Жанр: Электронное издание
Step-t15
...ь.
- Будьте добры, пройдите в кабинет, я вам открою, а то тут душно, толчея, - сказал он
быстро Надежде Иосифовне. - Подождите там, и вы тоже, Алла.
- Ну? - он понизил голос до шепота, плотно прикрывая за Гринцерами дверь. - Что
такое?
- Никита, я вспомнила... Я все вспомнила! - Катин голос дрожал.
- Что ты вспомнила?
- Я вспомнила, почему мне знаком... Почему мне всегда казалось, что я знаю этот дом
на Ленинградском проспекте. - Катя сильно волновалась. - Никита, как же я... Как же это
мы с тобой сразу не догадались? Это же дом, где был "МОСГАЗ"!
Глава 31
"МОСГАЗ"
- Оказывается, мрачные тайны витают не только под сводами средневековых замков
где-нибудь в Шотландии, но и в таких вот образцах "зодчества" эпохи развитого
социализма и хрущевской оттепели, - Сергей Мещерский, не отрываясь, смотрел на дом.
И было непонятно, грустит он или острит по привычке. Они с Катей стояли на
противоположной от дома стороне Ленинградского проспекта. Со дня убийства Зотовой
истекали уже третьи сутки. Вечерело. Шел снег. Катя плелась с очередного бесконечного
совещания совместного оперативно-поискового штаба, созданного Москвой и областью
для расследования "дела дома на Ленинградском проспекте". Хотя у этого уголовного
дела имелся официальный номер, называлось оно в просторечии теперь именно так.
Мещерский узнал некоторые подробности последних событий от Никиты и приехал
прямо из офиса турфирмы.
- Хотя почему это обязательно принято считать, что духи должны обитать
исключительно в каких-то старых замшелых развалинах? - сказал он. - Если они есть, эти
духи, если уж они берут на себя такой труд возвращаться к нам из небытия через тридцать
лет, то они и в остальном оригинальностью не блещут. А значит, как и все на этом свете
материальное и нематериальное, они должны инстинктивно тянуться к прогрессу. Ну,
хотя бы к таким банальным его проявлениям, как водопровод, канализация,
электричество, Интернет, газ... Знаешь, Катя, был у меня школьный дружок Кирюшка
Гусев. Он жил в доме на набережной Максима Горького. Так вот, еще в шестом классе
Кирюшка нам клялся, что у них в доме бродит призрак Пеньковского. Ну, того самого
супершпиона. Он, оказывается, жил в этом самом доме вплоть до своего ареста. Его после
суда расстреляли, а труп, говорят, сожгли. Кирюшка наслушался про него историй от
соседей и начал нас всем этим подначивать. А Маркуша Марьянов, ну ты же помнишь
Маркушу! Он вообще с предками на улице Серафимовича, два обитал. Жуть! Мы когда у
него тусовались, так ты не поверишь... Представь - ночь, Кремль на той стороне за рекой,
эта серая громада - дом на набережной, гранитные ступени к самой воде. Ей-богу,
померещится, как вот-вот подрулит к подъезду черный "воронок" и какого-нибудь
бывшего жильца-призрака - в гимнастерке с орденами, с парусиновым портфельчиком -
призраки-гэбисты выведут под белы руки из подъезда, запихнут в машину и... Куда едем,
товарищ дорогой? На Лубянку, товарищ. Был такой комбриг - и сплыл. - Мещерский
вздохнул. - А вообще, наверное, у каждого дома, у каждой многоэтажки в спальном
районе есть своя собственная история, свой миф. Необязательно, конечно, все они
кровавые, со смертоубийством, есть и простые. Да спроси любого пацана у себя во дворе,
и он с ходу тебе расскажет, что вот был тут у нас пару лет назад некий Мишка или Васька,
так тому палец в рот не клади и на дороге не попадайся. Говорит-то об обычном дворовом
шпаненке, но делает это так, что вся эта история - без пяти минут сага, героический эпос
о местном уличном Геракле и его подвигах. Память домов на такие вещи еще крепче
людской. Эти стены такое видели... Может быть, они что-то пытаются нам передать.
Помнишь, Катя, тебе тогда сразу показалось, будто в этом доме что-то такое...
