Жанр: Электронное издание
Step-t15
...я туда раньше опергруппы нашей прибыл.
Дверь в квартиру закрыта была. Он, Ионесян-то, видно, когда уходил, захлопнул ее. А на
двери - пятно кровавое, где он ладонью-то коснулся...
Ну, я дверь-то с ходу плечом выбил, думал, может, кто жив еще там, в квартире. До
смертного часа не забуду, что я там увидел. Мальчонка мертвый уже был, дверь в ванную
вся в щепки изрублена, взломана, вещи разбросаны...
Тут из отделения группа прибыла. И тоже без ЧП не обошлось. В лифте они все
застряли между третьим и четвертым этажом. Лифт там какой-то странный был. Старый,
наверное. Дом новый был, с иголочки, а лифты, как у нас обычно, наверное, бэу привезли.
Ну, я с пятого этажа начал спускаться - думаю, может, помогу нашим, дверь лифта
снаружи как-нибудь открою. Гляжу, на площадке у мусоропровода между четвертым и
пятым этажом что-то вроде... Труба у мусоропровода толстая, за ней ниша такая, в нише -
мальчишка, сразу-то и не увидишь его. Скорчился он там, трясется весь, белый,
испуганный. Маленький. Мячик футбольный к груди прижимает. И смотрит на меня - ну
как на привидение, ей-богу. Я-то в форме был... Говорить он даже сначала от испуга не
мог, зуб на зуб у него не попадал. Стал я его успокаивать, спрашиваю - ты видел когонибудь?
Он дрожит, головенкой кивает. Вот от него-то и узнали мы самое первое
описание Ионесяна-"Мосгаза". Мальчонку-то потом несколько раз допрашивали,
художник с ним работал из экспертного управления, фоторобот они составляли. Видел он
"Мосгаза". Спускался по лестнице в футбол во дворе играть, а "Мосгаз" этажи обходил,
квартиру выбирал. Он же как волк чуял нужную квартиру, где ему никто сопротивления
не окажет. Ну, паренек-то и услышал - кто-то ходит, видно, испугался чего-то, спрятался
за мусоропровод. А тот мимо него прошел, рядом, но не заметил, к счастью, не заметил.
- Вы его фамилию помните, имя? Он не на шестом этаже случайно проживал? -
спросил Колосов.
Луконин помассировал сердце.
- У вас, коллега, сигаретки не найдется? - спросил он. - Я-то вообще трубку всегда
курил, так жена забрала все - и табак, и спички, категорически не разрешает курить.
Большое спасибо, а то что-то тяжко стало... Ас мальчиком этим, со свидетелем, отдельная
история. Нет, он не на шестом этаже жил. На пятом. Из той самой квартиры он был, из
шестнадцатой, как оказалось.
- То есть как? - Колосов с тревожным изумлением взглянул на Луконина. - Вы не
ошибаетесь, Павел Николаевич? Там же Комаровы жили. И вроде коммуналок в этом
доме не было?
- А он не сосед был, он брат был родной убитому мальчику. Старший брат. С матерьюто
их истерика была. Ну, понятно, такое несчастье. Но повела она себя как-то... На моих
глазах прямо в отделении набросилась на старшего сына, начала бить его, кричала,
плакала. Что оказалось-то? Она ушла на работу, оставила их двоих дома, старшему строго
наказала за младшим смотреть, не уходить никуда. А весной ведь дело было, в каникулы.
Детвора во дворе, в футбол гоняет. Ну, старший-то и побежал в футбол играть, а младшего
шестилетку, оставил одного в квартире. А тот дверь чужому дяде открыл...
- Вы помните, как звали этих детей?
- Да, - печально ответил Луконин. - Я все помню. Словно кино кто-то старое передо
мной крутит. Младшего, которого убили, Витей звали. Витей Комаровым.
- А старшего? - Колосов рывком достал из кармана куртки телефон. - Как его звали?
