Жанр: Электронное издание
astaf1
...ивешь? - стараясь скрыть смущение, грубовато спросил Чудинов.
- Живу и живу.
- Я слышал, тут обидели тебя, не обращай внимания.
- Вам-то что за нужда до этого? - сурово спросила Тася, стараясь изо всех сил удержать
кипевшие в горле слезы. Все эти дни она почему-то не находила себе места, а тут еще
Разумеев взял и хлестнул, да так, что и душу обожгло. Принародно хлестнул. Наверно,
бросилась бы Тася на глазах у всех с кулаками на Чудинова - столь велика была в ней
потребность разрядиться, но, к счастью, рядом очутилась Лидия Николаевна.
- А-а, начальник с подчиненной встретились, - певуче заговорила она. Чудинов
протянул было ей, руку, но, заметив, что Лидия Николаевна не замечает его руки, быстро
отдернул. Холодея, он подумал, что Лидия Николаевна неспроста отвернулась от него.
- Ты чего, Тасюшка, не танцуешь? Веселись давай, не вечно же горевать тебе и маяться.
- Лидия Николаевна ласково и настойчиво отводила ее от Чудинова.
Он постоял и направился к буфету. И тут у него впервые появилась мысль уехать куданибудь,
избавиться от этого постоянного беспокойства, освободить человека, которому
принес он так много бед, от тягостной обязанности встречаться и разговаривать с ним.
Тасю и Лидию Николаевну в кругу втретили приветливыми возгласами:
- Раздайся народ, Макариха плывет!
- Круг шире! Она первой плясуньей была!
- Я сейчас еще с любым кавалером возьмусь, - озорно блеснув глазами, сказала Лидия
Николаевна. Доставая из-за рукава платок, она вышла в круг. Лихачев с хорошей улыбкой
посмотрел на нее, склонил набок голову и чуть слышно сказал:
- Ну, тетя Лида, уж для вас-то я рвану! Он прощупал пальцами пуговички и, найдя, повидимому,
самую веселую, начал с нее.
Тем, кто не мог пробиться к кругу, сообщали:
- Макариха вышла. Сколько лет не плясала, а сейчас пошла.
- К тому есть причины! - хмыкнула какая-то женщина.
- Молчи ты, не брякай языком, - оборвал ее рядом стоявший колхозник, должно быть,
муж, потому что она сразу смолкла. - Много вы знаете, да мало понимаете...
- Тише там!
- Да и так тихо. Эка важность, Макариха курдюком трясет. Чо мы, баб не видали! -
хорохорился маленький мужичок.
К нему обернулся парень, рослый, со спортивным значком на борту пиджака и
нахмурился.
- Ты, уважаемый, если выпил, так помалкивай, а то я тебе помогу очистить помещение.
- Все в порядке, все в норме, - испуганно залепетал пьяненький мужичок.
А голоса баяна перекликались между собой, трепетали, то рассыпаясь звонкими
переборами, то шли рядом, чуть слышно вздрагивая, набирая темп.
Подхватила веселая мелодия сердца людей, понесла их с собой, наполнив теплотой и
удалью.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Лидия Николаевна шла вначале неуверенно, притопывая, словно прощупывая каблуками
крепость половиц, прислушивалась к музыке, примеривалась к кругу. Бывают такие люди,
которые хороши в любом наряде. К их числу принадлежала и Лидия Николаевна. В
черном шелковом платье, сшитом еще по старой моде, с закрытым стоячим воротничком,
в желтых с потертыми носками туфлях, высокая, грудастая, шла она по кругу. Ее темные,
всегда задумчивые глаза сияли, и в мягком движении рук, и в чуть закинутой голове с
двумя еще красивыми косами, и в полуоткрытых губах ее, и в изломе правой приподнятой
брови - во всем этом была та особенная, ненаигранная грация, которая приводит в
восторженное изумление людей.