- Сережа, я о "деле Мосгаза" читала, понимаешь? И подробности его, пусть и в общих
чертах, знала всегда, - ответила Катя тихо. - Но я совсем ничего не могла вспомнить, как
ни старалась.
- У него ведь, у этого "Мосгаза", было немало убийств по всей Москве? - спросил
Мещерский.
- Да, и все были по одному и тому же сценарию. Он ходил по домам в дневное время,
когда жильцы были на работе, а дома оставались в основном старики и дети.
Представлялся газовщиком из Мосгаза. Когда ему открывали дверь, он заходил и сразу же
бил жертву...
— Чем?
- Кухонным топориком для рубки мяса. Знаешь, Сереженька, - Катя как-то странно
посмотрела на Мещерского, - я ведь и про этот топорик тоже не раз читала. Он его всегда
с собой носил во внутреннем кармане пиджака, петлю себе такую делал, как
Раскольников. Я все это знала с самого начала, но вот вспомнить, сопоставить до самого
последнего момента не могла. Здесь, на Ленинградском проспекте, он совершил свое
самое ужасное убийство. Потом его поймали. Не в Москве, а в Казани. Взяли прямо на
перроне вокзала, когда он приехал, сбежав отсюда.
- А почему он сбежал из Москвы? Понял, что его ищут?
- Здесь, на Ленинградском проспекте, он выбрал этот дом специально. Дом был тогда
совсем новый, принадлежал солидному учреждению. Он, наверное, полагал, что в таком
доме квартиры богатые, будет что взять. Он же грабил. Дверь ему здесь открыл ребенок,
мальчик шести лет, он был один дома. Но он убил его не сразу, не в прихожей. Ударил
топориком, но вгорячах промахнулся - ранил в плечо. Мальчик побежал по коридору,
заперся в ванной. Он ломал дверь, рубил ее топориком, добираясь до него. Там все было в
крови, Сережа... Соседи слышали детские крики, плач, но ведь днем было дело - дома-то
одни старики были немощные, и телефона тогда еще в квартирах не было, так что никто
не помог. Он взломал дверь и зарубил мальчика в ванной. Нанес ему топором огромное
количество ран. А когда уходил из квартиры, взял какое-то барахло - носильные вещи,
детские вещи, спортивный костюм... Это было его последнее убийство, потом его взяли,
потому что удалось составить его фоторобот.
- Вы что - дело подняли из архива? - спросил Мещерский, закуривая.
- Дело многотомное. Подняли пока оперативный архив Петровки, альбомы из музея,
там кое-что есть полезное - подробности, списки свидетелей, фотографии с мест
происшествий.
- Где все это происходило? Там, в четвертом корпусе? - Мещерский с тревогой
заглянул Кате в глаза. - Та квартира была на каком этаже?
- На пятом.
- Неужели.., неужели та самая, пятнадцатая, где убили Бортникова?!
- Пятнадцатая трехкомнатная. А рядом с ней шестнадцатая. Теперь этой
двухкомнатной квартиры нет, Тихих в ходе ремонта даже ее дверь заложил. Но именно
там, в шестнадцатой квартире, "Мосгаз" и совершил то убийство. Эта квартира точно
такая же, как и та, в которой я живу сейчас. - Катя помолчала. - Такой же узкий темный
длинный коридор и дверь в ванную в конце его... Я фото взяла из архивного альбома так,
на всякий пожарный. Вот, взгляни на него, - Катя достала из сумочки маленькую
пожелтевшую фотографию.
- Ионесян Владимир Михайлович, уроженец Тбилиси, - прочитал Мещерский надпись,
сделанную выцветшими фиолетовыми чернилами на обороте. - Черт.., надо же... А
смахивает на провинциального артиста... Но в глазах что-то точно есть.., дьявольское.
"Мосгаз", так вот ты какой, оказывается. Ходячий ужас Москвы. А я ведь тоже о тебе
слыхал. Все мы о тебе что-то слышали когда-то... Сколько было мальчику лет, ты
говоришь, шесть?
- Да, - ответила Катя.
- А мне тоже, наверное, столько было, когда это случилось.
- И Олегу Алмазову тоже, - сказала Катя. - Его квартира как раз над той самой
шестнадцатой.
