Жанр: Электронное издание
Step-t15
... - Тем не менее я хочу посмотреть все материалы, - сказал Никита.
- Да ради бога, смотри, я не даю, что ли? - Свидерко досадливо поморщился. - Катя.., а
знаете что? Хотите чая с вареньем? Вишневым? Сейчас заварю. А потом я вас отвезу.
- Мерси, я сама, без вас доберусь, тут на троллейбусе три остановки всего. - Катя
поднялась и взяла со стула свою шубу. - Не надо, чтобы кто-то меня видел...
- С нами? - Колосов вышел вслед за ней. Свидерко остался в кабинете. - Не беспокойся,
никто из твоих соседей тебя с нами не увидит. - Уже на улице он спросил:
- А чего ты с Колькой так?
- Он меня раздражает. - Катя натягивала перчатки. - Ты меня, Никита, прости, но вы
меня оба ужасно раздражаете.
- Жалеешь, что связалась?
- Я не жалею. Это работа. Моя и твоя. Просто этот дом.., он... Он какой-то не такой,
Никита. Он чудной.
- То есть? - Колосов удивленно посмотрел на Катю.
- Ну, я не знаю, как тебе объяснить. Может, это мое впечатление о нем такое чудное. -
Катя помолчала секунду. - Я вчера в этой квартире ночевала. А сегодня прямо заставляю
себя туда возвращаться, снова ночевать. И еще... Я ни разу раньше в этом доме не была. Но
у меня ощущение: дом мне знаком. Мы тогда с Сережей приехали, я только увидела дом с
Ленинградки и подумала: ох, вот он какой, ЭТОТ ДОМ. И это не было связано с нашим
делом. О Бортникове я в ту минуту совершенно позабыла.
- А о чем же ты тогда думала? Катя не ответила.
- Ты просто волнуешься, - сказал Колосов. - Это нервы, - он кашлянул. - Муж-то как?
- Что муж?
- Ну, как отреагировал на то, что ты переехала?
- Он мне не звонит. Куда звонить? У меня даже телефона, кроме мобильника, нет.
- Это нервы, Катя, - повторил Колосов. - Я знаю. Так бывает. Со мной тоже так было,
когда... Ну, когда я впервые принял участие в таком вот.., народном театре.
Катя молча шагала, о чем-то думала.
- Значит, оба они знали этот дом прежде, еще до ремонта? - сказала она вдруг. -
Алмазов и Тихих? А этот Тихих... Я вот запись слушала. Как он странно обмолвился,
заметил? Говорил про однокурсника, а назвал его сначала "она".
- Я о нем думал. Тихих - богатый человек. Предприниматель. Не похоже, чтобы он
позарился на деньги, украденные Бортниковым у "Трансконтинента". Ну, хорошо,
предположим, именно он был сообщником Бортникова. Тогда сразу возникает много
неувязок. И самая главная: деньги с самого начала предназначались сообщниками к
дележу. Это около восьми-десяти пяти тысяч каждому. Для Тихих это не сумма. Он вон
один почти полдома скупил. Честно говоря, для него и сто семьдесят пять тысяч - не
сумма, чтобы так всем рисковать, ввязываясь в мокрое дело.
- Я не об этом вообще-то говорила, - тихо заметила Катя. - Я все к тому клоню, с чего и
начала - слишком мало информации. Мы фактически ничего не знаем о всех этих людях и
о...
- О самом Бортникове?
- О самом доме, - ответила Катя.
Подошел троллейбус, она села, двери закрылись. Было восемь часов вечера. Народ
возвращался с работы. Улицы пустели, оживали дома.
Без четверти восемь Олег Алмазов на своей машине подъехал к кинотеатру "Варшава"
на "Войковскую". Несмотря на холодный и промозглый зимний вечер, у входа в кинотеатр
собралась целая толпа. Алмазов уже и вспомнить не мог, когда он вот так после работы
отправлялся в кино. И когда на сеанс нельзя было купить билетов. Но на этот раз все так и
было: все билеты раскупили не только на восьмичасовой сеанс, но и на поздний - ночной
"нон-стоп". В "Варшаве" всю неделю шел "Властелин колец", и, приглядевшись, Алмазов
понял, что кассы кинотеатра штурмуют в основном подростки.
