Жанр: Электронное издание
astaf1
...ома, греться убежал. Мы попеременке с ним катаемся. Одни у нас валенки и одни
лыжи на двоих.
- Значит, по-братски! - сказал с чуть заметной улыбкой Уланов. - А мать где?
- Не знаю. Может, в правлении, - отозвался мальчишка и, довольный, что так дешево
отделался, поспешил в гору.
Зная, что за ним следят, он попытался идти в гору елочкой, как настоящий лыжник. Лыжи
плохо слушались eгo. Он то и дело падал. Начерпал полные валенки снега, однако
настойчиво продвигался вперед и вскоре исчез с глаз.
- Это неужели сынишка Голубевой? - проводив мальчика взглядом, изумленно спросил
Чудинов.
- Ее, ее, - отозвался Уданов. - Деревенский воздух полезен оказался. Вырос, окреп,
бойкий стал.
- Осенью видел - заморыш был. А теперь - не узнать, - тихо промолвил Чудинов и,
сразу помрачнев, пошел к машине.
5b4 - Эх, хорошее это дело, иметь такого вот разбойника! - мечтательно начал Уланов,
явно набиваясь на разговор. - Тебе по этой части повезло, Николай Дементьевич.
Семьянин ты.
Чудинов не отозвался и молча сел в машину. На горе он велел шоферу остановиться и
открыл дверцу.
- Знаешь что, Иван Андреевич, ты тут проверни насчет поездки с сеном, а я к себе пойду.
Дел у меня много накопилось.
Уланов удивился, услышав в его голосе унылые нотки, и спросил:
- Чего у тебя настроение вдруг испортилось?
- Да так... нездоровится что-то, к непогоде, видно...
Уланов попрощался с Чудиновым и задумчивым взглядом проводил разом осевшую
фигуру директора. Он брел устало, загребая ногами снег, будто отработал две смены в
горячем цехе.
И опять Уланова смутило поведение директора, опять что-то насторожило его.
ГЛАВА ВТОРАЯ
До речки Талицы двадцать пять километров. На двенадцатом километре проторенная
дорога повернула в леспромхоз. Впереди белой лентой извивалась наезженная дорога,
которая вела на далекую речку Талицу. Трактор-натик бойко врезался в рыхлую снежную
целину, таща за собой тупоносые тяжелые сани. На них лежали привязанная бочка с
керосином, вилы, топоры, лопаты, пилы. Тут же расположились восемь корзиновских
комсомольцев. Снег был глубокий. Лихачеву пришлось прибавить газ и перейти на
вторую скорость. Почти смыкая ветви над узкой просекой, стоял дремотный лес.
Неугомонный, тарахтящий тракто 5b4 р будто нырнул в тоннель и никак не мог из него
выбраться. Но и в этом мягком тоннеле, погруженном в печальную, полусонную тишину,
были свои новости. Вот за поворотом норка в снегу, а к ней идут следы и исчезают под
упавшим деревом. Вон молодая елочка высунула из-под снега пушистый носик, а на нем
сидит красивая ронжа и с беспокойством смотрит на приближающуюся машину. Дальше
видна осиновая рощица, поточенная зубами сторожких зайцев. Жизнь, всюду жизнь со
своими заботами.
Василий внимательно прислушивался к надсадному тарахтенью трактора. "Хватим мы
лиха за эту поездку, ой, хватим!" Он оглянулся назад. На санях царило веселье. Ребята и
девушки пели, смеялись, махали руками, Райка Кудымова пыталась даже притопывать на
санях. Василий резко прибавил газ, сани дернулись - и Райка полетела в снег. Пока она
поднялась, трактор успел отойти, и она, проваливаясь в снегу, догоняла сани. Ребята
махали ей руками, протягивали концы веревок. Райка с маху упала на сани, и ее
раскрасневшееся лицо расплылось в широкой улыбке. Лихачеву сделалось тоскливо
одному в кабине. "Об извозчике, как всегда, забыли. Скоро вспомнят, не поздней как
вечером", - подумал Василий.