- Значит, у Ионесяна это убийство на Ленинградском проспекте было последним?
Тогда составили его фоторобот? Значит, его видели там? А кто видел? В деле есть
фамилии свидетелей?
- Там сотни человек были опрошены. Но фамилия того, с чьих слов был составлен
первый его портрет, там не значится, по крайней мере в тех материалах, которые мы с
Никитой успели просмотреть.
- А убитый мальчик? Как его звали?
- Витя Комаров. Знаешь, Сережа, это было самое первое, что я бросилась проверять
после номера квартиры - фамилию. - Катя вздохнула. - И ничего не совпало.
- Но какая-то связь все равно есть. Связь между той давней трагедией и этими
убийствами - две жертвы убиты топориком.
- Да, кухонным топориком, таким же, каким орудовал Ионесян, но... Зотову не
зарубили, ее задушили ее же платком. И чем больше я думаю об этом, чем больше
вспоминаю ту сцену в ЖЭКе... Кто-то был там, кто-то слышал, о чем говорила Зотова, и
кто-то пошел за ней. Но ведь до этого момента Зотова жила себе и жила, и никто на ее
жизнь не покушался. Значит... Значит, в ЖЭКе произошло нечто такое, после чего убийца
уже не мог оставить ее в живых. Он услышал что-то для себя крайне важное, смертельно
опасное... Может быть, он боялся разоблачения?
- Но ты ведь там тоже была, Катя!
- О чем Зотова говорила с Гринцер, я слышала только краем уха. Гринцер потом нам
сказала: Зотова рассказывала ей о "Мосгазе", об убитом мальчике Вите Комарове, о том,
что его мать после его гибели - кстати, и я это тоже слышала - якобы "умом тронулась".
Еще она сказала - и я это тоже слышала, - что она знала эту женщину, они же были
соседками. Ты понимаешь, Сережа, связь, пусть пока и зыбкая и не совсем очевидная,
действительно есть, и она заключается не в одном только орудии убийства - этом
топорике. Есть еще одно обстоятельство, которое меня тревожит...
- Ребенок? - спросил Мещерский. - Ты хочешь сказать, что во всех этих случаях был
как-то, пусть даже косвенно, замешан ребенок? - Да, причем ребенок, пострадавший от
взрослых. Ребенок плачущий, кричащий... Павлик Герасименко, которого насиловал
Бортников, Мальцев, избитый в драке Русланом Багдасаровым, и.., шестилетний Витя
Комаров, зверски убитый Ионесяном. Но и это еще не все.
- А что еще?
- Знаешь, Свидерко познакомил меня сегодня с дополнительными данными по
некоторым жильцам. По Зотову-старшему и по Алмазову. Зотов, оказывается, в недалеком
прошлом работал в Шереметьеве-один и был знаком с менеджером фирмы, в которой
работал и Бортников.
Мещерский пожал плечами: что ж, бывает, мир тесен.
- А что есть по Алмазову? - спросил он.
- Сведения о его матери Елизавете Станиславовне. Она скончалась незадолго до того,
как было совершено первое убийство, когда пострадал Багдасаров. Елизавета
Станиславовна Алмазова умерла шестнадцатого декабря в четвертой клинической
больнице на улице Потешной, куда была направлена ее лечащим врачом.
- Что ты хочешь этим сказать, я не понимаю.
- Это больница имени Ганушкина, Сережа. Психиатрическая.
Мещерский помолчал.
- Чем занят Никита? - спросил он наконец.
- Тем же, чем и я, чем и Свидерко, - в архивах копается. Третий том обвинительного
заключения по делу Ионесяна читает. А еще они со Свидерко через совет ветеранов
Петровки пытаются найти хоть кого-нибудь из старых сотрудников, кто работал здесь, в
отделении милиции на "Соколе", когда искали убийцу. В документах и архивах ведь не
все может быть отражено, не все подробности.
Катя забрала у Мещерского фотографию, которую он все еще держал в руке. Она
дотрагивалась до пожелтевшего кусочка картона осторожно и брезгливо, словно это было
что-то нечистое, скользкое. А со старой фотографии смотрел на нее и Мещерского, на
дома, на снег, на Ленинградский проспект симпатичный улыбчивый тридцатилетний
шатен - кудрявый, темноглазый, действительно чем-то неуловимо смахивавший на
клубного конферансье или на солиста курортного джаза, одетый по моде конца
шестидесятых - в кургузый твидовый пиджачок, белую нейлоновую сорочку и черный
галстук-удавку.