- У вас билета не будет? - спросила Алмазова откуда-то вынырнувшая девчушка в
меховой короткой курточке, с тесемочкой на лбу и закинутой за спину гитарой в черном
чехле.
- Не будет, - ответил Алмазов.
- А вы кого-то ждете? - А что?
- Может, у вашего друга будет билет?
- Это вряд ли, девушка.
Алмазов застегнул куртку. Холодно. Однако надо ждать. Он и правда смутно уже
помнил времена, когда вот так срывался в кино. Наверное, еще в школе с ребятами бегали
в "Юность". Порой по два, по три раза на одну и ту же картину. Фильмы тогда, что ли,
были круче? Или они сами еще не были избалованы? И видео ни у кого не было. Кажется,
в восьмом классе Генке Сонину - у него родители по контракту на Шпицбергене работали
- купили в "Березке" видюшник. Генка Сонин страшно воображал, а они всем классом
однажды заявились к нему смотреть это видео. Техника эта казалась просто на грани
фантастики, а кассета у Генки имелась всего одна, привозная.
Сколько времени утекло с тех пор, сколько кассет он, Алмазов, купил и пересмотрел, а
ту, самую первую и единственную, помнил до сих пор: документальный фильм на
голландском языке про Высоцкого и Марину Влади.
Он глянул на часы - без десяти. Скоро кино начнется. А она опаздывает. Он ее ждет, а
она опаздывает. Она похожа на Марину Влади. Он заметил это. Не сразу, но потом,
присмотревшись, понял: она точно на нее похожа. Копия.
На "Властелина" этого купила билеты она. Несколько дней они не встречались. А
сегодня днем она сама ему позвонила на мобильник. Она гордая, почти никогда сама ему
не звонила. Это он звонил - из дома, с работы, с мобильника, из телефонных будок. Но
сегодня позвонила она. Не стала допытываться, где он пропадал, что делал. Просто
сказала: я взяла билеты в кино, пойдем? Он ответил: конечно. Она сказала: тогда в
восемь. Назвала фильм и спросила, читал ли он книгу Толкина? Толкина Алмазов не
читал и желания такого никогда не имел. Ответил, что слыхал по телевизору о наших
"толканутых" и про фильм тоже читал в "Комсомолке" - ничего, даже забавно.
"Это сказка, - сказала она. - Моя любимая. Тебе не кажется, что я еще не слишком
старая для сказок?" С ней порой было трудно разговаривать. Алмазов вообще считал: она
слишком много читала. Если бы она была не такая, а попроще, ему было бы с ней гораздо
легче. Но.., тогда бы она была похожа на остальных, и он бы не чувствовал к ней того, что
чувствовал. Она была первой в его жизни женщиной (а женщин у него было достаточно).
Но она была первой, которую ему хотелось удивить и завоевать, совершить на ее глазах
что-нибудь героическое. Например, выхватить зазевавшуюся старушку из-под колес
мчащегося самосвала, или сигануть с моста в Москву-реку за утопающим, или спасти
ребенка от неведомой грозной опасности, слыша за стеной его отчаянный плач.
Когда они встречались, она шептала ему на ухо: "Ты занимаешься любовью как герой"
- и гладила его по голове, словно благодарила. А он.., если кому сказать - его бы на смех
подняли, но это было правдой - он в эти мгновения жгуче жалел, что это просто его
квартира, его диван, смятые простыни, а не поле боя. И что он просто любит ее, ласкает и
берет, а не выносит из-под огня, спасая от полчищ жестоких врагов.
- Олежка, заждался меня?
Он обернулся. Она запыхалась. Видно, бежала от остановки до кинотеатра. Капюшон
ее дубленки был откинут. Он видел снежинки на ее волосах. И ее глаза - сияющие,
радостные.
- Привет, - сказал он. У него вдруг отчего-то перехватило горло.
- Ты что это осип? Простудился? - значит, она не поняла, что с ним. Как он рад ее
видеть. - Ты почему без шарфа? Застегнись.
- Фильм начался, - произнес Алмазов. - Ты почему опаздываешь?
- Троллейбус в пробку попал, там авария в туннеле у "Сокола", - она поглядела на него.
- Я решил - ты совсем не придешь.