Глава 33
ЧЕРНАЯ КОРОБКА
- Он сменил фамилию. Мы проверили. - Николай Свидерко оглядел всех
присутствующих в своем темном кабинете. Кроме Колосова и Кати, здесь были
сотрудники отдела убийств МУРа, паспортно-визовой службы и прокуратуры. - Когда он
получал паспорт, он взял фамилию матери. Комаров - была фамилия его отца. Отец их
бросил. Нам удалось разыскать их родственников. Они рассказали, что Комарова
скрывала уход отца из семьи, воспитывала детей сама.
- Как ее звали? - спросила Катя.
- Нина Георгиевна. Они получили квартиру сразу, как только дом был сдан в
эксплуатацию. Двухкомнатную, под номером шестнадцать, на семью - родителей и двух
детей. Затем Комаров после развода с женой уехал оттуда. После убийства младшего сына
Виктора Нина Комарова проживала вместе со своим старшим сыном в этом доме еще
около года. Она несколько месяцев лежала в больнице. Ее родственники рассказывали,
что у нее появились проблемы с психикой после пережитого шока. Родственники даже
были вынуждены на какое-то время взять ее сына к себе. Комарова после гибели ее
младшего ребенка страдала душевным расстройством. Она вымещала свое горе на
старшем сыне. Обвиняла его в том, что он оставил маленького брата одного дома и стал
причиной его гибели. Она его даже била. Паренек несколько раз убегал из дома. Это
подтвердил нам и полковник в отставке Павел Луконин, работавший в то время здесь в
опорном пункте младшим участковым. Все это происходило примерно в течение года
после убийства. Ионесяна, как известно, поймали, шло следствие, потом суд. Затем Нина
Комарова поменяла эту квартиру и уехала с сыном в Новые Черемушки, на другой конец
Москвы. Там ее старший сын закончил школу и получил паспорт. Мы подняли архив
паспортного стола, там есть записи о смене им фамилии. Он взял девичью фамилию
матери, превратившись из Комарова в...
- Сажина Евгения, - сказал Колосов. - Много лет прошло с тех пор. Все это время
Сажин вместе с матерью жил на Профсоюзной, в Черемушках. А с мая прошлого года, как
нам удалось установить, он через свою фирму начал вести переговоры о покупке
квартиры здесь, в доме на Ленинградском проспекте. Четвертый корпус как раз заселяли
после капремонта, Сажин, видимо, знал об этом и решил вернуться в дом своего детства.
- Зачем? - спросил кто-то из прокурорских. Колосов секунду помолчал.
- Как мы установили из показаний сотрудников фирмы-риелтора, он намеревался
купить свою прежнюю квартиру - шестнадцатую на пятом этаже. Но из этого ничего не
получилось, потому что часть квартир уже была выкуплена Тихим. В пятнадцатой и
шестнадцатой квартирах шел ремонт и перепланировка. Тогда Сажин купил точно такую
же квартиру, но этажом ниже, став ближайшим соседом - через стену Светланы
Герасименко. Сама Нина Георгиевна Комарова до переезда в этот дом не дожила. Сажин
похоронил мать летом, в июле, когда переговоры о покупке квартиры еще шли. Похороны
состоялись на Преображенском кладбище. Там же, как мы установили, похоронен и
младший брат Сажина.
- Но все, что мы о нем узнали, - угрюмо сказал Свидерко, - это всего лишь косвенные
факты. Прямых улик причастности Сажина к убийствам Багдасарова, Бортникова и
Зотовой по-прежнему нет. И, по моему мнению, в сложившейся ситуации имеется только
одно средство, которое, возможно, добудет какие-то доказательства: это обыск у него
дома. Обыск совершенно для него неожиданный и тотальный.
- Надо только, чтобы он не захлопнул эту свою железную дверь у нас под самым носом,
- сказала Катя. - Ну что ж, думаю, соседке своей он откроет. Однажды я ему тоже помогла
в этом самом деле - открывании дверей. Так что вряд ли он что-то заподозрит.
Колосов и Свидерко переглянулись. Катя поняла, что ее намек понят.
Было ровно девять часов вечера, когда она звонила в дверь одиннадцатой квартиры на
четвертом этаже. Не только звонила, но и нетерпеливо и испуганно барабанила кулаком
по мягкой дверной обивке.
- Откройте, пожалуйста!
