Жанр: Электронное издание
Step-t14
...висели от Катиной инициативы.
Катя не могла лукавить сама с собой: вот уже несколько дней она снова не может
думать ни о чем, кроме как о "деле обезглавленных". Точнее, о той вроде бы совершенно
безнадежной атмосфере, которая вокруг него складывается. "Дело зашло в тупик.
Несмотря на то, что все меры к розыску вроде бы приняты, ничего нового, ничего важного
и существенного пока нет. И пройдет еще немало месяцев, прежде чем... Ну, в общем,
неизвестно, будет ли вообще во всей этой истории конец. Мы работаем, но..." - так не
далее как вчера раздосадованно, однако честно ответили на Катины расспросы в
оперативном штабе, созданном для раскрытия этой серии убийств. О, она прекрасно
знала, что такое для сыщиков вот так, сквозь зубы, признаваться в своей явной
профессиональной неудаче! Горше смерти - вот что это такое. А что поделаешь?
Она прикинула: с момента обнаружения первых обезглавленных жертв прошло более
четырех с половиной месяцев. Это она теперь знала точно. А воз и ныне - где? Эх, знать
бы только, где он, этот воз, этот груз, этот камень стопудовый, этот жернов нераскрытого
висяка! "Что ж, и Головкина-Удава ловили шесть лет, - утешали ее оптимисты. - И не Боги
горшки у нас обжигают. Так что..."
Да, не все преступления раскрываются быстро и сразу. Да, не все преступления
раскрываются не быстро и не сразу. А есть и преступления, которые не раскрываются
вообще по разным причинам. Катя и это знала. Кстати, это был ее один из любимых
вопросов в беседах-интервью с сотрудниками розыска: "А как вы считаете, любое ли
преступление можно раскрыть?" Профи отвечали честно. А она потом облекала их
лаконичный ответ в красивые газетные фразы, приплетая и "адское терпение", и
"оперативную интуицию", и "напряженный бессонный труд", и "ежечасный риск", и
"профессиональное мастерство".
Но вот - реальное дело. Сложнейшее. Страшное. Унесшее жизни нескольких людей. И
все в этом деле вроде есть: и терпение, и напряженный труд, и профессиональное
мастерство десятков ее коллег. А результата нет.
На ее любимый вопрос сыщики честно отвечали: если повезет. Да, если повезет, дело
будет раскрыто. И Катя, наверное, только сейчас начала понимать, что же подразумевали
они в этом своем ответе...
Не далее как вчера она ходила (в который уж раз) в розыск за новостями. Их не было.
По старой памяти заглянула к Андрею Воронову. Тот не первую уже неделю сидел на
поисковой программе розыска светлых "Жигулей" - сроднился и сросся со своим
компьютером. Сколько вариантов из банка данных было перебрано, проверено,
отброшено! Катя вручила Воронову и свой листок с номером той светлой развалюхи
первой модели из Гранатового переулка. Опять же это был чисто машинальный поступок:
раз попалась такая на глаза - надо проверить. Пусть еще одна тачка отпадет как
отработанный материал. "Ищи по фамилии предполагаемых владельцев - это либо
Белогуров, либо Дивиторский", - сказала она Воронову, принявшему листок с номером без
всякого энтузиазма. Ей вспомнилось, что там был еще и этот кудрявый мальчишка
Женька, фамилии она его не знает. Может быть, это его машина все-таки? Воронов
заверил ее, что будет проверять по номеру - так проще, чем по фамилии предполагаемого
владельца.
"У этого типа Белогурова, что так помог вам с иконами, тоже, оказывается светлые
старые "Жигули" - его или его сотрудников", - вяло сообщила Катя Воронову. "Ты лучше
покажи мне в Москве такого человека, у которого нет светлых "Жигулей", - буркнул
Воронов. От всех проверок у него уже плавились мозги, и шутки его были туповатыми. "У
меня нет, - ответила в тон ему Катя, - но ты и меня, Андрюша, проверь на всякий
пожарный".
А затем она (опять же чисто машинально, для порядка) наведалась к Колосову.