В русских людях, как и в природе, породившей их, нет ничего разящего глаз. В них все
скромно. Нужно присмотреться к незатейливым цветам нашим, уловить их скупой,
затаенный запах, услышать над головой шорох сосновых ветвей, попить ломящей зубы
воды из горных ключей, посмотреть в вешнюю синь после долгой зимы. Вот тогда ближе
и понятней станет наш немногословный, наш суровый и душеобильный человек! Русский
человек! Дайте вы ему, как лесу нашему, умыться дождем после долгого зноя. А вы видели
русский лес, после долгого зноя умытый, спокойный, причесанный? Если видели, никогда
уже не забудете его. Не дрогнет ни одной веточки, ни одного листочка. Висят
утихомиренные листья, и с каждого из них рыбьим глазом смотрит капля. Солнце пьет из
листьев, как из мягких ладоней, настоянную воду. Лес не шевелится, но переливается
тенями, цветами. Мягко бродит по нему робкий ветерок и с шорохом осыпает капли
наземь. А лес то ярко зазеленеет, то снова замрет, то будто испугается того, что забыл он
о скромности и выказал миру свою красоту...
А как красив делается наш русский человек, когда он тоже отряхнет с себя будничный
вид, улыбнется и все, что он не успел допеть, все веселье, которое он не успел растратить,
выплеснет щедро, одарит людей радостью, напоминая всем, что мир-то создан для нее,
для радости человеческой.
Переполненная вот этой редкой и оттого яркой радостью, Лидия Николаевна шла по
кругу, и Тася, сама того не замечая, восторженно шептала: "Тетя Лида, милая, красивая,
тетя Лида, тетя Лида...". И вдруг, словно услышав ее призывы, будто убедившись в том,
что все взгляды теперь прикованы к ней, Лидия Николаевна ударила каблуками,
взмахнула платочком, сверкнули молнией еще крепкие белые зубы ее.
Едва поспевая за ней, гнал переборы Лихачев. Кто-то покрикивал:
- Жми, дави, деревня близко!
- Эх, Лида! Завей горе веревочкой, - громко пропела одна из женщин позади Таси, -
редко нам, вдовам, веселиться приходится. Плясунья она раньше была, ох, плясун 5b4 ья!
Бей, Лида, крой, Лида! За всех за нас, вдов сиротливых!
Когда Лидия Николаевна поравнялась с говорливой женщиной, та не выдержала, бочком,
мелким шажком тоже потрусила в круг.
- Потаскуха! - разнесся истошный голос по клубу. - Перед чужими мужиками холкой
виляешь!
Тася обмерла. Будто ее окатили из ведра ледяной водой.
Она следила за Лидией Николаевной и хотела только одного, чтобы та не услышала
ничего, но по тому, как дрогнула, сломалась у виска бровь Лидии Николаевны, Тася
поняла - услышала. Тася оглянулась и заметила у дверей женщину в пуховом платке, с
высохшим, болезненным лицом, большеротую, желтую, злую.
- Как вам не стыдно! - задыхаясь, выпалила Тася, и стоявшие кругом люди начали
оборачиваться. Стук каблуков прекратился. Баян смолк.
- Ты чего меня стыдишь? От горшка три вершка, а уж ребеночком обзавелась! Тоже
какого-нибудь женатого охомутала? - Женщина говорила громко, била наотмашь,
уверенно и властно.
Где-то захихикали. Лихачев рванул баян. Появившийся в дверях Чудинов стоял оторопев, с
широко раскрытыми глазами.
- Пойдем отсюда, пойдем, - потянула за рукав Тасю Лидия Николаевна. - Не слушай
ты ее, пойдем...
Голос у Лидии Николаевны был прежним. Только в глубине его угадывалась боль. Она
настойчиво тянула Тасю к двери. Откуда-то вывернулся Яков Григорьевич и,
нахмурившись, сказал все еще шумевшей женщине:
- Евдокия! Ты зачем здесь? Иди домой.
- А-а, я домой, издыха 5b4 ть, а ты тут будешь любовь крутить! В могилу меня сгоняешь!
Специально-о-о!.. - громко закричала Евдокия.
Лидия Николаевна почти силой вытащила Тасю за дверь. Чудинов посторонился,
пропуская их мимо себя. Он порывался побежать за ними, что-нибудь сказать им. Но что
он мог сказать?
Женщины шли торопливо и молча по пустынной улице от клуба. У Таси спустился чулок,
она нагнулась подтянуть его и вдруг разрыдалась. Все, что с таким трудом удерживала она
долгое время, неудержимо прорвалось.
- Ой, ой, за что это она нас, а? Тетя Лида? Милочка, за что, а?
