Жанр: Электронное издание
astaf1
...ать. Помнишь, как у Теркина: "Уберите эту бабу, я солдат еще живой..."
Вот так Макар крепился, Теркина наизусть читал. Но однажды Макар позвал Якова,
усадил его рядом. Жене велел выйти. Долго смотрел на старого друга и сказал:
- Только не перебивай меня и не возражай. Знаю я, что всю жизнь ты Лиду любил, и
было мне от этого всегда не по себе, точно я обворовал тебя. Скоро, Яша, семья моя
останется без меня. Не возражай... Я всегда детей своих и чужих учил смотреть правде в
глаза. Моей семье государство будет помогать. Но только наседка умудряется в непогоду
укрыть всех своих птенцов под крылышком. Человек не цыпленок, ему больше нужно. В
дом 5b4 е много дел, не посильных женщине. Надо их кому-то делать. Но самое главное
- вовремя поддержать вдовью семью добрым словом. У нас полно еще людей, скупых на
добрые слова. Ты понимаешь, Яша, к чему я?
Яков с обидой взглянул на друга: "Зачем говоришь?" - и стиснул бессильную руку
Макара.
- Не надо, не мучайся... нехорошо заживо в могилу оформляться, не надо...
Лидия Николаевна тряхнула головой, провела рукой по глазам.
- Выпьем по последней, Тасюшка, до дна...
Тася взяла рюмку, вышла из-за стола, обняла Лидию Николаевну и с дрожью в голосе
произнесла:
- Молиться надо на таких-то людей!
- Ну, ну, ты скажешь! - с удивленной застенчивостью рассмеялась Лидия Николаевна.
- У кого сердце есть, душа есть, понимают и без моленья, что осколок германский мог
попасть в другого человека и не я бы сделалась вдовой. Но осколок угодил в Макара, и
некоторые думают, что мне теперь уж не положено ни попеть, ни повеселиться. Плевать
на то, что я тоже человек, а не гнилушка. И я порой хочу, чтоб кто-то пожалел, приласкал
меня. Я должна работать и за себя, и за мужа. Я должна меньше спать. Хуже есть, хуже
одеваться, и я не смею взглянуть на мужчину, потому что меня тут же потаскухой обзовут.
Закипит иногда в душе, как сера горючая, обида-то, да там и присохнет. Кому скажешь?
Да и научилась я чихать на все наветы. Я не разменяла своей вдовьей чести, не испачкала
память мужа. Я могу прямо, как мать, глядеть своим 5b4 ребятишкам в глаза. - Лидия
Николаевна приостановилась, взглянула на Тасю и со вздохом закончила: - Давай-ка,
хохлушка, поспим маленько, а то уж зорянка в окно светит. Ты тоже голову не опускай.
Тебя помоями обливают, а ты не гнись, они и не прилипнут. В жизни нужно гордым быть
и плакать не надо, слез не хватит. Мама-покойница говаривала раньше: "Сколько бы
березонька вершиной ни качала - росою не залить огня".
На печке поднял голову Костя, сонно поглядел на них, на стол, снова улегся.
Сконфуженные женки постелили себе на полу. Тася уснула почти сразу, прильнув к
Лидии Николаевне.
Из клуба Евдокия еле волочила ноги. Болезнь, добытая в реке, когда она бродила в
ледяной воде с отцом, доставая железный ящик, давала себя знать. Говорят, что
ревматизм лижет суставы и гложет сердце. Так получилось и у нее. Много и долго лечили
ее врачи и деревенские знахарки, но хворь брала свое. Злится Евдокия и зло свое срывает
на ком только доведется. Отчистила вот Макариху, теперь до дому. Постучала. Ей отворил
Славка, а Зойка что-то поспешно заметала у печки - видно в приоткрытую дверь.
- Опять строгали? Оставить одних нельзя, - зашипела Евдокия. Ребята прижались к
печке и - видно по глазам - ждут, когда она уйдет.
- У-у, змеи! Радуйтесь! Вашего папашу выбрали председателем, начальство теперь! А вы
нет чтобы за матерью присмотреть, так чуть чего - к Макарихе своей улизнете.
Присушила она вас в 5b4 месте с отцом.
Не переставая ворчать, Евдокия развязывала шаль и, придерживаясь за стенку худой,
дрожащей рукой, шла в горницу.
