Жанр: Электронное издание
Step-t14
...зарез, так что дозволь поприсутствовать
на первых минутах вашей беседы по старой нашей дружбе. А, Костик?
Ластиков поднял руки - сдаюсь, только умолкни. Кивнул на стул.
- Пять минут посиди, пока мы с ним общий язык искать будем. Потом - не обессудь,
Екатерина Сергеевна. Кстати, он не вор в законе. Больно жирно для такого.
- А кто же он? - Катя раскрыла блокнот.
- Прохиндей. Придурок.
За то время, пока они ждали, когда конвой введет доставленного из СИЗО ворюгу, Катя
успела узнать от Ластикова почти все подробности стахановской кражи. Записала
названия икон, узнала, что их стоимость будет подтверждена экспертизой.
Ластиков выложил ей совершенно не правдоподобную, на первый Катин взгляд,
историю о том, что задержать вора помог некий бдительный законопослушный
гражданин - человек, которому ворюга и задался целью "скинуть по-быстрому"
ворованный товар.
- Могила молчит пока вглухую, - делился Ластиков. - Но, видно, расклад такой: он
решил сбыть иконы как можно скорее. Посчитал, что везти их куда-то либо долго, у себя
держать невыгодно и опасно. Видимо, прежние свои связи среди перекупщиков он за
время отсидки утратил. А может, его и цена, названная этими перекупщиками, не
устраивала. Словом, он решил обратиться не к подпольному, а к легальному торговцу
антиквариатом. Думал, тот клюнет, купит. А тот возьми и звякни на Петровку: так, мол, и
так...
- Такой честный парень? - Катя подняла брови. - Или же он частенько вот так вам
помогает?
- Это дело розыска. Не по адресу вопросик. Но сдается мне, что на этот раз никакой
это не осведомитель, а... Катя, а что тут вообще такого необычного? Просто честный
законопослушный гражданин выполнил свой святой гражданский долг - сообщил в
милицию о преступлении. Разве мы уже до того докатились, что такого просто и быть не
может, чтобы граждане нам добровольно помогали?
Катя фыркнула: ну, прямо бездна профессионального цинизма. А вообще-то все это
очень печально. Такие вот ернические сомнения. А может, гражданин и вправду честный,
решил помочь милиции бескорыстно и...
- Насколько мне известно, Могила этому антиквару перезвонить должен был по
"сотке". Так они договаривались. Тот в розыске сидел с Колосовым, вместе ждали звонка.
Назначил Могила ему встречу на девять вечера на площади трех вокзалов. Требовал,
чтобы антиквар, раз надумал брать иконы, приехал уже с деньгами. Помощник наш
добровольный явился туда. Ну, естественно, наши его прикрывали, Ждали-ждали, потом
Могила снизошел. Осторожный он, да и оружие было при нем.
- Оружие? - Катя старательно записывала.
- Пистолет "вальтер" ППК номер 112280 образца 1989 года. Надо перед экспертизой по
учетам прогнать... Мда-а, запасная обойма к нему... Словом, отошли они к машине - вроде
бы сделку заключить из полы в полу. Могила иконы достал, ну, тут наши соколы налетели
и.., финита. Красивое задержание.
- Константин Станиславович, арестованный в коридоре ждет, - заглянул в дверь
конвойный.
Катя наблюдала, как в кабинет ввели гражданина Могильного: метр с кепкой, ножки -
колесом, а с гонором, и с немалым. На Могильном был дорогой спортивный костюм и
бездна золотых побрякушек, что, как известно, в сочетании с вытянувшимися на коленках
пузырем "адидасами" отчего-то до сих пор считается у провинциальной братвы
последним криком моды. Хотя столичный криминал, несколько приобщившийся к
веяниям "от кутюр", давно уже поставил крест и на этих "адидасах", и на алых
колониальных пиджаках, и даже на кашемировых пальто "от Кардена" до пят.