Странное дело - начальник отдела убийств сидел за своим рабочим столом, с головой
погрузившись в какие-то бумаги. Катя молча уселась на свой любимый стул в углу
кабинета. А что спрашивать? И по лицу Никиты всё ясно. "Дело обезглавленных" он
целиком замкнул на себя, возглавил опергруппу и теперь головой, как это ни жутковато
звучало в данной ситуации, отвечал за его раскрытие. Сейчас, сидя у себя в пресс-центре,
наблюдая за потоками дождя, струящимися по стеклу, Катя уныло вспоминала одну их
беседу с начальником отдела убийств. Первым нарушил молчание тогда Никита. Закрыл
какую-то папку, швырнул ее в стол, запер ящик на ключ. И вдруг спросил:
- Катя, а ты веришь в... Нет, я не то точу спросить - как ты относишься к утверждению о
том, что, мол, всем за все когда-нибудь все равно воздастся, даже если здесь... - Колосов
вздохнул. - Нет, опять не то, путаница какая-то у меня, да? Я тут с попом одним на днях
встречался. Настоятель церкви в Стаханове - мы туда иконы возвращали. Занятный парень
этот поп. Наш ровесник, а вроде верит.
- Во что верит? - спросила Катя.
- Да не знаю. В суд некий высший, что ли... В воздаяние. Что, мол, рано или поздно все
свое все равно получат. И мы и они.
- Кто? - снова спросила Катя, хотя знала ответ. Колосов понял, что она знает.
- Тогда по его, по-церковному, получается, - продолжал он, - что даже если мы их не
найдем, то все равно рано или поздно... - Он сжал кулак. - Но тогда получается, что..,
вроде бы и не нужно искать? Все равно ведь - получат и...
- Твой вывод неверен.
- Да я знаю, что неверен.
- Я ничего не могу ответить тебе про этот высший суд. Если честно, я не задумывалась
над этим. И от тебя тем более я такого вопроса не ожидала, потому что... - Катя запнулась
на секунду. - Ты, кажется, становишься мистиком, как Мещерский. Тот тоже верит, но не
в воздаяние, а в некое предопределение, что ли... Только объясняет он его особенностями
времени, в котором мы живем, - конец века и тысячелетия. Он считает, что мы мало
задумываемся, мало размышляем над этим важнейшим событием будущего...
- Человек, Катерина Сергеевна, убивал себе подобных не только в конце второго
тысячелетия, но и в его начале. И в начале первого, и пятого, и десятого.
- Сережка считает, что сейчас все особенно обострено.
- Что обострено? Катя неопределенно пожала плечами.
- Все. В нас - внутри и вовне. Жизнь. Все ее противоречия, все ее единство. Но я не
умею на такие темы говорить. Очень туманно... Никита, так значит.., это дело так и не
раскроют? Ты считаешь, что - все? Все напрасно?
- Я тебе так сказал?
- Нет. Но я так тебя поняла.
- Ты всегда понимаешь с полунамека. - Колосов криво усмехнулся.
- Так да или нет?
- Я не знаю, Катя.
Колосов облокотился на стол. Взгляд его скользил по лицу Кати.
- Хочешь кофе с коньяком?
Катя хотела сказать ему нечто вроде, "что так нельзя, надо надеяться, сам же твердил -
самое последнее дело опускать руки, когда что-то не ладится, нужно терпеливо проверять
все версии и...". Но тут ей вдруг пришло в голову: Никита ни разу еще не обмолвился ей
ни об одной из выдвинутых по этому проклятому делу версий. Почему? Не потому ли, что
их у него либо еще, либо уже нет?
- Не хочу я твоего кофе, - только и ответила она. И с чисто женской логикой добавила:
- И вообще, мне это твое похоронное настроение не нравится.
Колосов выпрямился.
- Итак, даю официальный комментарий для прессы. Ну-ка, раскрывайте свой
блокнотик и включите диктофончик, диктофончик, пожалуйста, поближе. Итак, нами
принимаются все меры оперативно-розыскного характера для скорейшего задержания
преступников. Проводится целый комплекс мероприятий, о деталях которых я не буду
распространяться, дабы не повредить интересам следствия. Но спешу заверить, что
убийцы в самое ближайшее время предстанут перед судом.