- Воды принесите! - тихо приказала она. Ребята не пошевелились, пережидая, кто
первый пойдет.
- Воды, говорю, принесите. Не слышите, что ли?
Славка нахмурился, взял кружку и, нацедив из самовара воды, исчез в комнате. Евдокия
отпила глоток и сердито сказала:
- Оставь кружку-то здесь, а то хоть сдохни, не дозовешься никого.
Она замолчала. Славка постоял и буркнул;
- Уходить, что ли?
- Погоди. На-ко вот, - тихо сказала Евдокия и сунула в руку ему большой пакет. -
Яблоки тут, в буфете продавали. Не пробовали ведь нынче яблочков-то, вот я и купила. С
Зойкой поделись. Ну, ступай.
Поздно ночью пришел Яков Григорьевич. Подцепив полупальто на деревянную крашеную
вешалку, он спросил:
- Как насчет поесть, ребята?
Зоя, ловко орудуя ухватом, вытащила из печки горшок, припудренный золой, и еще
посудину, налила отцу щей и наложила гречневой каши.
Всю домашнюю работу Зоя со Славкой тянули одни. Были они не по возрасту
рассудительны, умели многое делать, но иногда срывались. Евдокия кляла их за это
нещадно. Яков Григорьевич заступался, и ему попадало за компанию. Так в доме
образовались два лагеря: с одной стороны отец с ребятами, с другой - больная, рано
состарившаяся мать. Всячески старался Яков Григорьевич изжить домашнюю
междоусобицу, но ничего не получалось 5b4 . Евдокия для ребят была обузой. Они
подчинялись ей, но с каким-то молчаливым и покорным упрямством. Это больше всего
бесило Евдокию. Евдокия понимала, что она чужой человек в семье, но за всю свою
жизнь не сделала ни шага, чтобы сблизиться, смягчить свою ожесточенную душу.
- Как там? - кивнул отец на дверь горницы, хлебая щи. - Попало вам?
- Шумела опять, - махнул рукой Славка. - Пап, а что, правда, тебя председателем
выбрали?
- Правда, ребята, правда. Ну, матери мы мешать не будем. Здесь потихоньку давайте
устраиваться, а то мне рано вставать.
Зоя бросила возле печи тулуп, полупальто и еще какую-то одежду. Направилась было в
горницу за подушками, но Яков Григорьевич остановил ее:
- Ладно, Зоя, еще разбудишь.
Выключили свет, улеглись. Яков Григорьевич в темноте ощупал ребят, придвинул их
теснее и вздохнул.
Ребята вскоре сладко засопели, а Яков Григорьевич лежал с открытыми глазами и, глядя в
искривившееся от лунного света окно, думал - с чего начинать работу?
"Начну с самого необходимого. Завтра же примусь за здание правления. Сам инструмент
в руки, всех столяров соберу, и приведем дом в порядок. Дорожки велю купить,
чернильницы, столы и все такое. Само правление должно быть авторитетным, и дом
колхозный должен содержаться в порядке. Как же быть с кормами? Где их брать? С
семенами тоже дело неладно. Картошку в шестой бригаде заморозили. Ну это свиньям на
корм, - а садить что? Вот Пташка т 5b4 ак Пташка, хозяйство же оставил! Да-а, Птахин и
мужик-то вроде путный. Правду говорили на собрании, и вот поди ж ты. Женушка его
свихнула..."
Яков Григорьевич не заметил, как заснул и, казалось, через минуту проснулся.
Евдокии сделалось плохо. Шлепая босыми ногами из кухни в горницу со стаканом и
мокрым полотенцем, бегали ребята, что-то опрокинули, отец шикнул на них. Он не знал,
куда девать свои руки, и виновато бормотал:
- Говорил ведь я ей: не ходи, не психуй, так разве послушает.
Евдокия пришла в сознание. Она долго лежала с открытыми глазами, потом повелительно
сказала:
- Уходите! - И мужу тихо: - Ты останься.
Ребята на цыпочках вышли, осторожно прикрыв дверь. Яков Григорьевич избегал
встречаться с тоскливым взглядом Евдокии. В старой телогрейке, в трикотажных
сиреневых кальсонах и в валенках с загнутыми голенищами выглядел он нелепо и смешно.