Лидия Николаевна обхватила Тасю за голову, прижала к себе и, вытирая ладонью ее глаза,
растерянно успокаивала:
- Ты что, ты что, девочка моя? Не надо, не надо... ну брось. Если нашему брату всякую
обиду в сердце пускать, так даже наше сердце, каменное, лопнет. Пойдем-ка домой,
пойдем.
Она обняла Тасю, повела, как больную, придерживая рукой. Уже у самого дома, когда
Тася выплакалась, она, как маленькой, концом шали вытерла ей нос.
- Эх ты, хохлушка моя! Такое ли еще бывает в жизни? Сядем-ка рядком да поговорим
ладком. Охота мне сегодня поговорить, ох как охота.
Ребята спали. Пока Лидия Николаевна собирала на стол, Тася ушла в комнату, включила
свет и уселась возле кровати, на которой спали Васюха и Сережка. Васюха спал крепко,
приоткрыв рот и выпустив слюнки. Сережка спал вниз лицом, у стены, раскинув руки. Он
заметно подрос. В желобке его худенькой 5b4 шеи выросла косичка, которую Тася до сих
пор не замечала. Она потрогала эту косичку, грустно улыбнулась, поцеловала Сережку в
ухо и накрыла одеялом. Потом выключила свет, ушла на кухню. На столе между
тарелками стояла бутылка вина. Тася изумилась.
- Наш праздник, Тасюшка, - молвила Лидия Николаевна, - и выпьем мы с тобой, и
душеньку разговором отведем.
В голосе Лидии Николаевны послышалась глубокая тоска. Лицо ее было усталым. Та
радость, что согревала его лишь полчаса назад, уже и не угадывалась даже. В клубе
плясала какая-то другая Лидия Николаевна, на которую даже смотреть было немножко
боязно, настолько она казалась красивой, гордой, недоступной. А сейчас за столом
усаживалась та самая, привычная тетя Лида, только вроде бы разбитая, надсаженная. Ее
глубокие глаза полуприкрыты ресницами, руки упали па колени.
- Давай пьянствовать, - встряхнулась она, и горькая усмешка тронула ее губы. - Давай
пьянствовать, вдова соломенная. Давай заливать угощение Евдокии, жены Якова. Давай
присуху размачивать.
- Какую? - с испугом уставилась на Лидию Николаевну Тася.
- Эх, Яков, Яков, золотой мужик! - не слушая Тасю, вздохнула Лидия Николаевна и
налила в рюмки вина. Они чокнулись, и Лидия Николаевна с глубокой задумчивостью
произнесла: - Нет, хохлушка, моя, не за это мы выпьем, а знаешь за что? За ребятишек!
Пусть детишки наши не знают того, не ведают, чего нам досталось.
Они выпили и молча принялись за еду. 5b4 Лидия Николаевна взялась за бутылку, Тася
схватила свою рюмку.
- Ой, что вы, тетя Лида! У меня уж в голове это самое, - она махнула рукой возле своей
головы.
- А я выпью еще, не суди меня. - Она покосилась на Тасю. - Небось уж всякое
подумала?
- Ничего и не думала, - ответила Тася.
- Ну, ну, да хоть и подумала бы, так ничего в этом особенного нет, - успокоила ее
Лидия Николаевна. Неожиданно она добавила, как будто совсем не относящееся к
разговору: - Чужую беду всяк рассудит, только в своей не разберется.
Лидия Николаевна выпила, поморщилась, сердито отпихнула рюмку. Потом подцепила
вилкой кружок огурца и задумалась. Глаза ее сделались неподвижными, глядели куда-то
мимо Таси, и она замерла.
- Славная пора у людей в жизни бывает - молодость! Молодость и у меня была
хорошей, несмотря на голод и холод, - заговорила Лидия Николаевна, отвалившись ка
спинку стула и закрыв глаза. - Я, как тебе молвить? Здоровая была и красотой, должно
быть, не обижена. Парни-то приухлястывали за мной, а двое душой прилепились...
...Жили в Корзиновке два парня; Яков да Макар. Один из крепкой семьи, большой,
неловкий, хмуроватый. Девчата чурались его, да напрасно. Он сам стеснялся девок, на
вечор ках сидел тихо, смирно. Стоило только одной девушке обратить на него внимание,
и сердце Якова дрогнуло и распахнулось, впуская ее надолго и бесповоротно.