Неторопливые шаги за дверью. Звякнула цепочка.
- Кто там?
- Это я, ваша соседка с пятого этажа, - Катя снова забарабанила в дверь так, словно за
ней гнались серые волки. - Откройте!
- Что опять случилось? - Щелкнула задвижка, в замке повернулся ключ. Он открыл
дверь.
Катя невольно посмотрела вверх - он ведь был очень высокий, почти под самый
потолок, этот странный человек.
Сажин был дома один.
В комнате гремел телевизор - передавали хоккей. С кухни аппетитно пахло жареным
мясом и крепким кофе. Сажин был в потертых джинсах и черной футболке. Узнав Катю,
он распахнул дверь пошире.
- Добрый вечер, рад вас видеть. Ну, что случилось? Опять у нас в доме кого-то
отправили на тот свет? - он невесело усмехнулся.
Катя всплеснула руками.
- Газом пахнет, вы не чувствуете? Очень сильно!
Сажин втянул ноздрями воздух.
- И правда, - нахмурился он. - Вот черт!
- Это у меня в квартире, у меня! То ли с плитой что-то, то ли с трубой, - Катя
запнулась, так ей было страшно. - Я.., только что домой приехала, чувствую - газом пахнет
на площадке, подошла к своей двери - еще сильнее несет. Я дверь открыла, а свет
побоялась включить. А то вдруг электрическая искра и как все тут бабахнет!
- Ерунда, от искры ничего не будет, - Сажин потер гладковыбритый подбородок. - Не
переживайте, девушка, я только сейчас куртку накину, а то тут холодно, и пойдем
посмотрим, что там у вас. Утечка, может? Вы когда уходили, газ-то выключили?
Сам он, однако, даже не выключил телевизора. Сдернул с вешалки куртку, набросил на
себя, сунул в карман ключи от квартиры и вышел вслед за Катей, захлопнув дверь.
- Точно газом несет, - сказал он, поднимаясь по лестнице на пятый этаж.
- Это не дом, а просто какой-то кошмар! - воскликнула Катя. - У меня сил никаких уже
нет, уеду я на той неделе отсюда. Не знаю, как вы тут жить будете. Я-то хоть снимаю, а вы
тут все как на привязи, бедные.
- Да, что-то многовато испытаний для одного дома. Но... Скажите, девушка, а вы плиту
не меняли?
- Да что вы? Какая была, такой и пользуюсь. Она же новая. И потом, для чего в
съемной квартире плиту менять? - Ну, сейчас многие бытовую технику меняют.
- Да ну, это такая морока. Это ведь сначала надо разрешение получить в этом, как его...
- Где? - спросил Сажин машинально. Они стояли уже перед дверью Катиной квартиры.
Сажин принюхивался, стараясь определить, откуда может идти утечка.
- Да в этом... В Мосгазе! - выпалила Катя.
Он обернулся к ней. На какое-то мгновение ей показалось - его лицо дрогнуло, в чертах
его что-то неуловимо изменилось, но...
- Эта контора по-старому зовется? - спросил он. Катя открыла дверь ключом - темнота
за порогом.
Тишина. Свет был везде погашен.
- Проходите, только, пожалуйста, осторожнее с электричеством! - она пропустила
Сажина вперед, входя следом, прикрывая дверь, отрезая ему путь к отступлению.
- Ничего со мной, девушка, не бойтесь. Сейчас все наладим, - Сажин отлично
ориентировался в темном коридоре. Нашарил выключатель.
Вспыхнул свет.
Из комнаты навстречу Сажину вышел Колосов. В коридоре стояли Свидерко и двое
оперативников.
- Добрый вечер, Евгений Павлович, - произнес Колосов. - Будьте добры, отдайте нам
ключи от вашей квартиры.
- Вот ордер на обыск, - Свидерко выступил вперед, предъявляя бланк, штамп и печать. -
Сейчас мы спустимся к вам, и я приглашу понятых. Что же вы молчите? Вас не удивляет,
что мы идем с обыском именно к вам?