Но Евдокия не обращала внимания на его вид.
- Ну, Яша, подходит мой час, - трудно выговаривая слова, начала она и зло
усмехнулась: - Давно ты его ждешь!
Яков Григорьевич отшатнулся, телогрейка спала с его плеч.
- Евдокия!..
Она оборвала его:
- Молчи! Я ведь чувствую. Знаю, что еще ноженьки мои не остынут, а ты уж к Макарихе
уйдешь. Угадала? - Он хотел что-то возразить и, словно защищаясь, поднял свою
большую руку, а она рвала, била: - Всю жизнь по ней сохнешь, всю жизнь я тебе
постылой была, знаю. Все знаю!
- Чего ты знаешь, отд 5b4 ыхай лучше. Опять хуже сделается.
- Она не чета мне, Макариха-то, - не слушая Якова, продолжала Евдокия. - Пригожа,
умна, добра, кругом хороша. Она и на постель-то тебя ни разу не пустила. Не пустила
ведь? Так ходил, облизывался.
- Я и не просился, - посуровел Яков Григорьевич.
- А-а, я знаю. Я так, по злости бабьей наговаривала на нее. Болтала, потому что хуже ее
была. Завидовала, а кому завидовала, дура! У Макарихи детишки, бедность. Сердцу ее не
бабьему завидовала, душе ее доброй, и ненавижу, и тебя ненавижу-у... - вдруг
исступленно захрипела Евдокия.
Ребята приоткрыли дверь. Яков Григорьевич махнул на них и поднялся, бледный,
пришибленный. Евдокия рыдала:
- Уйди, уйди отсюда!
- Дуся, Дуся, что ты, успокойся. Ну к чему ты... К чему все это?
Она немного стихла.
- Сядь, слушай! Судьба, видно, быть вам вместе. Но ребят не обидь. Они и от меня обид
много приняли!
- Ну зачем ты это, зачем?
Всем вам без меня будет лучше, всем... Лишняя я. Известно - больную птицу и в стае
клюют. - Голос Евдокии опять задрожал, и по щекам покатилась слеза. - Обидно-о! ох
как обидно...
- Да не изводись ты, Дуся. Что за блажь на тебя...
- Ох, Яша, почему это так бывает: кому в жизни счастье коробом валит, а кому и в
спичечную коробку нечего положить?
Яков не ответил. Она шевельнулась, спросила:
- Чего молчишь-то?
- Добиваться надо счастья-то, - осторожно промолвил он. - А добыть его - не с 5b4
ундук из реки вынуть...
- А-а, про погибель мою опять вспомнил... С Макарихой сравниваешь?..
- Насчет ее счастья лучше помолчать. Да и не жалуется она на свою долю. Не слышал ни
разу.
Евдокию передернуло от этих слов. Она прикрыла глаза, долго молчала и выдавила:
- Попить.
Яков Григорьевич подал ей стакан и обмер, коснувшись жены. Рука была холодная.
- Завтра я отвезу тебя в больницу.
- Не надо. Сколько можно меня по больницам возить? Довольно. Мне не такое
лекарство от тебя нужно было.
С полчаса она молчала, казалось, уснула. Он выключил свет и хотел было выйти, она чтото
забормотала. Яков Григорьевич наклонился к ней, услышал глубокий вздох и
почувствовал, что она больше не дышит.
При бледном утреннем свете, проникавшем в окно, было видно непривычное спокойствие
на лице Евдокии, какого ни разу не было при жизни. Только в складке около рта еще
дрожала сиротливая слеза. Яков Григорьевич смахнул ее, сложил уже начавшие костенеть
руки на груди Евдокии и медленно побрел в кухню.
Детишки прикорнули на тулупе. Яков Григорьевич разбудил их и срывающимся голосом
сообщил:
- Ребята... мать... скончалась...
Славка и Зоя переглянулись между собой. Якова Григорьевича покоробило - на лицах
ребят промелькнула радость. Тогда он взял и втолкнул их в горницу. Устало волоча ноги,
вышли они оттуда. Подбородки у обоих судорожно вздрагивали. Они уткнулись в
широкую грудь отца, покаянно заплакали 5b4 .