Мещерский снова взглянул на дом, на это старое фото убийцы, на притихшую Катю,
хотел что-то сказать, но промолчал.
Вечерело. Во двор дома следом друг за другом въехали две машины - серебристая
"десятка" и темно-синий "Фольксваген". Из "Фольксвагена" вышел Евгений Сажин,
вытащил из багажника сумки с продуктами. Подошел к "десятке". Евгения Тихих сидела,
устало облокотившись на руль.
- Добрый вечер, Женя, - поздоровался Сажин.
- Привет.
- Что-нибудь случилось, помочь?
- Нет, ничего не надо. - Евгения Тихих опустила стекло, порылась в сумке, стоявшей
рядом на сиденье, достала пачку сигарет. Но не закурила, мяла пачку в руках.
- Пойдемте, - Сажин кивнул на подъезд. Она посмотрела на него и отвернулась.
- Однажды вы сказали, что как-нибудь заглянете ко мне по-соседски. Сегодня вечером,
может быть? - Сажин наклонился к ней. - Поговорим. Может, я все-таки смогу вам чем-то
помочь?
- Знаете, откуда я еду, Женя? - спросила Евгения. - Из милиции. Поехала за дочерью в
школу. А там мне сказали, что она ушла с двух последних уроков. Сбежала... Сегодня ведь
этого выпускают...
- Вы что же, так и не предприняли ничего?
Евгения Тихих отрицательно покачала головой.
- Моя дочь сейчас там, - сказала она. - Я ее видела. Сразу поняла, где мне ее искать, раз
ее нет в школе. Но понимаете, Женя, она.., она говорила сейчас там со мной, как со
злейшим врагом. Сказала, что если мы с отцом будем... В общем, я здесь, а она там стоит,
мерзнет, ждет, когда отпустят этого щенка. Сказала мне, чтобы я оставила ее в покое.
Иначе она уйдет из дома. Она никогда прежде так себя не вела. Это словно не моя дочь, я
ее больше не узнаю.
- Сколько вашей девочке лет? - спросил Сажин.
- Тринадцать.
- Мне одиннадцать было, когда я впервые сбежал из дома. Ничего, меня быстро
поймали, вернули матери, как забытый в поезде чемодан. Не надо, Женя, не переживайте
так. Дети ведь не виноваты, что им приходится взрослеть. И вы в этом не виноваты. И
ваша дочь.
- Да я ее не виню, - ответила Евгения. - За что же ее-то винить?!
- Пойдемте домой.
- Я не могу, - она испуганно взглянула на дом. - Не хочу. Ноги туда не идут, Женя.
Отказываются.
- Ничего, это тоже пройдет. Все забудется.
- Это забудется? Такое?
- Все забывается, если специально не вспоминать.
Сажин открыл дверь "десятки".
- Идем ко мне, раз так не хочешь домой к мужу.
Она молча смотрела в тусклое лобовое стекло, видела свое отражение в нем, смутный
силуэт.
- Пойдем, ну же, - Сажин крепко взял ее за руку, сжал. - Я замерз.
Она неловко вылезла, закрыла машину. Сажин легко подхватил набитые сумки.
Звякнули винные бутылки.
Вечерело. Ровно в четыре часа кончился срок содержания под стражей Игоря Зотова,
задержанного на трое суток по 122-й статье.
Николай Свидерко стоял у окна в дежурной части, смотрел на сумерки, на снег, на
занесенные им милицейские машины, на зажигавшиеся вдалеке огни на путях кольцевой
железной дороги, на одинокую маленькую фигурку в красной куртке и клетчатых
брючках, жавшуюся к дверям отделения милиции. Оля Тихих вот уже час терпеливо
дежурила у этих самых дверей. Она не заходила внутрь и не уходила домой.