Погода стояла сырая, теплая, пригревало солнце, тянул ветерок, роняя с ветвей
отяжелевшую кухту. Вокруг деревьев, особенно обочь дороги, гладкая поверхность
осевшего снега была изранена комьями. Пришла капризная пора. Весна оживала днем и
затихала к вечеру. Порой еще 5b4 выдавались такие крутые утренники, что все кругом
трещало от мороза. Василий хоть и был на войне танкистом, имел, говоря отвлечённо,
непромокаемую крышу над головой, все-таки знал, как тяжела эта предвесенняя,
неустойчивая нора для человека, лишенного крова. Помнил он, как намокает, бывало,
солдатская шинель за день, а к вечеру ее коробит морозцем. Корчится солдат, кроет всех,
кто под руку подвернется, нечем ему, сердяге, согреться, кроме матюка да цигарки.
Грустная улыбка тронула лицо Лихачева. Он вздохнул, еще раз оглянулся на сани и,
увидев, что там началась потасовка, остановил трактор. Ребята и девчата завозились па
снегу.
- Вы вот что, молодые люди, - строго заговорил он, - если не желаете поморозиться,
перестаньте мочить одежду.
- Слушаем приказ, пока при вас! - озорно крикнула Райка и неуклюже приложила руку
к растрепанной голове. Василий засмеялся, достал ведерко и сказал:
- А ну, кто-нибудь за водой слетайте, радиатор парит.
Двое парней, с ними Райка Кудымова, побрели вниз по косогору, проваливаясь в снегу.
Василий проводил их взглядом и отозвал Тасю в сторону:
- В самом деле, ребята не понимают, что делают. Сейчас озорничают, а ночью реветь
будут. Втолкуй им, что они на серьезное дело посланы.
- Да они это сами понимают. Но я скажу им, обязательно скажу. - Она пристально
посмотрела на него и спросила:
- А у тебя опять меланхолия? Хватил на дорожку, да?
- Для тепла.
- Я тоже 5b4 думаю, что не для холода. Больше-то хоть не добавляй. Толкуешь о
серьезности дела, а спустишь нас где-нибудь с обрыва.
- Будь спокойна, привезу - не растрясу.
За бурливой горной речкой дорога пошла в гору. Темная речушка, ведя пререкания со
снегом и холодом, который всю зиму пытался заковать ее, скрылась за кудреватым
ольховником. Трактор с ревом вгрызался в косогор, выбрасывая гусеницами кучи волглого
снега. Не успели одолеть один подъем, как впереди оказался другой, еще круче прежнего.
Лес становился гуще, мрачней. Дорога сделалась еще уже, снег глубже.
"Ничего, зато обратно будет путь!" - успокаивал себя Василий. Они одолели еще
несколько перевалов. В одном месте долго буксовали. Пришлось свалить несколько
деревьев, выложить их под гусеницы. А уже совсем недалеко от Талицы они наткнулись
на обвал. Огромные глыбы камней оторвались от утеса, нависшего над распадком речки, и
засыпали широкой полосой дорогу, повалили деревья. Из-под снега торчали холодные
валуны, изуродованные лесины. Пришлось комсомольцам взяться за топоры, прорубить
просеку для объезда. Натик упорно преодолевал перевал за перевалом, продвигался
вперед. Вот он спустился к речке и, дыша жаром, замер возле густой опушки леса,
окружавшей широкую поляну. Где-то над головой, словно пробуя свои силы, ветер начал
пошевеливать вершины деревьев.
Найти один из стогов оказалось делом нетрудным. Он стоял среди белого поля,
испощеренного заячь 5b4 ими следами. Огромная шапка снега прикрыла стог.
Решили сразу приступить к делу, а потом уже поесть.
- Правильно! - поддержал Василий. - Поесть можно и на ходу. Важно - засветло
погрузиться.
Ребята забрались на стог и начали спускать глыбы снега. Они норовили угадать комом
снега в девчат. Хохота и веселья было хоть отбавляй. Работа спорилась. Василий изял
топорик и побрел к ершистой сухостоине, загребая валенками снег.
- Глядите-ка, водитель решил дрова заготовлять, - закричал кто-то из девчат. Райка
громко позвала:
- Греться к нам иди, на зарод! Тут что твоя баня!
Василий не откликнулся. Свалил сухое дерево, разрубил на несколько частей и вытащил
на поляну, где заранее утоптал место для костра.