Колосов забрал у Сажина ключи. Тот не сопротивлялся. Двое оперативников повели
его на лестничную клетку. Проходя мимо Кати в узком тесном коридоре, Сажин
посмотрел на нее с высоты своего роста.
- Я ведь шел вам помочь, - сказал он с упреком и презрением. - Для чего же вам
потребовалась эта пошлая комедия?
Когда они все спустились на четвертый этаж, Катя поплелась на кухню, закрыла
вентиль на газовой плите, вскарабкалась на высокий подоконник, настежь распахнула
форточку. За окном в свете фонарей расстилался белый от снега двор - тихий и
умиротворенный, как сельское кладбище.
Обыск длился более трех часов. Катя все это время сидела одна в своей темной пустой
комнате перед телевизором. Она то и дело переключала каналы, но не видела и не
слышала ничего. За стеной в квартире Вишневской пела Земфира. Ее голос прорывался
через кирпичные стены - звук включили на полную громкость. Быть может, для того,
чтобы заглушить какие-то иные звуки, а может, и нет.
Шло время, вечер давно стал ночью. Дом постепенно засыпал. Только поющая
Земфира нарушала тишину.
Затем вернулся Колосов. Устало опустился в прихожей на ящик для обуви и сказал
Кате: "Все хорошо".
- Что хорошо? - спросила Катя.
- Топорик был в его портфеле. Там даже визуально следы засохшей крови на рукоятке
просматриваются. Он возил его с собой в машине. А ключи... Мы их тоже нашли. Ключи
были в кармане его брюк, что висели в шкафу. Шкаф-купе он себе сделал супермодный в
коридоре. Зеркала во всю стену...
- Ключи от...
- От той квартиры, - Колосов неопределенно кивнул. - Он перенес туда тело
Бортникова. Видишь ли, Катя... Он только что сказал нам, что всегда хотел вернуться
сюда. Слепок с ключей он сделал, когда заходил в квартиру к рабочим, якобы посмотреть
на перепланировку. На самом деле он просто хотел побывать в своей бывшей квартире.
Рабочие нам говорили - многие жильцы приходили смотреть. Оказывается, и Сажин тоже
там побывал. Но его интересовали не переделки, затеянные Тихим.
- Ты его спросил, когда именно он сделал слепок и изготовил дубликат ключей?
- Спросил. Он сказал - почти сразу, как только переехал сюда. Еще он сказал, что
всегда хотел иметь эти ключи у себя в кармане. Ключи и топорик следователь забрал, как
вещдоки. Топорик на экспертизу пойдет... А вот эту вещицу мы с Колей уже в самом
конце обыска обнаружили. Нет, Сажин и не думал ее прятать. Она на виду лежала, на
подоконнике в комнате, просто мы поначалу даже и внимания не обратили, - Никита
вытащил из кармана куртки пластиковый пакет.
Катя увидела в нем небольшую картонную коробку. Никита осторожно достал ее, это
была старая коробка от духов "Сюита". Катя такие даже не помнила. Наверное, они были
в ходу у модниц где-нибудь в конце шестидесятых. Коробка была черной с золотым
тиснением, украшена знаком лиры.
Катя открыла ее - там в пожелтевшем от времени кремовом шелке, в специальных
углублениях лежали пустой флакон с черной пробкой и две маленькие насадки
пульверизатора. Вещи были старые, но все еще хранили терпкий аромат духов "Сюита".
А еще в коробке был пожелтевший от времени кусочек картона - фотография 3x4. Катя
взяла ее, прочла на обороте подпись, сделанную расплывшимися фиолетовыми
чернилами: "Ионесян Владимир Михайлович, уроженец Тбилиси". Фотография была
точно такой же, как и та из архива, взятая самой Катей. Это было самое обычное,
стандартное поисковое фото объявленного во всесоюзный розыск убийцы, разосланное по
всей стране.
- Он что же, хранил это у себя? - тихо спросила Катя.
- Он сказал нам: его мать хранила это вплоть до самой своей смерти. Она получила
этот снимок от следователя, который вел дело "Мосгаза". Она хотела постоянно видеть
человека, убившего ее ребенка. И постоянно напоминать своему старшему сыну, что он не
уберег от него брата.