А в ИВС следователь оформлял Игоря Зотова "на выход с вещами": Николай Свидерко
абсолютно ничего не мог с этим поделать. Колосов оказался, как всегда, прав: родители
Оли после публичного скандала пошли на попятный, дочь их упорно молчала, а у самого
Зотова-младшего не нашлось при обыске ни кастета, ни какого-нибудь ножа, чтобы
можно было "тормознуть" его в камере хотя бы за ношение холодного оружия.
Бритоголовый крысенок был снова чист, и, он, Николай Свидерко, ничего не мог ему
предъявить, никаких обвинений, потому что закон требовал... Свидерко горько
усмехнулся: мать его за ногу, этот закон.
Из отделения вышел Игорь Зотов. Постоял, медля, вдыхая свежий морозный воздух
свободы, и, не оглядываясь, побрел прочь. Только снег сочно захрустел под коваными
ботинками. Продрогшая Оля Тихих устремилась за ним,. Ей приходилось торопиться,
потому что Зотов не замедлял шага и по-прежнему не оглядывался. Девочка в красной
куртке бежала вслед за ним, как бежит за хозяином верная собачонка, боящаяся и отстать,
и подать голос, чтобы не схлопотать пинка.
Николай Свидерко отвернулся: глаза бы его не глядели на весь этот мрак!
Сергей Мещерский проводил Катю до дома. Он предлагал проводить ее до самой двери
квартиры, но она отказалась. В подъезде ярко полыхали все лампочки. Их на всех этажах
ввернул, включил перепуганный ЖЭК. Катя вызвала лифт. Хлопнула железная дверь
подъезда. Шаги...
Катя увидела Олега Алмазова. Он держал букет белых роз.
- Добрый вечер, - поздоровался он.
- Здравствуйте, вам на шестой? - Катя медлила, прежде чем нажать кнопку.
- Мне на четвертый.
В лифте они молчали. Катя разглядывала букет, но отчего-то ей совсем не хотелось
говорить Алмазову, какой он красивый и шикарный. Прямо жениховский.
Из лифта вышли вместе. Алмазов направился к дверям квартиры Гринцер. Поднял
руку, коснулся звонка и...
Не позвонил.
Катя открыла дверь своей квартиры. Тут же за дверью пластырем приклеилась к
"глазку". Алмазов помедлил, переложил букет в другую руку, еще три секунды подождал,
помялся, потом впечатал с размаха кулак в звонок.
Дверь открыли. Алмазова впустили. Видимо, его ждали. И наверное, были ему рады.
Вечерело. Надежда Иосифовна сидела в своей комнате в кресле, обложенном
подушками. Днем у нее побывал врач, ей сделали электрокардиограмму. Алла сходила в
аптеку и принесла выписанные врачом лекарства: кардикет и энап. Надежда Иосифовна
сидела в кресле, равнодушно читала аннотации ко всем этим пилюлям. Алла возилась на
кухне. Надежда Иосифовна не узнавала дочь - Алла не любила и не умела готовить, но вот
уже три часа подряд она что-то стряпала. Пахло чем-то вкусным, домашним - запеканкой,
пирогами, жарким, сдобой, корицей, ванилью.
Слышался дробный стук. Словно дятел-забияка долбил по стволу дуба. Надежда
Иосифовна знала: это стучит топорик для рубки мяса по разделочной доске. Алла купила
в "генеральском" гастрономе на "Соколе" вырезку и теперь делала антрекоты.
В дверь позвонили. Алла бросилась в коридор. Со всех ног, спотыкаясь на высоких
каблуках (она надела свое лучшее платье и новые туфли на шпильке).
Надежда Иосифовна устало откинулась на подушки, закрыла глаза. Мужской голос в
прихожей. Молодой, мужественный и все же слишком молодой. Ну что же...
- Здравствуйте.
Надежда Иосифовна открыла глаза и увидела в дверях Алмазова с букетом. Но для нее,
до сих пор не знавшей его фамилии и имени, он был просто соседом, совсем молодым
человеком, почти мальчишкой...
- Здравствуйте!
- Не кричите так, милейший, я не сплю, не умерла и не глухая, - строго откликнулась
Надежда Иосифовна, шаря рядом с собой в поисках очков.
- Мама, вот познакомься, это Олег, - Алла высунулась из-за плеча Алмазова.