У Якова Григорьевича сдавило сердце, перехлестнуло горло. Чувствуя себя в чем-то
непоправимо виноватым, он гладил и гладил своей большой рукой вздрагивающие спины
ребятишек.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Встревожило Лидию Николаевну поведение Удалихи на собрании. Она с детства
привыкла видеть свою крестную сердитой, шумливой, с мужиковатой ухваткой в деле.
Казалось, Удалиха вечно будет такой же сухой и крепкой, как лиственничный корень. И
время ничего не поделает с ней. Но вот сдала и Удалиха, похудела, окостлявилась, даже
заплакала на людях.
Жизнь сурово обошлась с Удалихой, и она, между прочим, так же сурово относилась к
жизни. Во время коллективизации потеряла мужа и осталась с четырьмя сынами. Ни один
еще к труду способен не был. Но никогда и никому не жаловалась старуха, ни перед кем
не гнулась, и, когда Лидии Николаевне сделалось чересчур трудно, она обязательно
сравнивала свою жизнь и жизнь Удалихи - и сразу все беды блекли.
Есть такое поверье, что беда не ходит в одиночку. Если уж на кого посыплются беды, они
будут сыпаться, будто тяжкие каменья во время обвала. Пожалуй, по отношению к
Удалихе это не было суесловием.
Только подняла своих сынов Удалиха, только дождалась помощников - грянула война.
Три сына попали на флот, в одну береговую батарею. Лидия Николаевна до сих пор ясно
представляет себе этих коренастых, сильных парней с серьезными, как у матери, лицами.
Три сына Удалихи погибли в одну 5b4 минугу. Мать не получала скорбные вести по
порциям. Ей принесли похоронную, в которой были вписаны сразу три имени. Редкому
человеку по силам такой удар, но Удалиха устояла. Только года два после похорон никто
не слышал голоса старухи на собраниях, не бунтовала она, как прежде, и у нее стали
дрожать руки. В это время и попросила она дать ей работу на птичнике. Птахин тогда
квартировал у нее и чем мог помогал Удалихе.
Здесь, на птичнике, Удалиха немного "отошла". Снова сделалась шумливой, гремела на
заседаниях правления, не давала житья лодырям и рвачам. С первых дней не поладила
Удалиха с женой Птахина, Кларой Заухиной. Умела старуха распознать человека с
гнильцой. Клара не мыслила себя иначе, как полновластной хозяйкой там, где она жила, и
над теми, с кем жила. Но, как говорится, не на таковую напала. Удалиха в своем доме
всегда была хорошей хозяйкой и потому скоро "отказала" квартирантам, сказав на
прощанье: "Сопля тот мужик, которым баба командует!"
Этим самым навлекла старуха на себя "немилость" супругов Птахиных и немало
притеснений от них претерпела. Птахин добился, чтобы ее удалили из членов правления.
Попробовал убрать из птичника, но это оказалось выше его власти.
Младший сын Удалихи после войны домой не вернулся, а женился на городской и, как
говорят в народе, "вошел в дом". Вот потому-то, что он "вошел в дом", Удалиха и
отказалась наотрез жить с ним. Так что, когда Птахин попытался сплавить ее 5b4 к сыну,
она заявила: "До Москвы дойду, но гнезда своего не кину", - да и колхозники подняли
ропот. Пришлось Птахину смириться, махнуть рукой на старуху, и она осталась на
птичнике.
Не раз забегала на птичник в прошлые годы Лидия Николаевна. Было приятно смотреть,
как высокая старуха стояла посреди птичника, разбрасывая сыпучий корм плавным
движением руки, а вокруг нее бушевала белая метелица. Вечно хмурое лицо старухи
делалось непривычно добрым в эти минуты, и голос звучал так, как, должно быть, звучал,
когда она склонялась над люлькой; "Касатушки, касатушки, цып-цып-цып! Ешьте, милые,
ешьте, белые". И казалось, куры понимали ее, выводили в ответ свое "ко-ко-ко-ко" -
постараемся, мол, тоже с понятием.
Выкроив свободную минугу, Лидия Николаевна отправилась навестить Удалиху.
В избе Удалихи пустовато, тихо. Изо рта Лидии Николаевны шел пар. Старуха лежала в
горнице, под одеялом, старым тулупом и еще под каким-то тряпьем.
- Лежу вот, жду часу своего, а он не торопится. - поздоровавшись, грустно вымолвила
Удалиха.