Иннокентий Могильный - Кеша Могила, Володимир Чалый (это уж как кому нравится)
- без приглашения плюхнулся на стул, так чтобы лицезреть в первую очередь существо
женского пола, от которых, явно отвык в своей архангельской "ссылке" и только-только
начал привыкать на пляжах Большого Фонтана, да вот.., враги помешали. А следователя
Ластикова он словно в упор не видел.
- День добрый. Надо же, какой приятный сюрприз. А вы, девушка, в милиции служите?
Давно? - наигранно галантно обратился он к Кате, сверкнув фиксой самоварного золота. -
И в каком же вы звании, фея моя?
- Гражданин Могильный, еще раз напоминаю вам, что вы задержаны по подозрению в
совершении кражи церковного антиквариата, - словно иерихонская труба зычно возвестил
Ластиков, - и с момента задержания по закону вы можете располагать услугами
защитника для...
- Майор, айн момент, - Могильный поморщился. - Не дергайся так, Счас мы с тобой
наши делишки обсудим - адвокат, протокол... Ну дай хоть отдышусь - лестницы у вас тут
больно крутые. Да и на девушку красивую полюбуюсь. Девушка, а вы, если не секрет,
замужем?
Ластиков снова хотел было направить беседу в официальное русло. Но Катя незаметно
кивнула ему: пять минут мои, ты обещал. Дай же и мне полюбоваться на это чудо
природы. Она видела: Могила, отлично понимая, что для него означает задержание с по
личным, все же отчаянно старается сохранить лицо. Все это его развязное балагурство
было лишь маской. И хотя вел он себя нагло, Кате отчего-то было его жаль. Чисто почеловечески.
- Замужем, - ответила она кротко.
- А муж - мальчишку небось, сопляк какой-нибудь, лейтенантишка нищий. Эх, девочка
моя... Хочешь, секрет тебе один открою? Не там выбираешь, ласточка. Нет, не здесь они,
настоящие-то мужики, которые толк в этом самом деле понимают. Не писульками этими
вот кляузными они заняты, а...
- Храмы Божьи обворовывают, настоящие-то, да? - еще более кротко ответила Катя,
обворожительно улыбнувшись.
- - Да это мелочи. Бог простит. - Черные глазки Могилы сверкнули. - Так и не услышал
я, в каком же вы звании?
- Капитан милиции.
- И тоже следователь?
- Корреспондент, криминальный обозреватель.
- О, пресса! Читал я вашу ментовскую - "Щит", что ли, как-то в поезде ради
любопытства купил. Хвалите вы там себя сами аж до заикания: того взяли, этого взяли.
Скромности маловато профессиональной. И я, что ли, теперь для статейки вам сгожусь?
- Я хочу написать о вашем деле правду. - Катя так и мучилась добротой и сочувствием.
- А можно и вам, Иннокентий Ильич, вопрос задать?
Могила поднял брови, похожие на две черные запятые.
- Вот когда вы в церковь проникали, не боялись, что Бог вас накажет?
- А кто сказал, что я туда проникал, ласточка? Что я там что-то украл... Это пусть
докажут. Посмотрю, что у ваших из этого выйдет. Иконы я на рынке купил у пьяного
незнакомца. И потом, я ж тебе уже сказал... Бог простит.
- А ваше задержание стало для вас неожиданностью?
Могила лишь горько усмехнулся и сделал небрежный жест - а, пропадай моя голова!
- Но вы о чем-нибудь сожалеете? Вы так недолго были на свободе, и вот снова за
решетку. Не обидно? - Катя чувствовала: это ее последний вопрос к нему.