Катя вздохнула - мужчины! Похожи становятся на ежа, если их гладишь против шерсти.
Или у ежей нет шерсти? Одни иглы-колючки?
- Возьми с полки пирожок за свои поисковые мероприятия, - она поднялась и шагнула
к двери.
- Обиделась, да? - Никита тоже встал.
- Ты по-дурацки себя ведешь. И для такой грозной фигуры, как начальник отдела
убийств, - Катя фыркнула, - это даже несолидно.
- Ты с Сережкой об этом деле говорила? Она удивленно обернулась с порога.
- Да. А что?
- И что он.., что он думает по этому поводу? - Никита указал глазами на стул, словно
предлагая продолжить эту странную беседу.
- Он по моей просьбе посмотрел копии заключений судебно-медицинской экспертизы.
- Катя коротко рассказала о том, на что Мещерский там обратил внимание. - А сейчас он
вообще пропал, не звонит. По вечерам после работы в Ленинке сидит, в своей
институтской библиотеке - у него пропуск в родную его Лумумбу сохранился. Что-то
читает, выискивает. Но со мной пока ничем не делится. Хочешь, сам с ним об этом
поговори.
Никита кивнул рассеянно. В его глазах снова появилось отсутствующее выражение.
Сейчас, вспоминая весь этот их вчерашний разговор, Катя одновременно и
опечалилась, и разозлилась. Раз уж в зорком, все видящем и все замечающем взгляде
нашего Гениального Сыщика мелькает это самое "ах оставьте вы все меня в покое", -
хорошего не жди. Она провела ладонью по холодному влажному стеклу. Господи, но
неужели это дело действительно так и не раскроют? Четыре человека погибли такой
страшной смертью (а кто сказал, что жертв именно столько; а не больше? Ведь это пока
только четыре трупа найдено, а остальные, возможно...), а их убийцы до сих пор на
свободе. Господи, как же ты такое допускаешь? Ну что тебе стоит, ты же всемогущий!
Помоги Никите, помоги им всем. Сам же говорил: уныние - великий грех, и отчаяние
тоже; А у Никиты вон уже руки опускаются. И.., я тоже уже почта не надеюсь наудачу.
Господи, ну что тебе стоит? Сделай же что-нибудь!
За окном шумел ливень. Все никак не кончался. Катя нехотя пододвинула к себе
телефон - надо работать, дела не ждут. А чудес.., чудес на свете все равно не дождешься.
На исходе рабочего дня она решила позвонить Воронову. Успел ли он проверить ту
машину из Гранатового? Раз сама напросилась, озадачила его - надо хотя бы
поинтересоваться, как и что. Воронов, как известили его коллеги, разговаривал по
другому телефону с районом. Катя потихоньку начала собираться домой, решила, что
заглянет к Андрею по пути вниз, в вестибюль. Снова посмотрела на ливень - Как по
закону подлости, когда вы забываете дома зонт, на улице - потоп.
Когда она заглянула, в кабинет "по пути", Воронов уже освободился.
- Ну, как наши дела? - спросила она. - Что-нибудь узнал?
- Ты насчет машины? - Воронов зевнул. - Проверил я эту тачку по номеру, так вот. - Он
пошарил на столе и извлек измятый листок. - Нет среди ее владельцев людей с такими
фамилиями.
- То есть?
- Ну ты мне вот тут фамилии записала: Белогуров И.Г., Егор-Георгий, значит,
Дивиторский. А таких владельцев у этой машины - "Жигули" первой модели выпуска
тысяча девятьсот восемьдесят третьего года, госномер, так..; Одним словом, нет таких
людей. И не было никогда.
- Значит, имя владельца Евгений, а фамилия... -Катя вопросительно смотрела на
Воронова, припоминая кудрявого купидона.
- Да нет же. Владелец Панкратов Андрей - тезка мой - Львович. Туг и адрес его указан
в банке данных - житель Мытищ. Я все проверил: машину он приобрел в 1991 году,
рухлядь, в общем. А прежним ее владельцем значился некто Савченко Павел Ермолаевич,
житель Москвы, пенсионер, проживает по адресу...