Стог был уже очищен от снега. Василий подогнал трактор, установил сани ближе к сену
- и погрузка началась. Воздух вокруг наполнился терпким запахом травы, цветов,
листвы. С веселым шумом падали на сани слежавшиеся пласты зеленого сена, в котором
золотыми искорками мелькали засохшие ягодки земляники. Сено лесное, мелкое,
Девчата, утаптывавшие воз, тонули в нем по пояс, как в пуху. Ветер совсем проснулся,
спустился с гор к речке. Порывы его выхватывали отдельные былинки, листочки, а то и
клочки сена, сорили по снегу или бросали шуршащую траву на деревья.
Как ни старались комсомольцы, управились только к сумеркам. Солнце скрылось. Лишь
много времени спустя облака раздвинулись, точно бетонные плиты 5b4 , в щель выглянул
огромный кровавый зрачок солнца. Он глядел с подозрительной враждебностью, не
предвещая ничего доброго. Тяжелые облака снова сдвинулись, как крепостные ворота, и в
лесу сделалось еще темней, тревожней. Ветер усилился, стало подмораживать. Тонко
звенел на речке Талице схватывающийся ледок. Под ногами захрустел быстро
образовавшийся наст. В лесу снег не успел подтаять, настом его не схватило, оттуда на
полянку налетели, извиваясь, белые змейки.
- Давай, Вася, быстренько заводи свой вездеход, - потребовали комсомольцы, как
только воз был нагружен и закреплен.
- Нет, прежде поешьте, пообсушитесь и тогда тронемся.
- Да ты что, сдурел? Ветер вон начинается, пурга может быть, а мы тут прохлаждаться
станем.
- Пока не обсушитесь, я трактора не заведу, - отрезал Василий. - Это вам сейчас
жарко, потом по-другому запоете.
Тася хотела что-то сказать, но, встретившись с озабоченным взглядом Василия,
промолчала и пошла к костру. Ребята с ропотом побрели за ней. Над костром в ведерке
кипела вода. Тася очень удивилась такой хозяйской распорядительности Василия и
подумала: "Вот что значит на войне побывал человек".
- Чтобы чай поменьше пах керосином, я в него смородинника сунул, - сказал Василий.
- Пейте, всем понемножку достанется, и обязательно просушитесь.
Погода портилась.
- Вот-вот, самое время чаевничать, - заворчали некоторые.
- Слушайте, что вам говорят, а не злитесь попусту, - 5b4 проговорила Тася. - Вам же
лучше делают, а вы...
Часто пробуксовывая, трактор с трудом вытащил сани с большим возом из впадины
Талицы на перевал. Здесь порывы ветра оказались значительно сильнее. Гнулся и шумел
лес. Перегретый трактор, тускло посвечивая фарами, стоял под густыми пихтами.
Василий поднял капот трактора, чтобы скорее остыл мотор, и комья снега, опадающего с
деревьев, с шипением таяли на нем. На перевал подымались пешком. Было жарко. На
остановке сразу почувствовали, что Василий не напрасно заставил их просушить одежду.
Девушки и ребята стояли за возом, но ветер все равно донимал их: сыпал пригоршнями
снега в лицо и за воротник. Пробирала дрожь.
Василий хлопотал возле трактора. Тася выглянула из-за воза, различила в темноте его
согнувшуюся над мотором фигуру и подумала: "В замасленной-то одежонке обжигает,
наверно. Надо бы у тети Лиды полушубок попросить для него". Тася увидела, что Василий
спрыгнул с гусеницы в снег, побрел к радиатору и исчез за ним. Через секунду из трубы
вылетел сноп огня и, покрывая шум ветра, затрещал трактор. Сразу сделалось веселей.
Василий заскочил в кабину, убавил обороты, и, когда трактор заработал ровно, Тася
услышала:
- Команд-и-р!
Она побрела к трактору. Василий выглянул из кабины и, раскуривая папироску,
заговорил:
- Ты вот что, товарищ командир, скажи ребятам, чтобы они не слезали с воза, - отстать
могут. Пару самых мерзлых подбрось мне. Здесь, - он кивну 5b4 л головой на сиденье, -
не баня, конечно, но все-таки от ветра скрывает.