На лужайке, за поскотиной появилась как-то Лидия Ключева. Застенчива 5b4 я, связанная
в движениях, с лентой в тяжелых косах, она была похожа на впервые распустившуюся в
цвету черемуху, у которой мало кистей, но все они светлые и крупные.
Ребята корзиновские вдруг увидели, что эта девка из бедной семьи Степаниды Ключихи
- под стать любому парню. А как под гармошку плясать пошла, сомлели ребята, шеи
вытянули: "Откуда такая взялась? Да неужели эта наша, деревенская?" И каждый из
парней старался хоть чем-нибудь выгородить себя, заметным сделаться.
Завистливо глядели девки на свою новую подругу, особенно Дуська Масленникова. Все у
нее было: и наряды дорогие, и приданое. Разбогател отец ее от дикой удачи. Говорят,
лучил он рыбу вместе с дочерью в реке и сундук с золотом нашел. По Кременной раньше
заводское железо плавили в барках, вот и ухнули в воду с сундуком. А может, отец и
пристукнул кого. Сторонились деревенские жители масленниковского дома. И сваты
обходили его дочку, к которой, по-видимому, в наказание за темное дело отца,
привязалась хворь какая-то, и она сохла на корню.
Злилась Дуська на всех красивых и здоровых. Злилась она и на новую товарку, дочку
вдовы Степаниды. А та, краснея от смущения, сплясала и неожиданно раскланялась перед
самым никудышним парнем - Яшкой. Захихикали девки, прищурились ребята, а Яшка
вскочил и начал смущенно перебирать кисти шелкового пояса.
- Чего же ты? - подбадривала его Лида, чувствуя, что все ребята и девки внимательно
смотрят на них и гото 5b4 вы потешиться над Яшкой. - Иди же!
Она еще раз притопнула каблуками, схватила его за руки и потащила в круг. Плясать Яшка
не умел, но в угоду ей потоптался по-медвежьи в кругу.
Парни захохотали. Яшка сконфуженно скрылся. И тогда, чуть побледнев от волнения,
Лидия подняла голову, поглядела вокруг и крикнула:
- Кто самый храбрый, выходи, спляшем!
Парни смолкли, начали прятаться друг за друга. Только рыжий Мишка Сыроежкин в
заплатанных штанах стоял возле гармониста и насвистывал в два пальца, подбадривая
заробевших парней. Девки начали откровенно посмеиваться над Лидой. Одна из них
церемонно раскланялась.
- Отбыли ваши кавалеры, а наши знать вас не желают!
Лида уже готова была выскочить из крута и бежать домой, но в это время в круг вышел
одетый по-городскому голубоглазый сын учителя - Макар. Он кивнул гармонисту, снял
суконный пиджак, небрежно бросил его на траву и вдруг лихо пошел навстречу девушке.
Где-то в конце лужайки они встретились, разошлись, снова встретились.
Сверкнула радость в их глазах. Ударил Макар в ладоши, подхватил Лиду за талию, и они
закружились.
От большого счастья, от девичьей радости захватило дух у девушки. "Вот он какой, этот
учителей сын. Веселый, оказывается, а все думают, что он гордый, не хочет с
деревенскими знаться..."
Поздней ночью шли они из-за околицы домой. Макар вежливо вел ее под руку. Она
впервые шла с парнем, да с каким! От этого было радостно и н 5b4 емного страшно. У
поскотины сорвалась с жердей и бесшумно метнулась в темноту сова. В кустах
послышались шаги, замерли неподалеку.
- Ой, что это, Макар? - вскрикнула девушка и приникла к нему.
- Где?
- Да в кустах.
- Чудится тебе, - шепотом ответил он и обнял девушку.
Так они стояли долго, обнявшись, не смея потревожить ночную тишину, не решаясь
поцеловаться. За кустами чуть слышно шумела Кременная, и по ту ее сторону, путаясь в
вершинах темного леса, катилась луна, отражаясь блеклым пятном в реке. Силуэты
прибрежных деревьев и кустов дробили это пятно на множество мелких лун, то ярких, то
чуть заметных.