- Вот билеты, - она подняла раскрытую сумку. - Идем скорей, а то не пустят.
- Пустят, - сказал он, кладя ей на плечи руки. - Со мной пустят куда угодно, -
наклонился и, преодолевая ее слабый протест (она всегда на улице его отталкивала, но он
знал, что она хочет, просто так воспитана - по-дурацки или, наоборот, по-нормальному,
по-женски), поцеловал.
- Пойдем, - шепнула она.
- Так тянет в кино? - спросил Алмазов. - Сказку смотреть?
Она не ответила.
- Поедем домой, ко мне, - он не отпускал ее.
- Нет, не сегодня, - ответила она. И он понял: его наказывают за то, что он не видел ее
все эти дни.
- Так тянет в кино? - повторил он. И так как она снова не ответила, сказал:
- Ну, давай билеты.
Она протянула билеты. Он посмотрел на цену: ого, кусается, сто пятьдесят каждый.
При ее-то зарплате. У опустевших касс "Варшавы" маячила все та же девчушка в меховой
курточке. Рядом с ней был какой-то пацан. Гитара теперь перекочевала к нему.
- Эй, билеты нужны? - окликнул их Алмазов.
- Сколько? - спросил парень.
- Двести пятьдесят каждый, два - пятьсот.
- Олег!
Он услышал ее восклицание - растерянное и смешное. Ну просто смешное и
растерянное!
- Берете? - Алмазов поднял руку с билетами высоко, чтобы она не дотянулась. Но она
не тянулась за ними.
- Олег, прекрати.
- У меня всего триста, - печально изрек парень. - Машка, у тебя деньги есть?
Девушка Маша вывернула карманы меховой курточки, выпал рубль. - На, бери за
триста, - Алмазов сунул парню билеты.
Она, не оглядываясь, быстро шла к остановке. Алмазов догнал ее. Ее сумочка болталась
на ремне и все еще была открыта. Она забыла застегнуть "молнию". Однажды у нее так
кошелек в метро свистнули - сама призналась. Алмазов нагнулся, положил деньги в
сумку. Она вырвала сумку, ускорила шаг.
- Стой! - скомандовал он голосом Сухова.
Она остановилась, не оборачиваясь. Он подошел к ней сзади. Близко, вплотную.
- Ты совершенно невозможный.., ты дерзкий, наглый, - она отворачивалась, - ты...
- Спекуль несчастный, - подсказал он, касаясь губами ее волос.
- Наглый, - повторила она.
- Ужасно. Загнал такие билеты.
- Сумасшедший... Он обнял ее за плечи, зарылся лицом в волосы.
- Ненормальный.., пусти... Он повернул ее к себе. Ее лицо...
Раньше он считал: на улице на морозе под фонарем с девчонками целуются только
зеленые пацаны, молокососы, кому пойти больше некуда. У нормальных взрослых
мужиков для этих дел есть машины и квартиры. Иначе это просто не мужики. Его машина
была тут рядом, на стоянке у кинотеатра. Но он все забыл.
Ровно в восемь Оля Тихих включила в своей комнате телевизор. По каналу
"Дискавери" начинался выпуск "Путешествий на край земли". Оля уселась с ногами на
диван, сняла надоевшую за день заколку, помотала головой, распуская волосы, подтянула
поближе диванную подушку, нащупала пакетик фруктовых леденцов... Прибавила звук. На
экране возник ведущий, очень похожий на молодого Крокодила Данди. "Путешествия" в
этом выпуске были классные: Непал, предгорья Гималаев. Но сразу же пошел блок
рекламы. Оля убавила звук, прислушалась.
В спальне за закрытой дверью ругались родители. В последние месяцы, как только
переехали в этот дом, они что-то слишком часто ругались. Сначала Оля сильно
переживала из-за этого, а потом привыкла. Ей все надоело. Только вот после таких ссор
атмосфера в доме была неважной. Родители не разговаривали друг с другом. Отец
возвращался поздно, хмурый, а мама заметно нервничала и часто срывалась на Олю по
сущим пустякам: почему на новом свитере - пятно, почему репетитор французского снова
звонил и жаловался, почему Оля написала контрольную по алгебре на три балла?