Теперь еще один yroвop: не давай скучать ребятам. Чем можешь - бодри! Ну, осподи
баслови, как говорил мой преподобный родственник, патриарх всея Руси Нестор
Беспрозванный, любитель армейских анекдотов и картофельной самогонки.
Тася махнула рукой, засмеялась и поняла, что Василий очень обеспокоен. "В душе у него
тревога, что-то скрывает и, как всегда в таких случаях, начинает тревогу маскировать
прибаутками".
После этой остановки ехали долго. Сначала ребята и девушки пели, смеялись, а потом
пронизывающий ветер заставил всех сгорбиться, сомкнуть губы. Только слышно, как
неугомонно и деловито трещит трактор, дергая сани. Его светлые фары выхватывали из
темноты раскланивающиеся ели и пихты или березу с обиженно опущенными ветвями.
В кабине было веселей. Здесь, кроме Василия, находились Райка и молчаливый,
смущенный Райкиным соседством Осип. Райка отогрелась, на нее снова напало игривое
настроение. Она визжала и смеялась до слез над каждым анекдотом, на которые не
скупился тракторист. Осип старался сдерживаться, но Райкин смех заразителен, и он,
уткнув в воротник тужурки свое румяное лицо, тоже прыскал и сам не понимал, отчего
ему так весело.
С силой выжав на себя рычаг и не отрывая взгляда от клочка дороги, освещенного фарами,
Василий продолжал:
- А то еще так бывало: знают немцы, что наши солдаты любители покушать, вот и
обольщ 5b4 ают, кричат из своих окопов: "Русь! Иван! Комен зи хир?" - Переходи,
значит, к нам. - "У нас шестьсот граммов хлеба дают!" А мы в ответ: "Пошли к свиньям
собачьим. У нас девятьсот дают - и то не хватает!"
Пока Райка взвизгивает, машет обеими руками, пытаясь что-то выговорить, а Осип
хохочет в воротник, Василий, покусывая губы, смотрит на пробку радиатора, как стрелок
на мушку ружья. Потом переводит взгляд дальше, туда, где в бешеной пляске крутятся
стаи снежинок. От следов, что оставили днем, почти не осталось никаких признаков.
Только на голых буграх, которые встречались очень редко, сохранились отпечатки
гусениц. Перевалив один из таких бугров, Василий глянул в заднее оконце, но его совсем
залепил снег. Тогда он открыл дверцу и, не выпуская из левой руки фрикциона, взглянул
на сани. В темноте от с трудом различил белые бугорочки на темном сене.
- Э-э, печально я гляжу на наше поколенье! - прокричал он, останавливая трактор. -
Так можно, душевной страсти не изведав, солдатской каши не поев, окончить свой
праведный путь во младости. - И ошалело, на весь лес заорал: - Э-эй, подъем!
Разминка-а! Командир обоза ко мне! Два нар-ряда и семь лет расстрела этому командиру
за увяданье бравого вида у вверенного ему подразделения!
Тася, сцепив руки в рукавах, вяло и виновато улыбнулась. Не лучше выглядели и
остальные.
- Прыгать, бороться, плясать! - приказывал Василий. Сам толкнул какого-то парня - и
тот, как гнило 5b4 й пень, свалился в снег. - Эх-ма. а говоришь: я тоже медведей убивал,
девок целовал. А кто видал? - помогая парню подняться, наговаривал Василий и быстро
исчез в кабине. Через минуту послышался его голос:
- Сюда все! Ко мне-el
Ребята неохотно побрели из-за укрытия. У Василия в руках полная бутылка и консервная
банка.
- А ну-ка, хлопцы и хлопчихи, тяните по маленькой, для разгонки крови. Оч-чень доброе
лекарство! Обожаю! Спиртоцид называется!
- Как ты до сих пор не допил это самое лекарство? - удивилась Тася.
- Х-м, сам удивляюсь, откуда у меня взялась такая железная выдержка, - рассмеялся
Василий и протянул ей банку. - Начальнику фуражного обоза Таисье свет Петровне -
первой!
Тася взяла банку и, зажмурившись, опрокинула ее. Сразу обожгло и перехватило горло.
- Снежку, снежку, - услышала она голос Василия и черпанула рукавичкой снегу.
Ободренные ее примером, выпили и остальные. Девчата, поперхнувшись, кашляли,
беспомощно и ошалело размахивали руками, смеялись друг над другом.