- Андрюша, но я.., видела этих владельцев, не этого вашего Белогурова, правда, но
второго...
- Ты документы на машину видела? Правда на их имя?
- Нет. Просто "Жигули" эти стояли возле дома.
- Я и по указанным фамилиям проверил, не поленился. Никаких "Жигулей" первой
модели у гражданина Белогурова и Дивиторского сроду не водилось. У одного сейчас
"Хонда", госномер, так... - Воронов играл на клавиатуре, как на рояле. - А у второго тоже
иномарка - "Форд". Обе новые. Новехонькие.
- Но я видела эту старую "копейку" своими глазами!
- Ну, мало ли машин стоит у чьего-то дома, - Воронов пожал плечами. - Я проверю
настоящего владельца, этого Панкратова из Мытищ. Сделаю исключение. До буквы "Л" я
в своих выборках еще не добрался.
Больше он ничего Кате не сообщил и никак ее не обнадежил, а лишь озадачил. Катя
недоумевала: как странно... Тот паренек из галереи так по-хозяйски драил ту развалюшку,
что она решила - их это машина, его иди же... А выходит... Правда, и ей тогда показалось
невероятным, чтобы у такого барина московского, как этот антиквар, или у такого
стиляги, как этот Егор Прекрасный, была такая дохлая непрезентабельная тачка...
Катя спустилась вниз, миновала вестибюль, проходную. Открыла тяжелую дубовую
дверь, готовясь уже подставлять свою бедную неразумную голову под хляби небесные,
но... Как восклицали классики в романах - ах! Над родным Никитским переулком сияло
чистейшее голубое небо. Солнце плавилось в отмытых ливнем стеклах зданий. Дождь
прекратился, И лишь мокрые тротуары, гигантская лужа на проезжей части да капель с
крыш напоминали о том, что он все-таки был наяву, а не приснился.
К Тверской было просто не добраться из-за разлива, Катя бодренько направилась "в
горку" вверх по Никитской. На бульваре можно сесть в автобус, доехать до Парка
культуры; а там до родимой Фрунзенской набережной рукой подать. Но вместо заветного
"пятачка" пришел троллейбус под номером "пятнадцать". Катя колебалась только секунду,
затем запрыгнула в него. На часах всего половина седьмого. Кравченко сегодня работает
допоздна при своем Чугунове, который после питерского больничного заточения
"поправляет здоровье" (а по правде говоря, отрывается) на даче в Раздорах. Кравченко
говорил, что отчаявшаяся жена Чугунова (после трех неудачных женитьб и разводов он
снова вернулся к своей прежней подруге жизни) привезет сегодня на дачу эстрасенсагипнотизера,
чтобы попытаться закодировать Чугунова от беспробудного пьянства.
Печально все это. И Вадька, хоть порой и клянет на чем свет свое забубённое Чучело,
втайне за старика переживает. Ему Чугунова жаль, хотя он и называет его самодуром и
конченым человеком.
Дома, куда Кате так не хочется возвращаться в одиночестве, правда, и без
"драгоценного В.А." полно дел. Но после дождя так легко дышится... Троллейбус завернул
не на Волхонку, куда, собственно, и нужно было Кате, чтобы приблизиться хоть немного к
дому и стерегущим там делам по хозяйству, а в совершенно противоположную сторону.
Катя вышла у Музея частных собраний. Что ж, воспользуемся случаем. В вестибюле музея
отличный книжный киоск - Катя и прежде частенько сюда заглядывала.
Но на этот раз она не ограничилась покупкой книг, а купила еще и билет на выставку
"Живопись XX века - из частных коллекций". Несмотря на то что до закрытия музея
оставалось совсем немного времени, посетители не убывали. Катя переходила из зала в
зал. Надолго задержалась лишь перед портретом актрисы Алисы Коонен
кисти Якулова. Из соседнего зала донеслись приглушенные звуки рояля, кто-то
настраивал виолончель. Часть посетителей уже перекочевала туда. Чинно рассаживались
на стулья и бархатные скамейки, тихо переговаривались. В этом музее часто устраивались
литературно-музыкальные вечера. И Катя как раз и попала на такой.