В кустах сонно тинькала пичужка, будто роняла из клюва капельки воды в тонкую
посудину. Так и не посмев поцеловаться, Макар с Лидой пошли дальше. Луна поднялась,
и впереди них закачались большие дружные тени. Макар распахнул перед Лидой ворота
поскотины, сделанные из жердей. Ворота скрипнули на немазаных петлях, и снова что-то
хрустнуло в кустах. По дороге стлался свет луны, и девушке было боязно ступать на эту
тонкую дрожащую полоску, которая напоминала ей подвенечную фату. Возле крайнего
дома в палисаднике кто-то выводил под балалайку:
За лесом солнце вы-воссияло,
Где черы-най ворон прок-рича-ал,
Пы-прошли часы, прошли минуты,
Когы-да с девчо-он 5b4 кой я гуу-уля-ал...
Песня шаталась, как на ходулях. Но вот к мужскому голосу присоединился высокий
женский, и она зазвучала стройней и печальней:
Прощайте, все мои подруги,
Прощайте, все мои друзья...
В тоске и отчаянии бился голос молодого новобранца, у которого кончались часы и
минуты, счастливые, незабываемые, и вот он уезжает в далекие края, так, может быть, и
не поцеловав свою суженую.
- Тихо как, - сказала Лида чуть слышно. Макар ничего не ответил, только сжал ей руку
и так, не проронив ни слова больше, они подошли к Лидиному дому. Подошли и оба
пожалели, что стоит он не в другом конце деревни.
- Придешь завтра, Лида?
- Приду, - одними губами ответила она и с закрытыми глазами стояла у ворот,
прислушиваясь к его шагам.
Вдруг перед ней как из-под земли вырос большой человек. Тяжело дыша, он схватил ее за
плечи, руки его вздрагивали.
- Лида, это я... не бойся меня... это я... Яшка... Лида... прости меня.. растерялся я давеча...
не смел... Лида, иль ты подразнила меня? Я видел тебя с учителевым сыном. Он вон
какой! - Яков развел руками, опустил голову. - Холостяковать мне, верно.
- Что ты, Яша, - ласково проговорила Лида, - разве мало девушек в селе? Ты ведь
славный. Найдется и твоя суженая.
- Я не хочу другую, - угрюмо ответил он, - я завт 111c ра к тебе сватов пришлю!..
- Что ты, что ты! - испугалась девушка. - Мне еще рано замуж, не желаю.
- За меня не желаешь, а за Макарку, если спосватается, пойдешь. Пойдешь ведь?
Она помолчала и честно призналась:
- За Макара пойду. Только он не посватается.
- Посватается. Как он не посватается. Ты вон какая! - Яшка, вероятно, поискал
сравнения, но не нашел и, скрипнув зубами, исчез в темноте.
Еще было много вечеров и ночей, с луной и без луны, теплых и ненастных, но одинаково
замечательных и всегда коротких. И где бы они ни были, за ними всюду следовал Яшка.
Парень мучался, а на селе посмеивались над ним.
Потом настала разлука. Уехал Макар служить в Красную Армию, стал пограничником.
Затосковала Лида. Ребята подначивали Якова:
- Ну, Яшка, не теряйсь теперь. Учителишки нет, свернут ему япошки на границе голову...
Яков как умел ухаживал за Лидой. А умел он сидеть возле нее и не мешал ей думать.
Думала она о Макаре. Он чувствовал это, вздыхал. Похудела Лида, лицо ее немного
побледнело и оттого сделалось строгим и еще более привлекательным. Грусть,
поселившаяся в ее больших глазах, придавала им неизмеримую, заманчивую глубину.
Сделались они бархатными, мягкими.
Все чаще и чаще в доме Степаниды стали появляться сваты, но уходили они ни с чем.
Больная Степанида журила дочь:
- Чего ты, Лидка, выкобениваешъся? На что надеешься? Не нужна ты темная, неученая
Макару. Не придет он к тебе. Гляди, подыхаю ведь я, чего одна-то делать будешь? А мне
желательно взглянуть на зятя хоть одним глазком, узнать, с кем ты останешься на белом
свете. Ради тебя тянула вдовью лямку, как же сиротой бесприютной тебя оставить?..
Не выдержала Лида, сказала Якову:
- Нет моей мочи больше. Изъела меня мама, не дождаться, видно, мне Макара, не судьба,
значит. Шли хоть ты сватов...
Яков обрадовался, но, встретившись с се тоскливыми глазами, сел рядом с ней и долго
молчал.
- Не надо мне, Лида, из милости. Жди Макара. Но если за кого другого - зарублю!