Однако сегодня вечером отец приехал не так уж и поздно. Какой-то расстроенный,
встревоженный. Разделся в холле, прошел в гостиную, сел в кресло и закурил. Оля Тихих
не видела отца курящим. Раньше он даже частенько с назиданием рассказывал брату
Лене, что "имел в его возрасте такую силу воли, что бросил курить сразу и навсегда". Но
сейчас отец сидел посреди гостиной, наследив на новом ковре мокрыми ботинками, и
курил.
- На, возьми пепельницу! - прикрикнула мама. - Ковер испортишь, Шурка потом
пылесосом не отчистит!
Шурка была помощницей по хозяйству, домработницей и приходила к Тихим два раза в
неделю убираться в квартире. Была она приезжей из Латвии, жила в Москве у троюродной
сестры без регистрации на птичьих правах и зарабатывала у Тихих полдоллара в час. Оля
знала все это от нее самой. Шура порой забирала ее из школы и провожала на дом к
репетитору французского. Обычно это делала мама на машине, но иногда она
задерживалась в магазинах, в салоне красоты, в фитнес-клубе. И тогда Олю всюду как
тень сопровождала Шура. Шуре было пятьдесят лет, и Оля так в душе и не решила, как ее
называть - "тетя" или "бабушка".
Увы, последние две недели Шура болела. И маме, по ее словам, "приходилось везти на
себе весь дом". Наверное, от этого она так нервничала и злилась.
- Я сказала - возьми пепельницу! Стас, ты что, не слышишь, что я говорю? - ее голос,
казалось, заставлял звенеть хрусталики на люстре.
- Женя, оставь меня в покое.
- Я-то оставлю! Я оставлю, а вот другие теперь не оставят! Я же говорила тебе, тысячу
раз повторяла...
Отец тяжело поднялся с кресла и пошел в спальню. Мама двинулась за ним. Хлопнула
дверь. И они начали ругаться. А Оля поплелась к себе в комнату и включила телевизор.
Канал "Дискавери" она обожала. Так все здорово: земля как на ладони и с птичьего
полета - дебри Амазонки, африканские саванны, аборигены Австралии, пирамиды майя,
разные редкие звери, тайны океана, знаменитые путешественники и натуралисты. По
географии и зоологии у нее всегда были высшие баллы, не то что по алгебре, которую она
терпеть не могла..
- Ты помешан на этом чертовом доме! Просто помешан!
Резкий, злой мамин голос из-за стены.
- Теперь мы оказались из-за тебя в идиотском положении. А я это знала, я словно
предвидела. Помнишь, я говорила тебе - если что случится и узнают, что ты владелец, на
тебя повалятся все шишки! Я тебе говорила: если ты так хочешь купить квартиры именно
в этом доме - пожалуйста, кто тебе мешает? Но зачем нам-то самим тут жить? Мы могли
купить две отличные квартиры - себе и Ленечке - в Строгино. Там дом новый, по
индивидуальному проекту. Но ты отказался. И теперь опять хочешь поставить на своем.
Хочешь, чтобы мы жили в той ужасной квартире, после того, что там...
- Женя, я тебя прошу! Я умоляю, наконец, замолчи! Оля прибавила звук. Голос отца
гневный, громкий.
Ладно, пусть орут. Надо просто отключиться, не обращать внимания. Ведь не
разведутся же они из-за какой-то несчастной ссоры.
- Не хватало еще, чтобы из-за этой квартиры нас теперь таскали по милициям!
Какой все же неприятный сейчас у мамы голос. Оля даже вздрогнула. А обычно она
такая "душечка", особенно с чужими: добрый день, какая чудная погода! А дома...
- Еще дойдет до того, что они заинтересуются твоей фирмой и начнут проверять банк!
- Да их не банк интересует! Они расследуют убийство!
Голос отца тоже неприятный. Злой, чужой. Еще, пожалуй, ударит маму. Оля снова
убавила звук в телевизоре.
- Совсем хорошо! Ну, совсем отлично! - мама выходила из себя. - Нас уже в убийство
впутывают по твоей милости! А все из-за того, что ты хотел делать по-своему. Все из-за
того, что ты просто помешался на этом доме. Думаешь, я не знаю, почему ты так
стремишься жить тут? Думаешь, я дура совсем, ничего не знаю?
- Женя, прекрати!