- Что ты, крестная, тебе ли говорить о смертном часе? Тебе еще жить да жить, - сказала
Лидия Николаевна то, что принято говорить в таких случаях.
Сказала и пожалела: разговоры эти ни к чему. Такое говорят людям, которые вслух
намаливают себе смерть, а про себя страшатся ее. Удалиха же, судя по ее тоскливому,
отсутствующему взгляду, ждет смерти всерьез. Устал, видно, и этот железный человек. По
5b4 этому, когда Удалиха отвегила на ее традиционное слово грустной фразой: "Нет,
Лидия, я уж месту рада", - Лидия Николаевна не нашлась, что ответить. Они посидели
молча целую тягостную минуту. Удалиха первая нарушила молчание:
- Как ребятишки-то?
- Да ничего, здоровые. Давай-ка я тебе, крестная, печку затоплю, сварю чего-нибудь, -
сказала Лидия Николаевна и, не дождавшись разрешения, начала хлопотать в избе.
Открыла ставни и ахнула: на окнах горшки, и в них торчали стебельки обрезанных цветов.
Лидия Николаевна бросилась во двор и там нашла несколько гнилых бревнышек,
потюканных тупым топором. "Стайку разбирает на дрова", - догадалась Макариха и
вздохнула: многие лишились скота и сожгли надворные постройки, теперь заново
отстраиваться трудно будет.
Она в несколько взмахов развалила топором надвое бревнышко, потом каждую половину
расколола по сердцевине и начала рубить на поленья. "Зачем же старая цветы-то
обкарнала?" - с недоумением подумала Макариха и заторопилась в избу.
Смутная догадка пришла ей в голову. Она зажгла лучину и быстро спустилась в подполье.
Очень уж просторным показалось ей старое подполье. Просторным оно было оттого, что в
нем почти ничего не хранилось. Лишь в уголке одного сусека сиротливо лежала кучка
картофеля: Лидия Николаевна опустила руку с тлеющей лучиной и чуть не заплакала:
"Это ведь она курицам все скормила, зелень, морковь, картошку, свеклу, хлеб - все
сплавила. Колхозным курам! 5b4 Свое! На коленях она по своему огороду ползала, ей
каждая картошка трудов великих стоит, а тут взяли обидели такого человека, обошли его
всем, забыли!"
Уже погасла в руке Лидии Николаевны лучина, а она все стояла и думала о человеческой
душе, такой необъятной и глубокой.
- Ты чего ж это, старая, вытворяешь? - укоризненно обратилась она к Удалихе,
поднявшись из подполья с чугуном картошки.
- Хвораю, - насупилась старуха. По всему было видно: она уже догадалась, о чем будет
идти речь, и постаралась замять разговор: - Ты, Лидия, водички мне согрей, голову
помыть. Грех сказать, обовшивела я!
- Нагрею и воды. А ты мне вот что скажи: отчего у тебя подполье пустое и цветы
срезаны? Старуха заохала, схватилась за бок.
- Ой, ой, смертынька подходит, чисто весь бок скололо! - Но сквозь полузакрытые
редкие ресницы она заметила, что Макариха в упор смотрит на нее и что хитрить
бесполезно. Тогда она рассердилась, села на кровати и замахала костлявыми руками, как
прежде на собрании.
- А чего же мне было делать, а? Ежели курицы с ног валятся, витаминоз на них от
бескормицы навалился. Она, курица-то, пить, есть хочет или нет? То-то и оно, что хочет!
А ты знаешь, когда начальство колхозное в последний раз на птичнике было? Знаешь, что
неделями корму не выдавали? Это, стало быть, мои фантиранты на куричьем брюхе
мстили. А при чем она, курица, ежели и вредный человек? Ни холеры ты не знаешь! Еще
допрашивать меня взял 5b4 ась. Я те допрошу, разъязви тебя в душу и в печенки!
Лидия Николаевна поднялась и ушла затоплять печку, уверенная в том, что с этой минуты
крестная пойдет на поправку. Рассердился человек, кровь в нем закипела. Вон он голос у
нее какой сделался.
А Удалиха шумела и шумела. Уже и печка протопилась, уже усадила ее Лидия Николаевна
в деревянное корыто с водой, намылила голову, а она все бушевала и грозилась.