- Очень приятно, и чему мы обязаны таким визитом? - Надежда Иосифовна очков так и
не нашла (те, в которых она читала аннотацию, были "для близи", плюсовые).
- Он будет сегодня у нас ужинать, - сказала Алла.
- Вот, это вам, - Алмазов шагнул вперед и положил на колени Надежды Иосифовны
цветы. - Я вот что хочу вам сказать. Я люблю вашу дочь. Она будет моей женой.
- Зачем же вы тогда дарите эти роскошные розы мне, а не ей? - сухо спросила Надежда
Иосифовна.
- Кажется, у меня там что-то горит, - Алла всплеснула руками и скрылась на кухню.
Алмазов остался с Надеждой Иосифовной.
- Вы хорошо все обдумали, молодой человек? - тихо спросила она.
- Да. Тут и думать нечего!
- И больше вам нечего мне сказать?
- Почему? Есть. Вы тещей моей будете, - Алмазов улыбнулся. - Жить мы с Алей будем у
меня, над вами, так что и мешать вам не станем, и вам скучать не дадим.
- По крайней мере, я могу познакомиться, поговорить с вашими родными?
- А у меня никого нет. Один я. Мать в декабре умерла.
- Олег, иди сюда, помоги мне, пожалуйста! - крикнула с кухни Алла.
И у Надежды Иосифовны даже сердце заболело от того, какой у нее был тревожный,
испуганный и вместе с тем ужасно счастливый голос.
Алмазов отправился на кухню. И там воцарилась тишина. Конечно, они целовались!
Надежда Иосифовна знала это теперь наверняка, хотя и не видела сквозь стены. Затем
снова послышался стук - крепкий,
ритмичный, дробный. Стук кухонного топорика о разделочную доску. Алмазов снял
пиджак и взялся отбивать антрекоты сам. И это получалось у него сноровисто и ловко.
СТАРАЯ ГВАРДИЯ
Ветераны всегда были людьми ответственными и обстоятельными. Как только прошел
слух, что поднят архив дела "Мосгаза" и сыщики ждут консультаций от старых работников
МВД, помнящих хоть какие-то подробности событий более чем тридцатилетней давности,
телефоны в отделении милиции на "Соколе" не умолкали ни на минуту. Ветераны, точно
старая гвардия на параде, воспрянули, услышав зов боевой трубы, и выражали пламенную
готовность помочь.
За трое суток Никита Колосов побеседовал с несколькими десятками старых
сотрудников, и почти все они на вопрос: помните ли вы дело "Мосгаза", неизменно
отвечали: а как же, отлично помним!
- Я только после юридического института в милицию по распределению попал,
студентик был совсем еще неопытный, - вспоминал пенсионер, подполковник, в прошлом
следователь. - Дела-то мне по молодости все пустяковые сначала давали - хулиганку да
кухонные скандалы разбирать с рукоприкладством. А тут вдруг что-то невиданное - вся
милиция в ружье, выходные отменили, отпуска, круглосуточное дежурство ввели,
патрулирование улиц, обходы домов - "Мосгаза" ловили. Два убийства он уже тогда в
Москве совершил, только-только разворачиваться начал...
- А был-то он, этот "Мосгаз", приезжий из Тбилиси, - вспоминала говорливая старушка
- бывшая учетчица информационного центра с Петровки. - Потом уж о нем все узнали.
Вроде играл он в какой-то художественной самодеятельности. И где-то на конкурсе
познакомился с девчонкой молодой, танцовщицей, она из Татарии приехала.
Сожительствовать они стали, комнату в Марьиной Роще у одной пенсионерки снимали.
Она потом следователю рассказывала: придет он, "Мосгаз"-то, домой, в крови весь, все с
себя на пол сбросит, девку-то свою разденет и в постель с ней. И кувыркаются они там до
самого утра, стонут, а старуха-хозяйка за стенкой ни жива ни мертва. Очень она его
боялась, оттого и не заявляла.