- Я все знаю, дорогой: что, воспоминания спать не дают? - голос мамы теперь был
язвительным. - Ностальгия сердца? Помнишь и любишь этот дом, потому что тут она
жила, эта твоя... А ты лучше вспомни, Стасик, как тебя пинком под зад выставил отсюда,
из этого дома, ее папа-начальничек! Выставил, выбросил, потому что кто ты тогда был?
Вспомни, кто - лимита приезжая, студент-недоучка, голый, нищий. Что же она, эта твоя
незабвенная любовь, тогда-то с тобой не осталась, а? Как же, нужен ты ей был тогда
такой. У нее получше, у этой твоей сучки крашеной, были!
- Я тебе сказал: замолчи сейчас же!
Оля съежилась. Так папа никогда раньше не кричал. Так ведь у него горло разорвется.
- Что, правду слушать не хочешь? - мама, казалось, была ничуть не напугана. - А мне,
мне, Стас, думаешь, легко все это видеть? Как приехали сюда - ты сам не свой. Все
думаешь, молчишь... Я знаю, о ком ты думаешь! Ее вспоминаешь, как вы тут с ней...
Молодые были, любили... А я... Может, ты с ней снова сошелся? Может, и меня бросишь с
детьми? Я - что, я, конечно, пройденный этап, прочитанная книга, мне сорок. Со мной
можно уже завязывать, да? Выжал меня, как лимон, высосал, а теперь давай, бросай.
Давай! Думаешь, удерживать стану, цепляться? - Мама то ли смеялась, то ли рыдала за
стеной. - Только вот что я тебе скажу, дорогой, - просчитаешься! Она, эта сучка-то твоя,
даже старше меня... И если вы встречаетесь...
- Да не встречаемся мы! Я ее уже сколько лет не видел, я даже не знаю, куда она
отсюда переехала...
- А ты ведь надеялся, - мама всхлипывала. - Справки наводил, да? Когда квартиры
покупал, все надеялся, что... Эх ты! Меня сюда с детьми притащил, чтобы я мучилась, а ты
гордость свою раненую тешил - вот, мол, когда-то меня отсюда выгнали, женишка, в
прописке отказали, а теперь я тут - хозяин. Домовладелец хренов...
- Женя, ради бога, давай это закончим, а то я... Я сейчас из дома уйду!
Оля Тихих достала из пакетика леденец. Попался "киви". А на экране телевизора
самолет летел над склонами Гималаев. Снег и синева неба. Как красиво...
А у папы, оказывается, в этом доме раньше жила любовница. Оля что-то уже слышала -
родители ссорились и раньше. И мама отца упрекала.
А папа, видно, сильно переживает. Наверное, ему тяжело. Но с ней, Олей, он никогда
про это не заговорит. Наверное, думает, это непедагогично. И зря. Она не мама. Она все
понимает. Она бы в свою очередь рассказала ему об одном мальчике по имени Игорь. Да,
она бы рассказала ему об этом Игоре Зотове с седьмого этажа. Он такой... Он не мальчик,
он взрослый. И пахнет от него сигаретным дымом. И на нее, Олю, он раньше совсем не
обращал внимания. Не видел в упор. Ему уже восемнадцать, и он болеет за "Спартак".
Оля вспомнила: они с домработницей Шурой возвращались с урока французского.
Было шесть часов, но уже темно. И вечер выдался не по-зимнему сырой и теплый,
оттепель была перед Новым годом. На скамейках у "ракушек" во дворе сидели мальчишки.
И там вспыхнула какая-то ссора. Вроде бы даже стали драться. Такой крик подняли. Шура
скорее повела Олю в подъезд - как она сказала, от греха подальше. А потом за ними туда
вошел Игорь Зотов. У него был такой красный спартаковский шарф на шее, он с ним не
расстается. А на лице кровь.
У него была разбита губа. Шура возилась у почтового ящика, а Оля стояла у лифта. Она
тогда просто не знала, что ей делать. А он вдруг грубо спросил:
- Ну, чего смотришь?
У него кровоточила губа. Оля достала из школьного рюкзака пачку бумажных носовых
платков и протянула их ему.