Исполняли Стравинского, Скрябина, Шуберта. А затем к роялю вышла старая актриса в
поношенном, но все еще элегантном вечернем платье. Обвела скудную аудиторию
взглядом и остановила его на Кате, колебавшейся в дверях, - уйти или остаться.
Актриса хрипло и печально начала читать стихотворение Зинаиды Гиппиус. Немножко
завывала, декламируя, немножко запиналась и держала многозначительные паузы. А в
самых патетических моментах ее голос, слабый, старческий, но одновременно звучный и
проникновенный, предательски дрожал: "Мы, исполняя волю строгую, как тени тихо, без
следа, неумолимою дорогою идем неведомо куда. Без ропота, без удивления мы делаем,
что хочет Бог... Он создал нас без вдохновения. И полюбить, создав, не мог..." Катя - ей
все казалось, эта старая актриса выбрала ее в качестве "инструмента для настройки", -
задумчиво и поощрительно качала в такт стихам головой. Да, да, да. Конечно, конечно - и
"полюбить, создав, не мог"... А в это же самое время откуда-то из тайников памяти ей
лезла в голову строчка одной дурацкой частушки, услышанная Бог знает когда и где: "За
каждым деревом маньяки. Под каждым стулом - людоед. Такое только в Нагасаки. У нас в
Москве такого нет!" Катя тряхнула головой. Какие ещё там Нагасаки? Что за какофония в
мыслях у тебя, дорогуша? Вообще, о чем ты думаешь? Актриса у рояля возвысила голос:
"Мы падаем, толпа бессильная, бессильно веря в чудеса. А сверху, как плита
могильная, слепые давят небеса".
Слепые небеса... Катя закрыла глаза на секунду вот что это, наверное, значит - темнота
и тишина. И тут вдруг подумала совершенно неожиданно для себя: какой странный
человек. Она не назвала себе его фамилию. Она не помнила его лица. Но сейчас внезапно
все увиденное, услышанное ею за последние дни, часы и недели, вдруг словно по
мановению волшебной палочки сложилось для нее в единый яркий образ. Словно краски
легли одна к одной, как на той картине. Совершенно разные краски, порой не
сочетающиеся друг с другом, но вместе с тем в совокупности своей создающие странную,
запоминающуюся, интригующую палитру: портрет Алисы Коонен, полотна Бенуа и
Григорьева, увиденные в галерее, тот особняк с решетками на окнах в Гранатовом
переулке, сломанные бурей тополя, эта вот виолончель, что снова зазвучала в зале, та
девочка с косой царевны, одетая слишком дорого и модно для своих лет, старая, с
пятнами коррозии, машина и парень, что протирал ветошью ее лобовое стекло... И все это
вместе, в целом, вращаясь, меняясь местами, перетекая одно в другое, словно бы
создавало портрет... Какой странный человек этот Белогуров... Катя не могла объяснить
себе, отчего она внезапно и так остро, так отчетливо начала воспринимать владельца
"Галереи Четырех", лица которого так и не могла вспомнить, как ни старалась, через
совокупность этих совершенно вроде бы разнородных, мало связанных друг с другом
элементов. И все же так и не понятно - отчего он помог нам? Фактически сдал того
иконокрада, того невезучего Кешу Могилу. (Катя вспомнила свою встречу с ним.) А ведь
мог по дешевке приобрести ценнейшие иконы, потом выгодно сбыть их, нажиться,
сделать деньги. А он же предпочел.,. Что заставило его так поступить? И потом, это же их
машина. Что бы я себе ни говорила, как бы ни сомневалась - я же видела ее своими
глазами. Она стояла у их дома, и этот парень Женька обращался с ней по-хозяйски, как с
собственностью. При чем там какой-то другой владелец в вороновском компьютере? Я же
видела машину. Я же даже ее номер записала...
Катя не дослушала программу до конца. Спустилась в вестибюль к книжному киоску.