- В Одессе сейчас штиль на море... Волны о гальку шуршат... Красотуха - глаз не
отвести. Думал, лето прокантуюсь. Сожалею ли я, тебе интересно... Знаешь, о чем я
сожалею? Что руки сейчас у меня скованы. - Он поднес к лицу руки в наручниках,
которые отчего-то перед допросом не отстегнул конвой. - И что там, на вокзале, дурака я
свалял с этой продажной гнидой, с этой падалью вашей, - лицо Могилы перекосило от
злобы, - с этой сукой вашей подзаборной, с этим выблядком-чистюлей, что сделал меня
как последнего.., как... Что этот ваш ссученный пулей у меня прямо там не подавился, не
издох у вас на глазах!!
Ластиков кивнул Кате: все, твое время истекло. Иначе подозреваемый начнет сейчас в
бессильной злобе на "подлое предательство" грызть подоконник или же (что тоже
бывало) с размаха бухнется головой в металлический сейф.
Катя поднялась. Вот так каждый раз с этими "настоящими" - сначала вроде человек,
потом шакал, а потом... Интересно, правду он ответил на вопрос о Боге? Они ведь, урки,
такие на удивление богомольные сейчас. Чуть "отъедут на тюрьму", сразу и Библией,
взятой из тюремной библиотеки, зашуршат, и в грехах шефствующему над тюрьмой
батюшке чуть не через каждый час исповедуются.
- До свидания, - вежливо попрощалась она. - Константин Станиславович, - обратилась
она к Ластикову, - можно вас на пару слов?
В кабинет зашел конвой, а они вышли в коридор.
- Ну? И на кой черт ты мне его разъярила? Хотя... - Ластиков хмыкнул. - Если сейчас
мне с ним в доброго следователя на этом негативном фоне сыграть, то можно и... - Ты
мне не назовешь имя этого свидетеля? Ну, того покупателя-помощника, нашего честного
малого? - попросила Катя. - Я бы и с ним хотела побеседовать. Все же такой благородный
гражданский поступок: рисковал, вернул иконы церкви. Я, конечно, в статье его фамилию
изменю, но..; А что ты на меня так смотришь? Тебе не по вкусу слово "благородный
поступок", Костик?
Ластиков снова лишь хмыкнул.
- Он у меня на среду на допрос вызван повесткой, не на эту среду, а на следующую.
Наш главный свидетель обвинения. Звонил уже, сказал - непременно явится. Фамилия его
Белогуров Иван Григорьевич. У него фирма по продаже антиквариата. Вот телефон туда.
Адрес: Гранатовый переулок, дом шесть - это в районе метро "Третьяковская", И вот что,
Катериночка.., если побеседуешь с ним - загляни на досуге ко мне, а? Поделишься
впечатлением о честняге. Лады?
Катя кивнула. Белогуров Иван.., что-то знакомое? Нет, вряд ли. Или же... Она
поднялась к себе, вертя бумажку с данными "честняги" в руках. Едва она открыла дверь в
кабинет, раздался телефонный звонок: Мещерский приветствовал ее "от лица позабытыхпозаброшенных
друзей", осведомился мимоходом - привез ли Кравченко ему из Питера
обещанное "Бархатное невское" пиво. Привез? Ну, значит, можно будет вечерком
заглянуть к старому дружку ("Креветки за мной").
- И кстати, Катюша, помнишь, ты мне давала распечатки заключения судебномедицинской
экспертизы обезглавленных? Ну вот, я по твоей просьбе, значит, и...
- По моей просьбе? - Катя так искренне удивилась, что Мещерский испугался. - Ах да,
Сережа! Мы же с тобой это дело обсуждали! Прости, пожалуйста, Вадька приехал и...
- И все мы и вообще все на свете испарилось у тебя из головы, - печально закончил
Мещерский. - Ну, я всегда знал, что моему другу очень повезло с...
Он не сказал с "женой" или "подругой". Катя же, выдержав крохотную паузу,
радушненько пригласила его вечером на ужин: "Все и расскажешь нам с Вадькой, идет?"
Мещерский буркнул что-то. А Катя дала себе тут же зарок: в следующий раз, когда
"драгоценный В. А." уедет, заведу памятку-календарь. Буду все-все записывать. Иначе -
труба.