- Она была очень жестокой, эта Нина Георгиевна. Это были ее духи? - Катя поднесла к
губам пустой флакон. - А он, Сажин, что-нибудь еще вам сказал?
Никита покачал головой - нет.
- Нужно время, чтобы он рассказал нам все.
- Да, я понимаю, - сказала Катя. - У него оно теперь есть, а у нас, Никита?
В камере Сажина содержалось двенадцать человек. В этот ранний, предрассветный час
все они вроде бы спали. Возраст сидевших был разный. И сидели они тоже за разное. И
рассказывали о себе разное - кто что. Сажин догадывался: один или двое из этой
разношерстной компании стучат. А как же иначе? Там, в доме на Ленинградском
проспекте, тоже кто-то стучал. Кто-то из соседей. В тот раз, когда к нему домой
неожиданно явился некий майор из уголовного розыска и начал задавать вопросы про
драку во дворе и про синий "Фольксваген", он подумал об этом. И растерялся, потому что
на мгновение представил себе, что закончится ВСЕ ЭТО может вот так - быстро и просто
нежданным звонком в дверь.
А вчера во время очередного свидания адвокат сказал, что у обвинения не останется
почти никаких реальных шансов, если настойчиво придерживаться версии, предложенной
защитой, о том, что топорик, изъятый в качестве главного вещественного доказательства,
тот самый топорик, на котором экспертиза обнаружила следы крови первой и третьей
группы, он, Сажин, якобы случайно нашел в подъезде собственного дома как раз вечером
накануне ареста и положил в свой портфель для того, чтобы утром отнести его в
милицию.
При всей своей очевидной, ошеломляющей глупости подобная версия, по словам
адвоката, в отсутствие иных веских и достоверных улик давала возможность поломать
шаткое сомнительное обвинение, выдвинутое против Сажина. Во время свидания адвокат
поинтересовался, что думает об этом сам подзащитный. Адвокат был молодой,
энергичный прагматик-оптимист. Сажин нанял его себе сам за большие деньги через
юристов фирмы "Ваш дом". Но адвокат наверняка удивился бы, если б узнал, о чем на
самом деле в тот момент с тревогой и грустью думал его подзащитный. Сажин размышлял
не о том, что он будет отвечать следователю на очередном допросе, а о том.., что будет с
комнатными растениями в его квартире. Ведь их теперь было некому поливать и
подкармливать. Их ждала великая сушь и мучительная смерть.
- Так вы согласны придерживаться этих показаний по поводу топорика? - осторожно
повторил вопрос адвокат.
И Сажин послушно кивнул: да, да, конечно. Раз вы так советуете. О топорике на
допросах его еще ни разу не спрашивали. А если бы следователь или тот молодой майор
из розыска поинтересовались, как топорик попал к нему в руки, Сажин, даже не прибегая
к версии защиты, наверное, сказал бы чистую правду. Топорика для рубки мяса он не
покупал и не находил.
Топорик купила его мать Нина Георгиевна Комарова. Давно, очень давно это было.
Она купила его в самом обычном хозяйственном магазине. Принесла домой. Сколько лет
прошло с тех пор - миллион, а Сажин хорошо помнил тот день. Это было ровно спустя два
месяца после похорон брата. Сажину, тогда еще Жене Комарову, было одиннадцать лет. И
они с матерью все еще жили в той квартире на пятом этаже, еле-еле и кое-как отмытой от
крови уборщицей, которой пришлось заплатить втрое. Мать купила топорик и принесла
его домой. Она сидела на кухне и рыдала, и билась головой о стену, призывая младшего
сына. А топорик лежал на столе. На лезвии его тогда не было ни единого пятна. И ручка
была новой и чистой.
А мать выла как волчица, оплакивая сына, а затем начала кричать на него, Сажина, на
своего старшего сына Женю, стала проклинать его за то, что он не усмотрел за младшим
братишкой, ушел из дома, несмотря на ее запрет, сбежал играть в "свой проклятый
футбол", бросил брата, кинул, швырнул его маленькое беззащитное тело на растерзание
этому зверю...