Он уже закрывался. Закрывался и музейный бар, откуда пахло хорошим кофе и чем-то
еще, гораздо более крепким и терпким. Оттуда, из бара, вышли, покачиваясь (их самую
малость штормило), два субъекта с модными бородками клинышком, облаченные с ног до
головы в стильное черное, точно два ворона. Один обнял второго за плечи, явно помогая
"не качать землю"...
- Старик, ты не прав. Для Дали Гитлер ассоциировался в первую очередь не с идеей
сверхчеловека, а просто-напросто с рыхлой обрюзгшей женской спиной, в которую,
словно бретелька лифчика, врезался ремень его портупеи. Это же гениально, ты только
вдумайся в такую аллюзию! - Один из бородатых был явно в интеллектуальном ударе, и
его не волновало, что ни приятель его, ни посетители музея его не слушают. - Дали потом
назвал эту работу "Загадка фюрера". Если б не неудачное стечение обстоятельств, его бы
озолотила эта картина, по сути своей пародия. Он вообще все свои параноидальные
фантазии умел превращать в деньги. Его девиз был знаешь какой? "Жажду долларов"! Ему
даже прозвище дали "Деньголюб". Ярчайший пример, когда мыслящий человек, по духу
своему бунтарь, становится рабом презренного металла...
Бородачи выкатились на улицу. Катя так и не узнала их окончательного мнения о
великом Дали. Она вздохнула - обрывок чужой беседы - словно семь нот случайно
подслушанной неведомой мелодии. И ведь есть же люди. Хоть и под мухой, но ведь темы
какие обсуждают! А тут о чем приходиться думать? Даже зависть берет. Как классик
сказал? "Ведь есть другая жизнь..."
Она ощущала какое-то смутное беспокойство. Без каких-то видимых причин оно все
росло, усиливалось, не давало покоя. Что же это? Отчего она не может обозначить для
себя ясно суть этой сосущей душу тревоги? Что-то должно произойти? Что-то важное для
нас?
Вспомнился разочарованный, униженный неудачей Никита. Ей было его жаль. Она бы
очень хотела ему помочь, но как? А тревога в душе все росла и росла. И это несмотря на
то, что закат над Москвой-рекой был хорош как никогда. Все предвещало ясные летние
дни. А от ливня осталось лишь воспоминание.
Глава 21
МОСКОВСКИЕ ДЕЛА
Странная штука - жизнь. Полосатая, как морская тельняшка: полоска светлая, полоска
темная. Ночью - ливень, утром - солнце, то удача, то неудача, победа - поражение, печаль
- радость, надежда - апатия - и снова надежда, а потом...
Вроде бы ничего не предвещало, что в деле гиблом, бесперспективном, глухом, как
говорят в розыске, наступит перелом. Но такова уж оперативная работа. Падаешь,
разбиваешься в кровь там, где не успел подложить соломы. А потом попадаешь в яблочко,
даже не целясь в мишень.
"Дело обезглавленных", четыре с половиной долгих месяца бывшее "глухим висяком",
неожиданно для опергруппы начало набирать обороты. Хотя поначалу "вновь
открывшиеся факты" трудно даже было связать с серией ранее совершенных чудовищных
убийств и обезглавливаний.
Для Колосова все началось с того, что их запланированный обмен информацией с
Николаем Свидерко не состоялся. Коллегу срочно перебросили на раскрытие
совершенного в Москве убийства, явно отдававшего разборочным душком.
Колосов читал об этом случае в столичной сводке происшествий, а потом видел сюжет
в телепередаче "Криминальные новости дня". На первый взгляд ничего необычного в этом
происшествии не было, В иномарке обнаружился труп прошитого автоматной очередью
неизвестного молодца, в кармане куртки которого при осмотре места убийства сыщиками
с Петровки был обнаружен пистолет "ТТ", безномерной, бывший в употреблении, не
проходивший ранее ни по одной спецкартотеке огнестрельного оружия. Колосов
просмотрел репортаж с места события и собирался тут же о нем забыть. Мало, что ли, по
Москве убийств, в самом деле, как вдруг...
