно забилось в
паутине, рассыпалось яркими жучками. Но сколько паук ни гонялся за ним, овладеть
добычей не мог.
Вдруг из-под ног Уланова, фыркнув. снялась пара рябчиков. Петушок размотал сеть
крыльями, уронил в кочки сонного паука. Через минуту в глубине леса послышался его
переливающийся трелями свист. Ему откликнулся с земли дрожащий от нетерпения голос
самки. Весна проникла и в этот хилый болотный сосняк.
Тропинка вывела Ивана Андреевича к усадьбе МТС, здесь его встретил непривычно
взволнованный Чудинов.
- Ну, как там? Я звонил и ничего толком узнать не мог.
Он с надеждой и испугом смотрел на Уланова. Было в его взгляде такое, от чего Уланов
пришел в замешательство. Не отводя взгляда от Чудинова, он рассказал ему о спасении
Сережки. Чудинов сразу весь обмяк и бессильно опустился на траву.
- Дай закурить, Иван Андреевич! - Чудинов зажег спичку, поднес ее к папиросе и не
зажег, а вдруг неестественно страдающим голосом произнес: - Уехать мне надо. -
...Закладка в соц.сетях