Стало теплей и веселей.
На следующей остановке, ковыряясь в двигателе, Василий попросил крутнуть заводную
ручку. Его просьбу бросились выполнять сразу двое. Они быстро выдохлись, разогрелись,
но завести двигатель не смогли. Василий покачал головой и огорченно пробормотал:
- Жидки, жидки, ай-яй-яй! Кто-нибудь пусть сменит их. Им надо орудовать не
тракторной ручкой. Ложкой у них лучше получается. - Если бы было 1c84 светло, то все
увидели бы, какие хитрые искры прыгают в глазах тракториста.
За ручку в пару с Райкой взялась Тася.
- Во-во командир! Покажи удаль, крутни так, чтобы дым пошел коромыслом! -
Подбодрил Василий и, нырнув под капот, стал ощупывать вентиляционный ремень.
Пальцы его торопливо и озабоченно бегали по тому месту, где он еще давеча заметил
расползающийся шов. Ремень был старый, много раз чиненный. О ключах, о горючем, о
запасных свечах и даже о водке Василий позаботился, а запасных ремней в мастерской не
оказалось. - Что у тебя там не заводится? - услышал Василий Тасин голос и
встрепенулся.
- Крутите неважно, вот и не заводится, - отозвался он и крикнул: - А ну, следующий!
Эти тоже мало каши ели.
Так он погрел всех, а сам для виду ковырялся под капотом и напевал во все горло:
Умирать нам рановато,
Пусть умрет лучше дома жена!..
- Эх вы, мелочь пузатая! - фыркнул Василий.
Незаметно открыв краник подачи горючего в карбюратор, он взялся за ручку, налег на нее
- и двигатель, содрогнувшись, пустил длинную и громкую очередь. - Учитесь, пока я
живой! - перекрывая шум, озорно закричал Лихачев озадаченным комсомольцам. -
Командир, твоя очередь занимать каюту-люкс, - показал он на тракторную кабину.
Когда миновали крутые перевалы и трактор стал меньше дергаться, Тася задремала.
Сидевшая рядом с ней девушка тоже притихла. Заметив это, Василий перестал болтать и
молча глядел вперед. Здесь, в низине, ветер был тише, а снегу гнало больше.
Сколько времени прошло, Тася не знала, когда ее разбудила неожиданная тишина. Она
вздрогнула и с недоумением огляделась. Трактор не работал. Из радиатора валил густой
пар. Василий поднял капот, нагнулся и пошел в кабину. В руках его, как мертвая змея,
болтался ремень.
- Вот, - бросил он его под ноги, - на соплях тянул. Хорошо, не на перевале порвался,
- загорали бы.
- А мы сейчас где? - стараясь что-либо разглядеть сквозь мчавшиеся тучи снега,
спросила Тася. - Ой, как метет, еще сильнее ветер сделался.
- Нет, ветер не усилился. Это мы на реку спустились. Ехать-то пустяк остался -
километров пять. Если бы ремень не подвел, сейчас бы газанули будь здоров!
- Какая тут дорога, - стараясь сгладить досаду Василия, проговорила Тася и про себя
отметила: "Вот он о чем давеча беспокоился. Ну и хитрый!" - И, покосившись на него,
спросила: - А теперь как быть?
- Потихоньку поползем. Через каждые полкилометра будем останавливаться и снег
толкать в радиатор.
- Ребят, может, пешком послать?
- Не выдумывай. Еще заплутают, тогда намылят тебе шею, - пообещал Василий.
Он надолго смолк. В сумраке кабины было чуть видно его лицо, и Тася различала, как
устало у него опустились плечи и поникла голова.
- Досталось тебе, Вася.
Он встрепенулся и, стараясь придать своему голосу бодрость, отозвался:
- Ничего, не привыкать. - И, помолчав, со вздохом добавил: - То ли бывало во времена
не столь отдаленные. - И тут же постарался замять проскользнувшую грустную нотку в
голосе: - Однако тронулись! За простой не платят!