Вечером они сидели на диване за накрытым пивом и креветками низеньким столиком
на колесиках. Сумерничали, не зажигая света. Дверь В Лоджию была открыта настежь. За
окном чертили небо неугомонные стрижи. С Москвы-реки тянуло долгожданной
прохладой. Кравченко курил. Обычно Катя выгоняла его - на лоджию или на лестничную
площадку. Но сейчас ей не хотелось цепляться по таким пустякам. Мещерский шелестел
страницами какой-то книги. Не читал - в сумерках это было невозможно. Просто он
любил в такие вот минуты послезастольного затишья в тесном дружеском кругу внезапно
огорошить приятелей каким-нибудь редким афоризмом (не всегда уместным, надо
сказать), но понравившимся ему некогда изысканностью формулировки или
заключенным в нем парадоксом. При этом он делал вид, что только что нечаянно
наткнулся на него в книге. Так было и сейчас.
- "Я посадил к себе на колени Уродство и тотчас же ощутил усталость и..." Катя, ты не
находишь, что ставить рядом два этих слова: "уродство" и "усталость" - аномально?
- Кому принадлежит это высказывание, Сереж?
- Сальвадору Дали.
- О, он мог "ставить рядом" что угодно, - усмехнулась Катя, - уж такой был человек.
Ходячий парадокс. Это он изобрел критически-параноидальный взгляд на жизнь и на
искусство? А к нему ты это, Сереж?
Но Мещерский не ответил, лишь рассеянно улыбнулся и повернулся к Кравченко:
- Ты так и не рассказал нам толком, как съездил в Питер, Вадя.
- А что рассказывать? - Кравченко выпустил дым, как ленивый дракон. - Наш вояж был
не таким увлекательным, как твой. Чучело мое, - он хмыкнул, - оно и есть Чучело.
- Ему же, ты говорил, врачи строго-настрого пить запретили?
- Ну, мало ли... Ежели душа горит, алчет... - Кравченко стряхнул пепел. - Мы с
ребятами из охраны скоро, наверное, до того дойдем, что личный винзавод откроем с
собственным производством. И так уж у моего напарника полный набор всяких
приспособлений: иногда водку ему в бутылке на две трети водой кипяченой разбавляем, а
потом снова закатываем. Напарник все инструменты в "дипломате" с собой возит. Даже в
Австрию он его брал в прошлом году, когда Чугун там в клинике лежал. В этот раз его так
скрутило, думали - хана. Нет, отдышался. А в поезде уже Витьку Ракитина раза три за
коньяком в вагон-ресторан гонял.
- И что ты, Вадь, столько лет с ним возишься, с этим пьянчугой? Давно бы сменил
патрона...
- Да вроде привычка, что ли... Он мужик безвредный, Чугун-то наш, только самодур и
хам. Деньги ему иногда в башку ка-ак вдарят - ну и пошел куролесить, а потом... Платит
нам с ребятами нормально и... Ублюдок,
конечно, все они ублюдки, Серег, на.. - Кравченко дотянулся до стола и раздавил окурок в
пепельнице. - Иногда думаю: глаза б мои всю эту кодлу не видели, а потом...
- Что?
- Да ничего. Бросим его если с ребятами - пропадет он. И вроде жаль становится.
Человек все же. Да и зла мы от него не видели... Ну да ладно... Чего притихли, а? -
Кравченко наклонился к Кате. - А не испить ли нам, душа моя, кофею?
Катя направилась на кухню "заряжать" кофеварку.
- Катя, я все хочу перед тобой отчитаться. Я посмотрел те бумага, которые ты мне дала,
- возвестил вдруг Мещерский ей вслед вроде бы без всякой связи с их предыдущим
разговором.
- Какие бумаги? - поинтересовался Кравченко. Пока Катя варила и разливала по
чашкам кофе, Мещерский просвещал приятеля.