Много обидного сказала Лидии Николаевне Удалиха, ой, много. И такого сказала, что
Макариха не сразу разжевала. Больше всего Удалиха сердилась на свою крестницу за то,
что та ушла из правления колхоза. Ну, ладно, ее, Удалиху, отстранили от руководства, она
старый человек, пора и отдохнуть. А почему она, Макариха, почему тот "хромоногий бес"
Букреев да этот "толсторожий молчун" Качалин дозволили выгнать себя из правления?
Боялись, чтобы их не завиноватили люди? В стороночку, в уголок спрятались, ворью да
жулью вожжи препоручили. Вот она, Макариха, сознательный человек, хорошего мужа
жена, неленивая работница, почему она ушла из членов правления? Не ответит ли она на
этот вопрос своей крестной? Не ответит, совестно. Тогда крестная за нее ответит: чтобы
меньше спросу с Макарихи было! Так что же теперь получается?
И Удалиха нарисовала картину.
Было трудное время, когда начал организовываться колхоз в Корзиновке. Одним из
первых вошел в него красный партизан Максим Удалов. Он-то и придумал имя
корзиновско 5b4 му колхозу "Уральский партизан". А была у Максима Удалова и
Парасковьи Удаловой как-никак коровенка, лошадь и пашня, хоть некорыстная, да своя. И
был в семье Удаловых свой хлеб. Страшно было Парасковье Удаловой вести свою
коровенку, свою лошадь в колхоз, жалко было лишаться пашни. Да ничего не поделаешь,
он, Максим-то, хозяином крутым оказался, гаркнет, бывало, - чихать смешаешься, и
умницей он был большим, и потому верила Парасковья: раз Максим делает что - не к
худу делает.
И правда, не к худу. Как работали дружно, как веселились на первых праздниках, сердце
млело от радости. Было приятно сознавать, вот не только в доме Удаловых хлеба досыта, а
у вдовы Ключихи тоже. Да, да, про Макарихину мать идет речь. Не часто она до колхоза
хлеба досыта едала.
Потом Максима темной ноченькой загубили злодеи. Ан не сдалась Парасковья Удалова,
не убегла из колхоза, а вместо мужа в правление поступила, хорошую жизнь на земле
ладила. И всю силушку положила Парасковья Удалова, сынов пустила из-под своего
крыла: летите, соколы, бейтесь с врагом лютым ради счастья людского.
А что получилось из того? Сыновьи косточки истлели. Парасковью на отвал, как старую
рухлядь! Никому она теперь не нужна, износилась, издержалась! В родной деревне, как на
постылом погосте, дни доживает! Пусть-ка крестница обскажет, отчего это? Попутно
сообщит, почему ее ребята бегают в ремках, а такие, как Клара Птахина, в шелках? Может,
Клара робит больше 5b4 Макарихи? Может, Птахин больше пользы сделал, чем Макар?
Только после того, как вымыла Лидия Николаевна и окатила теплой водой старуху,
помогла ей лечь в чистую постель, Удалиха успокоилась и устало закрыла глаза.
- Ой, господи-батюшко, ровно гора с меня свалилась, - тихо промолвила она и,
добавила: - Ты, Лидия, не обижайся на мои слова. На правду грех обижаться. Мне уж
если суждено поправиться, так поработать бы еще. Я вроде крота - живу до тех пор, пока
тружусь. Не смогу трудиться, тут же и окочурюсь. Берегите вы жизнь, не дозволяйте
крутить ею, как пьяные шофера баранку крутят. Мы вам ее, нашим детям эту жизнь
добывали.
Лидия Николаевна не пошла сразу домой, а завернула в школу. Там, в кабинете
заведующего, за старым письменным столом на месте Макара сейчас сидела приезжая
женщина.
И стол, и комната, и все в комнате было, как прежде, почти ничего не изменилось. Стол с
точеными ножками, на углах которого были когда-то деревянные ангелы. Их отломили
после того, как перевезли громоздкий стол из кулацкого дома в школу. На окне
старенький глобус, где уже стерлись границы многих стран, а иные мелкие острова и
вовсе исчезли. У глобуса медная ножка. Ее приделал когда-то сам Макар. Пока он
мастерил ножку, Юрка укатил глобус и прорезал на нем дырку, приспособив глобус под
копилку. На этом месте и по сей день видна крепко приклеенная заплаточка. Как много
переменилось с тех пор! И на этом земном шаре, в который 5b4 глубоко закопаны
солдаты, многое переменилось. Они лежат там уже превратившиеся в прах, а память о них
все живет и никак не истлевает во вдовьих сердцах, в детях, которым расти и шагать по
этому старенькому, много раз чиненному шару.