Когда-то Василий полушутя, полусерьезно обронил фразу, что они обязательно поладят, и
он оказался прав. Тася с Василием крепко сдружились. Василий за это время во многом и
сильно изменился: перестал пить, сделался скромней и выдержанней, правда, иногда еще
паясничал. Тася не раз ловила себя на том, что, если Василий долго отсутствует в
Корзиновке, ей чего-то недостает. Относилась она к нему с той заботливой теплотой, с
какой матери обращаются к милому, но непутевому ребенку. Василий принимал ее
покровительство хотя и полушутя, но беспрекословно. Очень нравилась Тасе в нем та
особенная черта, которой другие люди в нем не подозревали. Он был скромен в
отношениях не только с ней, но и вообще со всеми девушками! За его внешней
разболтанностью Тася сумела распознать и душевную доброту, и природный такт. В
Корзиновке говорили о нем много, говорили беззлобно, потому что Лихачев ничем не
запятнал своей мужской репутации. Более того, он не ухаживал ни за одной из девушек.
Находились люди, которые были склонны отнести это к его зазнайству: не хочет, мол, с
нашими девками знаться. Он и за Тасей не ухаживал, а просто по-дружески относился к
ней и к Сережке. В нужную минуту как-то незаметно приходил на помощь. Когда человек
идет навстречу с открытым сердцем, трудно не принять его.
Не успели отъехать и десятка метров, как впереди появились подводы. С них махали
руками, кричали. Василий остановил машину.
- Что такое? Заблудились, что ли? Да это корзиновские, оказывается! Ну и ну!
Догадливый народ. - Он оглянулся на Тасю. - Должно быть, подводы выслали за нами.
Тася соскочила прямо в снег и, проваливаясь почти по пояс, побрела туда, где тускло
светили фары. Только она вышла на свет, как из темноты вынырнула маленькая фигурка и
кто-то повис у нее на шее.
- Мамка!
Горячее мальчишеское дыхание опалило ее. Тася прижала подвижную, легкую фигурку к
себе и счастливо засмеялась.
- Серьга! Сорванец ты мой отчаянный! - При неясном свете она видела, как радостно
сияли большие серые глаза Сережки, а на разгоревшейся щеке блестели размазанные
соплишки. Она чмокнула его в эту щеку, потом в другую, такую же холодненькую,
родную. Но Сережка, заметив, что на свет фар появляются люди, высвободился из
Тасиных рук.
- Дай я тебя обтрясу, мам. Снегу на тебе пуд! - сконфуженно бормотал он и, хотя снегу
на Тасе почти не было, начал старательно обмахивать ее рукавичкой.
- Увязался за нами малец, не брали ведь, так нет, бежит и бежит следом. Пристал чисто
банный лист. Пришлось посадить - проговорил один из приехавших. - Мы думали, что
вы где-то в лесу застряли. Яков-то Григорьевич шибко беспокоится. Он нас и отрядил.
Девчата и ребята пересели на подводы, Тася решила не ехать.
- Нужно кому-то остаться здесь, помогать трактористу.
- В таком случае останутся ребята, а вы поезжайте, - сказал Осип. - Хоть я останусь.
- Нет, нет, давайте трогайте, и ты, Осип, тоже. - Она улыбнулась и притворно строго
спросила: - Кто тут командир, а?
Райка дернула Осипа за рукав и похлопала по шапке.
- Соображать надо!
Подводы тронулись и сразу исчезли в снежной кутерьме. Сережка уже сидел в кабине и
надоедал Василию. Тот разъяснял ему назначение разных ручек и педалей. Тася
опустилась на сиденье.
После этой остановки долго ехали молча. Сережка вытащил из-за пазухи пирог,
завернугый в тетрадный лист. Пирог был из ржаной муки с картошкой. Тася разломила
его и, подав половину Сережке, кивнула головой в сторону Василия.
Сережка потянул за рукав Лихачева и, когда тот обернулся, сунул ему половину пирога,
согревшегося у него под рубахой. Василий взял кусок, грубовато, одной рукой прижал к
себе Сережкину голову и придавил пальцем его нос, оставив на нем темное мазутное
пятно.
Сережка рассыпался звонким смехом. Не успел Василий проглотить кусок, показавшийся
ему удивительно вкусным, как трактор уже разогрелся настолько, что из радиатора вместе
с паром полетели брызги горячей воды. Василий выключил мотор - стало темно и тихо.