- Поймали его не сразу, - вспоминал старый сотрудник МУРа. - Уже фоторобот его был
всюду разослан. Все предупреждены: милиция, дворники, слесаря, газовщики,
дружинники. Ну, совершенно случайно его один участковый и заприметил - он такси
ловил на улице, а участковый внимание обратил - парень вроде похож, по приметам
подходит. Задерживать он его не стал, а вдруг ошибка, проследил до Марьиной Рощи. Но
тот тоже что-то заподозрил. В ту же ночь вместе с сожительницей сел на поезд. Ехали
они в Альметьевск, у сожительницы там родственники жили. Но от нас туда уже пошла
ориентировка. Задержали его на станции Узловой, прямо с поезда сняли.
- Красивый он был, дьявол, - вспоминала бывшая сотрудница детской комнаты
милиции - ныне сухонькая, хрупкая старушка. - Всем сотрудникам нашего райотдела
фотографии его раздали для поиска. А мне тогда всего двадцать два года было. Гляжу я на
снимок - симпатяга-парень, чуть меня постарше. Губы у него были такие припухлые,
чувственные, нос с горбинкой. И завиток такой на лоб спускался. Знаете, как Петр
Лещенко пел: "Вьется, вьется чубчик кучерявый". Смотрю я на фото - нет, думаю, не
может быть, чтобы такой парень и такие дела творил. А потом снимки с места
происшествия пришли - из той квартиры, что в доме была, где магазин "Смена" на
Ленинградском проспекте. Матерь Божья, коридор, стены - все в крови. А в ванной...
Мальчика он там насмерть зарубил, а из квартиры даже ничего и не взял, мерзавец..
- Вот то, что фоторобот его был у каждого сотрудника нашего, у каждого дворника и
домоуправа, - это точно, - вспоминал бывший дежурный по райотделу - ныне
восьмидесятилетний, скрюченный подагрой старик. - А вот откуда приметы его взялись,
не знаю. Вроде слышал, что был какой-то свидетель, видевший его там, в доме, где он
мальчонку зверски зарубил. А вот как дело было, не знаю, врать не хочу.
- А кто может точно знать? - допытывался каждый раз Никита.
Ему тотчас же называли множество фамилий - с этим поговорите обязательно, и тем, и
с тем непременно. Но часть названных имен сразу же отпадала. Многих уже не было в
живых.
- А вы вот с Пашей Лукониным потолкуйте, - подумав, сказала Колосову старушка -
бывший инспектор детской комнаты милиции. - Он как раз тогда стажировался у нас в
отделе, а наставником у него, как сейчас помню, был Михаил Провыч Попов - вот был
участковый, от бога, умер он уж пять лет как. А Паша-то молодой тогда был, мой
ровесник, только из армии демобилизовался. Где-то у меня его телефон хранится, я-то
сама не звоню ему, не люблю звонить, так вы уж сами. А почему звонить не люблю? Так
он же муж мой бывший! Первый мой муж. Развелась я с ним - такой был юбочник, такой
гуляка, ни одной не пропускал. Терпела я, терпела, потом сказала: все, хватит.
Павел Николаевич Луконин - полковник милиции в отставке, отыскался в госпитале
МВД - лежал во второй терапии, в отделении для "почечников".
Никита Колосов договорился с ним о встрече по телефону через завотделением.
Разговаривали они, сидя на банкетке в стеклянной галерее, соединявшей два больничных
корпуса. Галерея походила на оранжерею от обилия комнатных растений. А за окнами
этого зеленого больничного сада шел снег.
Павел Николаевич был худенький, совершенно лысый, темноглазый, темнобровый
старичок - импозантный, бодрый и общительный. Пока они с Колосовым сидели в
галерее, он провожал глазами каждую молоденькую медсестру и вздыхал. После
вежливых вопросов о здоровье Никита перешел к делу.
- Да, коллега, помню я все, как такое забыть? - Луконин, сразу же став серьезным,
покачал головой. - Стажер я тогда был, а тут вдруг такое громкое дело. А я ведь тогда
одним из первых туда на место попал, в квартиру-то... Даже номер ее до сих пор помню -
шестнадцатая, на пятом этаже. Соседи-старики детские крики слышали, шум. А у нас
опорный был рядом, через улицу на Алабяна. Я один тогда дежурил. Время час дня,
обеденный перерыв. Наставник мой, старший участковый Попов, домой ушел обедать. А я
на телефоне остался. Ну, вот так и вышло, что
...Закладка в соц.сетях