Свидерко явился в девятом часу вечера, когда Колосов уже собирался домой. Ввалился
в кабинет - простуженный, хриплый, но до крайности энергичный, шумный и деятельный.
Жизнь так и била в нем через край. Такой профессиональной окрыленности и
розыскному "зуду" хмурый Колосов аж позавидовал. У Коли Свидерко, несмотря на все
его многочисленные недостатки, имелась одна бесценная оперативная черта: как бы
хреново ему ни приходилось, он никогда не терял присутствия духа.
- Никита, здорово! Коньяк в заначке есть? - с ходу брякнул Свидерко. - Доставай
наливай. Я жрать хочу, как мамонт: сутки без обеда, это каково, а?
Никита усмехнулся: это тоже особенность Колькиной натуры - если он голоден, то
вечно хочет пить.
- И что же мы празднуем? - осведомился он, разливая по чайным чашкам остатки
извлеченного из сейфа дагестанского коньяка.
- Это еще не праздник, не юбилей, коллега, но кой-какой сюрпризик все же
наклевывается. - Свидерко залпом хлопнул свои "сто пятьдесят гостевых", крякнул
блаженно. - Хорошо пошел, собака! Сейчас бы еще борща, а? И котлетой зажевать.
- Ужинать пора, - Колосов извлек из шкафа скудный "сухой паек" - пачку соленых
крекеров и пакет сушек с маком. - Чем богаты. Похрусти. Ну и, Коля? Что наклевывается?
Ты крупно интригуешь.
- Знаешь, откуда я? - Свидерко хищно заграбастал горсть печений и захрустел.
- Догадываюсь. Я тебя через дежурку искал. Они сказали, где ты и с кем ты.
- Значит, вот какой расклад, Никита. Про убитого в "Форде" знаешь? Личность его мы
почти сразу же установили - по дактопоиску крутанули, ну и... Пальчики его в нашей
картотеке имеются уже. Это некто Александр Марсиянов, кличка среди своих -
Пришелец. В 1993 году осужден Краснопресненским судом города Москвы к трем годам
лишения свободы за грабеж и хулиганские действия. Я его потом и по ИЦ прокрутил.
Хулиганская группа была, кому в дискотеке морду почистили, у кого-то часы с руки
рванули, ну и все в этом духе. Марсиянов там не последнюю скрипку играл, ну и,
соответственно, сел. Отбывал наказание в Пензенской области, поднабрался там опыта,
наглости...
- Ты хочешь сказать, он как-то связан с нашим корейцем? - быстро спросил Колосов. -
Тот тоже из Пензы и...
Свидерко загадочно погрозил пальцем.
- Не торопись, не гони вороных, коллега. Связи, связи, мда-а... Марсиянов этот -
потомственный столичный житель. И как водится, соскочив с пензенских нар, едва лишь
ему урочные склянки пробили, вернулся в родную Москву, где и... А вот сейчас слушай
меня, Никита, особенно внимательно. Где судьба прибила его к некоему Салтыкову
Василию Леонтьевичу, одна тысяча девятьсот сорок шестого года рождения, ранее
четырежды судимому по статье бывшей 144-й УК - кражи со всеми их многочисленными
квалифицирующими признаками, так что и перечислять язык устанет. У Салтыкова этого,
заметь, имеется примечательная кликуха: Салтычиха.
- Почему примечательная? - Да потому самому, - Свидерко весьма двусмысленно
хмыкнул. - О нем, оказывается, в кругах конкурентов и недоброжелателей по Москве
давно уже ползет слушок, что, дескать, этак лет тридцать назад, во времена еще своей
самой первой ходки "туда", этот самый Вася Салтычиха был не раз опущен в камере за все
те мелкие и крупные пакости, что причинил своим сокамерникам. Сейчас он заматерел, в
люди выбился, вес приобрел среди своих, деньги, ну и упоминать об этих его позорных
пятнах грешной юности стало как-то неприлично, а порой и опасно. Но земля-то, сам
понимаешь, слухами полнится. А компетентные органы эти слухи на ус мотают, так что...
- Ясно, - Колосов кивнул. - Короче, Коля.
...Закладка в соц.сетях