Потом они долго не виделись. И вот вчера он сам к ней подошел. Она стояла перед
дверью подъезда. И никак не решалась набрать код и войти. После этого убийства и
мертвеца в подъезде она каждый раз собиралась с духом, чтобы открыть дверь. - Ключи,
что ли, забыла? - спросил ее Игорь. Оля ответила: нет, просто ей страшно заходить в
подъезд одной после того, как там нашли этого мертвого мужика. Она так и сказала -
правду. От родителей она свой страх скрывала. Из гордости. А Игорю призналась. Он
набрал код, открыл дверь.
- А меня-то ты не боишься? - спросил он.
- Нет, - ответила Оля. - Тебя я не боюсь.
- Хорошая у твоей матери тачка, новенькая совсем, - усмехнулся он. - Где ставите-то,
на стоянку? А у отца вообще крутая. Служебная?
Он задавал какие-то непонятные вопросы. Они вошли в лифт.
- Рыжая, тебя как зовут? - спросил он.
- Ольга, - ответила Оля Тихих. - А у тебя шрам остался.
- Какой шрам? - он не понял. - Где?
- Вот здесь, - она коснулась его лица.
Лифт остановился на четвертом этаже. Она вышла. Потом, уже ночью, лежа в постели,
Оля Тихих сто, нет, тысячу раз переживала это мгновение в лифте. Как она осмелилась
дотронуться до него... Какая у него кожа... Какой у него был голос... Как он смотрел... Ей
уже представлялось - он влюбился в нее. Он влюбился и стал ее парнем, ее защитником и
другом. Точно таким, каким бывает с женщинами обожаемый Дольф Лундгрен, -
грубоватым, нежным, отчаянным и трогательным. А может, он был влюблен в нее и
раньше, только она этого не знала? Может, в той драке он вступился за нее? Хоть это и не
было правдой, даже слабым подобием правды, но так сладко, так тревожно было мечтать
об этом. Нет, все-таки здорово, что они переехали в этот дом! Пусть у отца тут раньше
жила любовница какая-то, и родители ругаются, все равно это здорово - потому что здесь
на седьмом этаже живет он. Ее Игорь. "Путешествия" давно закончились. Голоса
родителей за стеной тоже смолкли. Мама плакала. Оля подумала: все-таки как-то
ненатурально она плачет, словно напоказ.
Плач за стеной... Оля вспомнила: она уже слышала его раньше. Иногда, вечерами, когда
она была в своей комнате, до нее долетали эти жалобные звуки - откуда-то из недр дома.
Возможно, из соседней квартиры. Только тогда плакал ребенок. Плакат, истерически
вскрикивал и снова заливался плачем. А потом умолкал. Это бывало всегда вечерами -
осенью, зимой. Совсем недавно - неделю назад.
Дверь комнаты отворилась: на пороге стоял отец.
- Ты не спишь, Оля? - тихо спросил он.
- Рано еще, пап.
- Как в школе дела?
- Как обычно.
Станислав Леонидович прошел в комнату и сел рядом с дочерью.
- У тебя французский в субботу? - спросил он. - Нет, только в среду, - Оля искоса
посмотрела на отца. Какой же он.., старый.
- А чем займешься в выходные?
Оля пожала плечами. Отец редко интересовался ею, а по субботам часто уезжал в банк
на какие-то совещания. Но иногда все же проявлял интерес, и это означало только одно:
предложит на выходные отдохнуть "семейно". А это означало поездку в какой-нибудь
новый, недавно открывшийся ресторан. Мама просто обожала такие семейные обеды. Она
была без ума от японской кухни.
- Хочешь, в субботу съездим в то венское кафе-кондитерскую? - спросил папа. - Тебе
там понравилось.
- Я со сладким завязала, пап, - ответила Оля. - Совсем. И так в брюки не влезаю.
Станислав Леонидович смотрел на дочь. Она все, конечно, слышала. И поняла,
наверное. Что ж... Он смотрел на дочь, а вспоминал свой сегодняшний допрос в милиции.
Там он знал, что говорить, как отвечать, как защищаться. А здесь, дома...
- Не грусти, пап, - сказала Оля. - Не вешай носа. Тебе это совсем не идет.