- Яша, Яша, что ты! - Девушка заплакала, прильнула к нему. - Я знала, что ты такой...
Степанида умерла, и девушка осталась одна в большой избе над кругиком. Яков заколотил
окна в одной половине избы, и девушка перебралась в ту, где теперь жили Тася с
Сережкой. Часто допоздна просиживал у нее Яков. По деревне ползли сплетни. За Лидой
укрепилась дурная слава.
Но никакие слухи, никакие сплетни и наговоры не помешали встретиться Макару и Лиде.
Когда появился он в буденовке, в потертых кожаных галифе, Лида немного оробела.
"Больно уж важный Макар-то. На меня и не взглянет, пожалуй".
Но Макар в первый же вечер пришел к ней да так и остался. На другой день его на улице
остановил Яков и сказал:
- Будут тебе всякую нечисть плести насчет Лидии и меня - не верь. Неправда это.
- А я знаю, что неправда, - беспечно ответил Макар.
- Знаешь?.. - глухо переспросил Яков и, опустив свои могучие плечи, побрел прочь.
- Яков, постой! - кинулся за ним Макар. Яков остановился. Широкое, с крупными
чертами лицо его осунулось, постарело.
- Я люблю ее, - чуть слышно выдавил Яков, - давно... - Хотел еще что-то сказать, но
мотнул головой и, круто повернувшись, ушел.
В Корзиновке почти одновременно были две свадьбы. Первая из них шумная, с лентами, с
бубенцами на дугах, с венчанием, с дружками и сватами, с приданным и большой
гулянкой. Здесь Евдокию Масленникову выдавали за Якова, беспрекословно
подчинившегося воле родителей. А им прежде всего хотелось породниться с богатыми.
Масленниковы как-то сумели выкрутиться во время раскулачивания, жили единолично.
Вторая свадьба была тихой, малолюдной, Ни у жениха, ни у невесты уже к той поре не
было родителей. На свадьбу к Лидии и Макару пришли две бедные вдовы, девка Августа,
которую Макар недавно пристроил в лавку уборщицей, ее непосредственный начальник с
ярким чубом - Миша Сыроежкин да пастух Осмолов, который привел в подарок
мягкогубого телка, заработанного на летней пастьбе скота.
Нешумная это была свадьба, но какая-то уютная. Посокрушались было две вдовы насчет
того, что молодые не обвенчались, но подвыпили, примирились с этим, и пастух изрек;
- Все по-новому, пусть будет и свадьба по-новому.
А когда он опьянел, все лез целоваться к Макару и, роняя на стол слезу, говорил:
- Как же это вы меня, пастуха, на с 5b4 вадьбу, а? Последнего человека! Эх, Макар,
люблю я вас... Лида, милушка... Дай тебе Бог ну всего, что ни на есть... Эх вы, детки!
Поздней ночью у ворот зазвенел колоколец, остановилась тройка. Бледный, не в меру
пьяный в избу вошел Яков. За ним несколько парней. Пощупав тоскливыми глазами изпод
насупленных бровей выжидательно застывшую компанию, Яков ухарски выкрикнул:
- Поздравить приехал! Вот! - Он выхватил у стоявшего сзади парня клубок красной
шелковой ленты, и она змеей побежала к ногам Лиды. - Принимай от меня!
Макар встал из-за стола, смотал ленту на пальцы.
- За поздравление спасибо, Яков! Лида, - обернулся он к жене.
- Спасибо, Яша, - тихо сказала она и неуверенно кивнула на стол. - Может, за наше...
счастье...
- За ваше? Что ж, ребята, выпьем! - повернулся он к своим друзьям.
Там кто-то услужливо стукнул по дну бутылки. Пробка шлепнулась в белую печку.
- Пожалста!
- Нет, нет, нет, - запротестовал Макар, - угощаем мы! Милости просим к столу.
Ничего не оставалось делать. Яков выпил рюмку, и вся удаль с него слетела. Он медленно
поднялся, ухватился рукой за край стола так, что обозначились косточки на суставах.
- Желаю, значит, желаю... - И вдруг, закрыв лицо рукой, выбежал из избы...
...Лидия Николаевна смолкла. Взяла крошку хлеба, размяла ее, скатала в шарик, снова
размяла. Потом поднялась, подошла к часам-ходикам, пристально, долго смотрела на них.