Мать кричала, что он ничем не лучше того убийцы и сам такой же зверь, звереныш,
недоносок, выблядок проклятый, потому что где было его сердце, когда он бросил
братишку одного в квартире, и потом даже пальцем не пошевелил, чтобы его спасти -
сидел, спрятавшись, струсив, все видел, все слышал и не кричал, не звал на помощь.
Спасал свою шкуру...
Мать, обезумев от горя, обвиняла его даже в этом - его, одиннадцатилетнего Женю,
своего первенца, своего старшего сына.
А новенький топорик лежал на столе. Лезвие его блестело как зеркало. И тогда... Он,
Сажин, хорошо помнил это - именно тогда у него возникло жгучее яростное желание
схватить его и...
Сотни, тысячи раз он представлял себе - он хватает этот самый топорик, размахивается
и что есть силы бросает его, попадая прямо в спину, в хребет между лопаток - ЕМУ. Женя
тогда почти ничего не знал о НЕМ. Он никогда прежде не слышал ни об убийствах в
Москве, ни о "Мосгазе". Просто он чего-то испугался - сам даже не понял сначала чего,
когда бежал по лестнице во двор и внезапно услышал внизу, в подъезде, шаги. Кто-то
поднимался навстречу, кто-то медленно обходил этажи. Кто-то чужой.
Что именно так сильно тогда его напугало, Женя не понял. Отчего-то не хотелось
встречаться с этим чужим человеком. И он юркнул в нишу за трубу мусоропровода. Он
хотел выйти во двор всего на час, пока мать не вернулась с работы, а младший братан
Витька был занят тем, что с упоением мастерил себе танк из картонной коробки. Во дворе
пацаны гоняли в футбол и охрипли кричать ему, Жене, чтобы он выходил стоять на
воротах, потому что Федьку Зотова, прежнего вратаря, мать увела домой драть за
полученную по сочинению двойку. За окном светило солнце. Чирикали воробьи на
карнизах. А от трубы мусоропровода - Сажин помнил это даже сейчас - пахло масляной
краской и картофельными очистками, кем-то рассыпанными по полу. И жужжала, билась
в оконное стекло первая весенняя муха.
А кто-то медленно поднимался по лестнице. И Женя увидел его из своего укрытия -
это был высокий темноволосый молодой мужчина, без плаща, без пальто, в модном
твидовом пиджаке и темных брюках. Он прошел мимо спрятавшегося за трубой Жени,
поднялся на пятый этаж и позвонил в одну из квартир. Прежде чем Женя успел
сообразить, что это была за квартира, он уже услышал щелчок замка и голос брата Витьки.
Тому было всего шесть, но он уже наловчился открывать замок, приподнимаясь на
цыпочки, и открывал дверь всем - почтальонше, соседкам, приходившим к матери,
Жениным одноклассникам, даже медсестре, ходившей к нему делать уколы, когда у него
болело ухо. Открыл он и незнакомцу. Тот вошел, дверь клацнула, захлопнулась. А потом
Женя услышал истошный крик брата - вопль боли и ужаса.
И тогда... Нет, он даже не понял, что случилось. Он не понял ничего. Его словно
парализовало. Мать обвиняла его в том, что он не бросился сразу звать на помощь
соседей. Она не понимала, что он не мог этого сделать - его парализовало там, на
площадке между пятым и четвертым этажом, когда он услышал этот крик. Он не мог
никуда бежать, не мог ни кричать, ни говорить. Мать ошибалась, обвиняя его в том, что
все произошло почти у него на глазах, - нет он ничего не видел. О том, что произошло в их
квартире, он узнал позже. Когда он, скорчившись от страха, сидел за трубой
мусоропровода, он только слышал крики и пронзительный плач - где-то там, за толстой
глухой стеной.
Так было наяву. А НЕ НАЯВУ все было совершенно иначе. Сотни, тысячи раз он,
Сажин, тогда еще просто Женя Комаров - одиннадцатилетний, двенадцатилетний,
четырнадцатилетний, - представлял себе, как он приходит на помощь и спасает брата.
Берет топорик - этот вот, точно такой же, каким он, этот зверь, убивал Витьку, берет его и
бросает что есть силы прямо ему в спину, в этот его модный пиджак!