- Боже, и чем вы тут в мое отсутствие занимались, - Кравченко передернул плечами,
когда Катя внесла поднос с кофе. - Что, новую сенсацию с этими всадниками без головы
лепите?
- Мы ничего не лепим, - рассердилась Катя. - Это очень серьезное дело. Ищут опасных
убийц и... Сереж, да не обращай на него внимания! Что ты мне хотел сказать о результатах
экспертизы?
- Да ничего особенного. Я же не патологоанатом, - пожал плечами Мещерский. -
Только вот... Странно, что во всех случаях голову отчленили от туловища - и эксперт это
подчеркивает особо - не путем разрубления или распила, а путем разрезывания по
суставам. Орудие, которым это делали, эксперт затрудняется описать. Но механизм он все
же пытался реконструировать. Видимо, какой-то предмет с очень широким, тяжелым и
острым лезвием прикладывали к шеям жертв, надавливали и.., просто осторожно тянули.
Ножом режут как? Фактически орудуя им как мини-пилой. А тут требовалось лишь одно
умелое, профессиональное движение. Лезвие своей тяжестью делало все само. И еще одна
общая закономерность: во всех случаях головы были подрезаны очень низко.
Кравченко брезгливо сморщился, а Катя слушала внимательно.
- То есть? - спросила она.
- То есть вместе с головой был удален и весь шейный отдел позвоночника. А при
ритуальном обезглавливании, наоборот, подрезают очень-очень высоко, почти под
челюстные кости черепа. Или как там правильно это у анатомов называется.
- При ритуальном обезглавливании? - Катя широко раскрыла глаза. - Это как же?
Мещерский лишь сделал неопределенный жест.
- Секира свистнула - и голова долой... - Кравченко страдальчески вздохнул. - По-моему,
я попал в логово кровожадных людоедов. Ребята, сегодня выходной день, лето на дворе
красное, ласточки вон летают, на мошек охотятся, жизни радуются, а у вас, братцы мои,
такие разговоры...
- Я на досуге пролистал энциклопедию холодного оружия, - невозмутимо продолжал
Мещерский. - Если твои коллеги, Катенька, найдут предмет, кото рым эти типы
расправлялись со своими жертвами, - было бы любопытно кое с чем сравнить.
Катя знала: если не поставить вопрос ребром, Сережка долго будет напускать такого
вот тумана, а поэтому спросила:
- Ну и что же это все, по-твоему, значит? То, о чем ты мне пытаешься рассказать?
- Одно из двух, - Мещерский был сама простота, - либо это не значит ровным счетом
ничего - и это просто цепь совпадений, либо... Либо нашим охотникам за головами важно
не просто обезглавить жертву, а обезглавить ее крайне аккуратно и осторожно, любой
ценой сохранив лицевой и шейный отделы и... - Он наткнулся на Катин взгляд и твердо
закончил:
- И ни в коем случае не повредить кожу и скальп.
Катя уже открыла рот, но он опередил ее:
- Я пока не знаю, Катюша, для чего им ВСЕ ВОТ ЭТО нужно. - Он перелистал
несколько страничек книги, что все еще лежала на подоконнике, и вдруг закончил свой
"отчет о проделанной работе" совершенно странным афоризмом:
- "Демоны сходят на землю, неся тоску, ужас и безысходность, чаще всего на рубеже
столетий"... А у нас не за горами, ребята, рубеж третьего тысячелетия.
- И это как-то находится в прямой связи с тем, о чем ты нам только что вещал? -
спросил Кравченко. - Или это следует воспринимать просто как эстетический прикол?