Подтянула гирьку 5b4 , качнула сникший было маятник и вернулась к столу. В бутылке
еще оставалось вино.
Лидия Николаевна налила рюмки, приподняла за подбородок притихшую Тасю.
- Э-эй, чего пригорюнилась? Давай, раз уж взялись пить, и спать.
- Как у вас все было интересно, - вздохнула Тася, - а вот у меня: раз - и ничего не
стало. Ни молодости, ни любви, ни доброй надежды. Живу - небо копчу. Только и
смысла да радости, что Сережка. - Тася смолкла, постукала себя согнутым пальцем по
зубам и грустно вымолвила: - Ну а что же потом? Вам не тяжело, тетя Лида,
рассказывать? Если тяжело, то лучше не надо.
Лидия Николаевна помолчала и, глянув без улыбки на Тасю, снова заговорила:
- Любовь, знать-то, всегда вспоминать сердцу любо. Но бывает такой момент, когда и
тяжелого хочется кому-то отделить. - Лидия Николаевна взяла в руки косу, принялась
расплетать. - Потом, Тасюшка, все шло по порядку, как у добрых людей. Жили,
работали, ребятами обзавелись. Макар учительствовал и меня грамоте научил. Я до
войны-то много читала. Тебе интересно знать, конечно, что Яков? Яков после свадьбы
дом срубил. Он ведь, Тасюшка, на все руки, и швец, и жнец, и на дуде игрец! Только у них
с самого начала жизнь не склеилась с Евдокией. Другой, может, давно плюнул бы на все,
а он не из таких. Да и то сказать, ребят двое появилось, не шуточное дело. Лечил жену
Яков-то, помогал, как-никак свой человек, и не виновата она в том, что на нее хвороба
навалилась. Од 5b4 нако Евдокия назло делала всякие штуки: то лекарства выльет в
поганое ведро, то орет, что со свету ее сживают. Ребята подросли, стали чураться своей
матери, у нас днями околачивались. Яков тоже придет, бывало, вон туда у печки сядет,
час сидит, два сидит, с Макаром иногда словом перебросится, а то и так уйдет. Евдокия
все окна у нас как-то выхлестала. Нервный она человек, нездоровый. Так вот до войны и
прожили. На войну Макара и Якова провожали разом. Яков перед отъездом все
переминался, покашливал. Вижу, что сказать мне что-то хочет, а не осмелится. Я
догадалась и говорю: "Воюй, Яков, и о детях не беспокойся, сколько сил хватит, столько и
буду помогать".
Вредничала Евдокия-то, запрещала своим ребятам ходить к нам, лупила их чем попадя. Да
ничего, сладила я. Времена трудные были, не до куражу ей стало. Правда, сама она ко мне
не ходила и на улице при встрече отворачивалась. "Издохну, говорит, а Макарихе не
поклонюсь и куска от нее не приму!" А ребят я, как могла, тянула.
Замордованные они у нее, хлипкие были. Я им, как умела, характер делала. Так вот и
дотянулись мы до сорок пятого. А потом в госпиталь меня вызвали. Макару позвоночник
изувечило. Лечила я его. Уж чего только ни пробовала. Поправляться он, ходить начал.
Видишь, даже Костя с Васюхой на свет появились. Да он ведь беспокойный был. Ему бы
дома посидеть с полгода, в корсете походить положенное время. Не послушал. "Дело, -
говорит, - не в этой кожаной 5b4 спецовке, а в силе человека".
Летом сорок пятого вернулся с войны Яков, не узнал ребятишек, а потом пришел к нам,
кланяется, благодарит. Я растерялась. "Чего ты, говорю, выдумываешь!" А у него по щеке
слезища, как бусина, одну у него видела за всю жизнь...
Лидия Николаевна снова смолкла, опустила руки, и расплетенная коса у нее на груди
переливалась искорками седины. Лицо ее будто паутиной подернулось, а глаза
прикрылись густыми, Все еще бархатными ресницами. И снова она дошла до такого места
и своей жизни, о котором ей было не под силу рассказывать.
Начала Лидия Николаевна хлопотать, чтобы Макара в Москву, в клинику поместили, а он
ей сказал: "Не надо, Лида, не стоит. Есть еще во мне сила и дух, что помогает человеку
смерть превозмог
...Закладка в соц.сетях