Коля Васин вернулся с работы в начале девятого и еще на лестничной площадке
ощутил дразняще-аппетитный аромат жареного мяса. Коля подумал: жена Даша дома, с
нетерпением ждет его и готовит ужин. Васины были женаты ровно один месяц и
девятнадцать дней. У Коли уже полностью сформировался эталон их счастливой
семейной жизни.
Он тихо открыл дверь своим ключом. Но, войдя в квартиру, мясного аромата не
почувствовал. В коридоре было темно и пыльно. Дверь в единственную комнату их
однокомнатной квартиры плотно закрыта. Оттуда лилась тихая приятная музыка и плыл
совершенно иной сладковатый аромат тлеющих сандаловых палочек.
Антрекотами же, увы, пахло на лестнице. Это, видно, соседи с нижнего или верхнего
этажа всей своей дружной сплоченной семьей садились ужинать. А на родной кухне -
Коля огляделся, как и в коридоре - мрак. Возле туалета жалобно мяукал Светик -
сиамский кот, питомец жены Даши. Ему по оплошности позабыли открыть дверь в туалет,
где стоял его любимый лоточек.
Коля не откликнулся на призывы кота. Дрожащими, отчего-то сразу ставшими
непослушными руками он рывком расстегнул "молнию" на куртке, размотал шарф. Где
жена? В комнате за дверью? И там музыка-блюз, восточный аромат... Неужели она там не
одна? С кем-то? С подругой? Но голосов не слышно, никакого женского трепа. И даже его
возвращение домой проигнорировано. С кем там его жена? Чем так занята? Сегодня
поутру они едва не проспали - Коля на работу в офис, а жена в институт на первую пару.
Она упоминала, что у них до трех лекции, а затем дополнительный семинар перед какойто
там консультацией. И она была так нежна с ним, так ласкова. А сейчас, вечером... Он
ведь, кажется, сказал ей, что сегодня задержится? Работы в фирме подвалило, заказов.
Или не говорил? Нет, конечно, сказал! Задержусь. И вот, пожалуйста.
Стараясь ступать на цыпочках, Коля подкрался к двери, взялся за ручку. Так и есть.
Дашка там не одна. Кто с ней?! Неужели этот амбал Крольчатников - звезда институтской
сборной по теннису? У них ведь с Дашкой что-то было еще на втором курсе. Он же не
слепой, он все видел!
А может, там с ней сейчас этот Анзор - у которого папа якобы владелец продуктового
магазина и новехонькая "Мазда"? Нет, за этого Анзора вроде бы вышла замуж Анфиса -
Дашина школьная подруга. Об этом с многозначительным видом, неодобрительно
поглядывая на Колю, как-то обмолвилась мать Даши. Любимая теща...
За плотно закрытой дверью сквозь музыку он услышал... Шорох. Вроде бы что-то
шуршало. Коля почувствовал, что лоб его покрывается испариной. Где они? Неужели на
диване?! Как поступить? Сорвать дверь с петель и убить их обоих прямо в постели? Но
чем? Коля беспомощно оглядел коридор. Не ложкой-рожком ведь для ботинок? А может,
оставить все как есть - не мешать, не лезть в чужое счастье, гордо удалиться? Подняться
на крышу этого чужого дома и...
Кот Светик, устав взывать у двери туалета, теперь потерянно терся о ноги Коли. И тут
Коля Васин почувствовал, что на глаза его наворачиваются слезы. Ну и пусть. Ладно. Все
ясно. Он не станет устраивать сцен ревности и скандалов. Он просто сейчас развернется и
уйдет отсюда. И направится не к лифту, нет, а пешком поднимется на чердак, на крышу. И
когда все случится, когда его бездыханное тело будет лежать там внизу, на обледенелом
тротуаре, эта предательница, эта лгунья Дашка поймет, какого мужа она потеря...
- Колечка? Колюнчик? Ты пришел? - раздался за дверью веселый Дашин голос. - А чего
ты там притих, чего не раздеваешься? Ты голодный? Там все на кухне, на плите. Я тебе
пельмешки сварила. Ты только посмотри, какие я себе сапоги сегодня купила - супер!
Дверь распахнулась, совсем павший духом Коля увидел жену Дашу. На ней был серый
хлопковый Колин свитер, который она сразу же после свадьбы приспособила под
домашнюю "тунику". А на ее худеньких стройных ножках, которые нр
...Закладка в соц.сетях