Было ведь так просто это сделать - попасть, прикончить его, ведь он был совсем рядом,
прошел всего в каких-то двух шагах и даже не оглянулся...
В детстве он часто думал об этом. А потом все это забылось. Все забывается, если не
вспоминать. Сажину казалось - он забыл. Он никогда не ездил по Ленинградскому
проспекту.
Но однажды в конце апреля он ехал мимо. И увидел слева на той стороне проспекта на
кирпичной стене огромный рекламный транспарант: "Продажа квартир, сдача офисов в
аренду. Контактный телефон..."
Это были те самые стены, тот самый дом. Тот же корпус. И телефон... Он как-то сразу
врезался в память. Засел там гвоздем. И Сажин позвонил. Юная девушка-секретарь все
ему рассказала, все пояснила.
И уже в сентябре он переехал. И даже не задавал себе вопросов: зачем он все это делает
и что же будет дальше?
А дальше все вроде было нормально. Только однажды он медленно проделал тот самый
путь - поднялся с первого на пятый этаж, постоял на той площадке. И с удивлением
понял, что мало что изменилось. Кафель вот только на полу после ремонта новый, да
стены выкрашены в зеленый, вместо прежнего синего, цвет. Да еще дело было не в
полдень, а в полночь, когда все жильцы уже спали. И он был уже не тот насмерть
перепуганный, растерявшийся одиннадцатилетний мальчишка, а взрослый, сильный,
очень сильный мужчина.
Теперь, для того чтобы исполнить ту свою заветную детскую мечту - спасти брата,
повернув время вспять, спасти того, в чьей смерти он не был виноват, но за кого выслушал
столько ужасных обвинений и упреков от матери, ему даже не нужно было оружия. Он
справился бы с убийцей голыми руками.
Но топорик... Топорик никуда не делся. Вместе с остальными домашними вещами он
переехал в новую квартиру. А затем как-то незаметно перекочевал из кухонного ящика на
дно щегольского делового портфеля, спрятавшись под папкой со строительной
документацией. Все это вышло как-то само собой. Сажин даже не мог вспомнить, как это
было, и порой сомневался - да полно, сам ли он это сделал?
Но адвокат твердил - все равно это еще не улика. Какой-то там топорик - это еще не
улика. И даже если обе группы крови совпали с группами крови обоих жертв, все равно
это только косвенный факт. Не доказательство, а только намек...
Но что же было тогда реальностью?
Это случилось накануне Нового года. Совершенно неожиданно, необъяснимо. Было
всего шесть часов вечера. Сажин, усталый и продрогший, приехал на машине с работы
домой. В тот вечер он смертельно устал - дома от нескончаемого ремонта в квартире, в
офисе от бумаг, на объекте от полного бардака, именуемого нулевым циклом
строительства.
Во дворе горели тусклые фонари и орали какие-то мальчишки. Кажется, кто-то с кемто
дрался. А потом испуганно, пронзительно закричал, заплакал от боли ребенок.
Сажин только что приехал, он выключил зажигание и хотел было вылезти из
"Фольксвагена", но словно оцепенел. Он видел: в тусклом свете фонаря в двух шагах от
его машины - двое. Высокая темная мужская фигура и маленькая, совсем маленькая,
детская. Две тени из прошлого.
Взрослый наклонился, навис, повалил мальчишку в снег и бил его, пинал ногами.
Мальчишка истошно испуганно визжал.
А Сажин сидел, смотрел на них и не мог двинуться с места. Его снова точно
парализовало. Как тогда...
Все, все, все на свете можно забыть. Если не вспоминать. Он твердил сам себе это
тысячи раз - все забывается, если не вспоминать. А если увидеть все это вновь?
Он поднял руку - она была не его, чужая: судорожно скрюченные пальцы. Они были
снова бессильны что-либо сделать, прекратить это, помочь, спасти...
Преодолевая себя, он смог только включить фары "Фольксвагена". Вспыхнул свет.
Тени отпрянули во тьму. Наваждение сгинуло, но
Закладка в соц.сетях