Пусть они шагают по нему просто так, без оружия, пусть не оставляют вдов и сирот за
собой!
Все, все в этой комнате было, как прежде, и только за старым столом сидел другой
человек, и на столе этом не было того уютного беспорядка, какой бывает у мужчин вечно
чем-то занятых, вечно что-то мастерящих.
Лидия Николаевна не любила заходить в этот кабинет. Однако сегодня она прошла туда и,
не задерживаясь долго, договорилась с директором о том, чтобы учащиеся взяли шефство
над птичником. Удалихе уже не под силу управляться там, а рабочих рук в колхозе
недостает.
Дома она сказала Галке:
- Ты, Галина, будешь каждый день после уроков заходить ко мне на ферму и брать литр
молока для бабушки Удалихи. Кроме того, будешь прибирать у нее в избе, мыть пол,
носить воду, пилить с ребятишками дрова. Прогонять станет - не уходите. Ругать будет
- молчите.
Но это не принесло успокоения Лидии Николаевне. Расшевелила ее старая птичница,
бесцеремонно переломала те хрупкие перегородки, которыми Лидия Николаевна
пыталась отгородиться от смутных дум. Нет, старуха не дала Лидии Николаевне
замкнуться, и точно так же, как сама она давеча, спустилась с зажженной лучиной в
темное подполье, старуха за 5b4 глянула в ее нутро с непотухшим огнем, осветила в душе
крестницы все уголки, тронула, до боли тронула все там.
Вот уже несколько дней бушует свирепая метель. Во мраке исчезли засыпанные
сугробами деревушки со своей нешумной сельской жизнью. Где-то в заречных бригадах
застряла Тася. Метель не сегодня-завтра кончится, но перед тем, как затаиться в горах,
среди дремлющего леса, она разлютовалась очень сильно.
Сегодня ночь особенно тревожна. Все крутится, завывает, стучит. Запаса кормов,
подвезенных к ферме, не хватило. Пришлось дояркам снова брать в руки веревки и шагать
в поле к стогу соломы.
Лидия Николаевна была в эти дни на редкость молчалива. Она вообще за последнее время
все чаще и чаще задумывалась, хмурилась. Высокая, сильная и кирзовых сапогах, в куцей
телогрейке и старом суконном полушалке, шла она впереди девушек. Шла сердито, не
отворачиваясь от ветра. У стога навязывала соломы больше всех и, взвалив вязанку на
плечи, так же молча, чуть согнувшись, шагала к ферме уже по заснеженной тропе.
Девчата с тревогой и молчаливым любопытством поглядывали на Лидию Николаевну,
перешептывались между собой. Лишь один раз Лидия Николаевна прервала молчание.
Она велела затопить печку в молочной и попросила одну девушку принести пригоршни
сена помягче.
- Вы, девки, тоже положьте в обувь сенца да помните его - вот ногам-то и теплее будет.
Лидия Николаевна по-мужицки закинула ногу на ногу, стала разуваться, 5b4 и все
услышали, как затрещали пристывшие к подошвам ее сапог портянки. Она поставила ногу
в латаном чулке ближе к печке, пошевелила пальцами. Девчата торопливо принялись
стягивать обувь. На многих были такие же сапоги, резиновые полусапожки, ботинки.
Лишь несколько человек обуто, как принято на ферме, в валенки с калошами.
Немного отогрелись доярки и повеселели. Что-то вспомнили, засмеялись, подтолкнули
одна другую, взвизгнули, но Лидия Николаевна не улыбалась, как обычно, по-матерински,
поощрительно, а поднялась и строго обронила:
- Погрелись, хватит, - и первая шагнула за дверь, где метались кучи снега и куда так не
хотелось уходить. Поздно вечером Лидия Николаевна пришла домой.
Ребята спали. Она без аппетита поела хлеба с молоком и, не раздеваясь, прилегла.
Руки и ноги ломило от усталости. Знобило, сон не
...Закладка в соц.сетях