- Как прикол. А в общем-то все взаимосвязано. Мы только не в состоянии проследить
эту связь. Что-то меня повело не в ту степь, кажется - с пива, что ли, а? Уродство,
усталость души, демоны, тоска... Демоны - это олицетворение жестокости, отчаяния,
скотства; Исчадия зла, ублюдки, в общем, как ты, Вадя, скажешь. В конце века все
обостряется, ребята. Становится похожим на бритву. Каждая наша точечная болячка
превращается в нарыв. Каждая рана кровоточит. Слишком долго все болело, гноилось -
пора прорываться... И что этот прорыв должен произойти - это, видимо, уже
закономерность. Но вот какие чудовищные, противоестественные формы он при этом
может принять...
- По-твоему, время, что ли, наше во всем виновато? - спросила Катя. - Конец
тысячелетия виноват в том, что люди становятся похожими на зверей, отрывают друг
другу головы, играют ими в футбол, взрывают друг друга, калечат, расстреливают,
вешают?
- Демоны сходят на землю. - Мещерский просвистел это "страшным голосом". -
Обезглавливают несчастных и уносят головы в качестве сувениров в ад... Знаете, мне ад в
детстве, когда нянька украдкой от моих партийных папы с мамой водила меня на даче в
Красково в церковь, представлялся неким подобием подвала. Или бойлерной: адская
жара, вода клокочет в чугунном котле и нечем дышать. Совершенно нечем дышать.
- Ты хочешь сказать, что в наше апокалипсическое время уже и не стоит надеяться на
что-то хорошее? "Оставь надежду всяк сюда..." - Кравченко деланно зевнул. - Ты
становишься нытиком-пессимистом, Серега. Да плюнь ты на всю эту мерихлюндию! Нака
пивка. Да какая разница, что на пороге у нас конец тысячелетия? Да хрен с ним! То же
лето, та же зима будет, та же осень с дождями. - И ты верь, что хорошее еще будет в нашей
молодой и светлой жизни, - хмыкнула Катя. - Рубль так упал - дальше ему и падать уж
некуда, зарплату вон, может, дадут - на рельсы выходить не придется, лбом о шпалы
стучаться и.., и даже еще люди положительные, честные не перевелись - ну, лопни мои
глаза! Вон про одного мне рассказали такого честного малого... Ой, ребята, да это же...
- Ой, что с тобой? Я влюблена. - Кравченко томно поднял брови. - Ты что так на меня
смотришь, Катька? Я до такой степени изменился в разлуке?
- Ребят, да я вспомнила! - От волнения Катя чуть чашку с кофе не опрокинула себе на
платье. - Весь день ломала голову - где я эту фамилию слышала! Ну, того честняги,
который... Погодите, сейчас все расскажу. Сережа, помнишь, мы с тобой в тот восточный
магазинчик ездили? Ну, так вот...
Глава 18
"ГАЛЕРЕЯ ЧЕТЫРЕХ"
На следующее же утро Катя Проснулась с твердым намерением посетить галерею в
Гранатовом переулке - благо, как оказалось, ее владелец Иван Белогуров некогда сам
пригласил ее к себе и даже вручил свою визитку. Катя не без труда отыскала ее в сумочке,
сравнила адрес с данными Ластикова: точно, он! Этот парадоксальный "честняга" и есть
тот тип из восточного магазина. Катя напрочь забыла, как он выглядел. Помнила лишь,
что на нем были белые джинсы и что еще там за ним хвостом ходила какая-то толстая
девочка с роскошной косой.
Вчера, когда она рассказала о "церковной эпопее" и той роли, которую сыграл этот
Белогуров в задержании вора, ее пылкий рассказ не вызвал у приятелей абсолютно
никакого интереса.
- Я не понимаю, что тебя так изумляет, Катюша, - заметил Мещерский. - По-твоему, то,
что гражданин хочет помочь милиции, - это уже какой-то небывалый случай. А как же вы
все время трубите про вашу связь с общественностью?
- Да он на награду рассчитывает! Наверняка, - буркнул Кравченко.. - Прикинул,
сколько эти вещи могут стоить реально, - он же спец в этом вопросе. Прикинул и то, что
сбыть такие заметные иконы трудно, можно и погореть на них. А за бугор отправлять -
это надо сначала сыскать там покупателя, с таможней морока... Ну и посчитал, что
выгоднее сдать ворюгу, авось и...