Выл и бесновался ветер, швырял в замерзший трактор сне 5b4 гом, набивая сугробы
вокруг.
- Ух, визжит как! - заговорил Сережка. - Ему надоело сидеть молча, и он, как
взрослый, добавил: - Известное дело, весна скоро, вот он, Дед Мороз, и злится, не
хочется удочки сматывать.
Василий улыбнулся и терпеливо ждал, когда Сережка заговорит снова. Но тот почему-то
притих.
- Серега, ты задремал? - поинтересовался Лихачев.
- Не. - Сережка шмыгнул носом и заерзал на сиденье так, что затинькали пружины. -
Я про дяденьку вспомнил про одного. На подводе он сегодня приехал со станции. А шапка
у него, как пирог. Вот ему нащипало уши-то, наверно? - Сережка помолчал и, что-то
вспомнив, повернулся к Василию. - Ой. чуть не забыл сказать, дяденька этот лектор,
наверно, потому что про море рассказывал, про новое. Говорит, что если плыть и плыть
все время по Кременной, то в море попадешь. Бо-ольшое-большое море.
Сережка не закончил одного и сразу перескочил на другое:
- Дядя Вася, у него зуб золотой вот здесь. - Сережка ткнул себе рукавичкой в угол рта.
- И пальто у него, знаешь, какое, дядя Вася? С девчоночьим воротником... Хы-хы,
интересное пальто. А Костя влип, как миленький, на уроке и кол домой приволок. Тетя
Лида его в нашу с мамой половину закрыла. Он сначала все нам стучал по азбуке Морзе,
потом песни пел, а потом как зареве-ет.
- Болтун ты, Серьга, у меня, - без всякого осуждения сказала Тася.
А Василий с задумчивой, теплой улыбкой вымолвил:
- Хорошо иметь на с 5b4 вете живую душу, родную, близкую, хотя вот бы и такую,
совсем маленькую. - Он сдвинул на задиристый Сережкин нос лохматую шапку и
похлопал его по спине. - Ждет вот, беспокоится.
Перед самым утром трактор с возом сена остановился возле молочной фермы. Василий
спустил воду из радиатора и зашел в молочную, где дежурная расшевелила железную
печку. Василий закурил, затянулся несколько раз и бессильно выпустил папиросу из
пальцев. Усталость сморила его. Пришла Лидия Николаевна, растолкала Василия и велела
идти домой, сказав, что его ждут в Тасиной половине.
А Тася с Сережкой отправились ночевать к Макарихе и забрались на горячую печку,
спать.
Метель не унималась.
В Тасиной половине тускло светила лампочка, завешанная московской газетой вместо
абажура. В газету завертывали что-то жирное, и пятна, нагревшиеся от горячей лампочки,
чадили. За столом, положив перед собой журнал, сидел человек с седой, крутолобой
головой и приплюснутым носом. Лицо его было простое, ничем не примечательное, а
некрасивый нос придавал этому лицу даже что-то неприятное. Но маленькие синеватые
глазки светились умом и добротой. Есть люди подобные березовому углю; с виду черен,
холоден, а возьмешь - обожжешься. Огонь у березового угля таится глубоко, и не сразу
его заметишь.
Человек этот - отец Василия - Герасим Кондратьевич Лихачев. Он много лет
разыскивал сына, зная, что, кроме сына, ему разыскивать некого. Он заставил себя
примирить b68 ся с мыслью, что сын пропал, без вести пропал, и лишь глубоко в душе
таилась маленькая надежда:
"А может быть..."
Война безжалостно раскидала людей, спутала их судьбы. Но именно на войне профессор
Лихачев по-настоящему научился ценить человеческую теплоту в горе. Именно на войне
ему страстно захотелось встретиться со своим мальчиком и все, все, что он раньше ему
недодал, отдать сполна.
Встретить, обязательно встретить! Хоть раненого, изувеченного, но своего сына. Он
докажет, что может быть отцом. Он сутками будет сидеть у его постели; весь свой ум,
знания, всего себя отдаст ему. Только бы встретить!..
Будто в отместку за прежнее отчуждение злопамятная судьба все дальше и дальше
разводила его с сыном. "Все проходят раны, поздно или рано..." - пели когда-то
фронтовики,
...Закладка в соц.сетях