- О какой награде ты говоришь? - удивилась Катя.
- А что? Иконы кому принадлежат? Церкви. И что, Московская епархия такая бедная и
не сыщет энной суммы, чтобы вознаградить своего благодетеля?
- Чушь все это. Награда - тоже скажешь! Церковь в этом Стаханове на деньги прихожан
восстанавливалась, у них ни копейки лишней нет, - возразила Катя. - И меня не то чтобы
удивляет поступок этого человека, а...
Но она так и не смогла объяснить им, что скрывалось за этим неопределенным
словечком "а". Она чувствовала, что испытывает к человеку из Гранатового переулка
сильное профессиональное любопытство. И любопытство это все возрастало.
Наутро за завтраком она осторожненько намекнула Кравченко, что "неплохо бы
сегодня на досуге посетить один магазинчик в Замоскворечье. Все равно делать нечего".
- И туда нам удобнее ехать вместе, как настоящей супружеской паре. Так что
собирайся, золотце мое.
- Удобнее? А что за магазин? - Кравченко ленился, как всегда.
- По продаже антиквариата. - А, тот, что вчера... На какие это шиши; Катька, - нам
антиквариат?
- На такие шиши! - рассердилась она. - Я не покупать там тебя что-то заставляю - и
правда, "на какие это шиши", - а.., мне просто хочется посмотреть, поговорить. Может, я
из этого посещения извлеку для себя что-то полезное и интересное.
- Для статьи, что ли? Ты всегда все усложняешь. И потом, ты меня просто нещадно
эксплуатируешь. Но моя маленькая слабость делать людям приятное... - Кравченко
обошел стол, крепко обнял Катю, шепнул:
- Ну зачем нам сегодня вообще куда-то екать? Вон и погода, кажется, портится, - (за
окном сияло ослепительное солнце), - и вообще... Хлынет дождь, потом ударит град,
потом пойдет лавина, сель...
Катя не успела даже подумать о том, что поцелуи, используемые в качестве "кляпа",
дабы пресечь всевозможные возражения, это же форменное, пиратство!
Однако на своем она все же настояла. Правда, собрались они в Замоскворечье не с
утра, а гораздо позже. Кравченко напустил на себя дурацки кроткий вид: видимо, счел за
лучшее не перечить Кате. Впрочем, едва лишь она заводила речь о своих служебных делах
- краже икон и "благородном" поступке владельца галереи, он демонстративно сладко
зевал.
В Гранатовом переулке (Катя всю дорогу повторяла про себя это удивительное
название по слогам - Гра-на-то-вый, надо же...) нужный дом они отыскали моментально.
Кравченко это делал профессионально, даже на номера мог не глядеть. Впоследствии,
вспоминая малейшие подробности самого первого визита в этот дом, к этому человеку,
Катя пыталась в одном слове выразить свое то, первое, впечатление. И этим словом стало
"хорошо". Белогуров жил, как ей тогда показалось, именно ХОРОШО - комфортно,
стильно, богато. Как говаривал незабвенный Абдулла: "Хороший дом, хорошая жена, что
еще нужно человеку, чтобы встретить старость?"
Когда они остановились у желтого особняка, старомодного, купеческизамоскворецкого
на вид (впечатление старины искажали лишь массивные ажурные
решетки на окнах да бронированная дверь, оснащенная видеомагнитофоном и
переговорным устройством, словно это был банк или, обменный пункт валюты), от дома
отъехала вишневая "Хонда" с тонированными темными стеклами. Катя не разглядела
того, кто сидел за рулем.
Кравченко нажал кнопку домофона. Они ожидали услышать настороженный голос
какого-нибудь верзилы-охранника, но голосок в домофоне был тонкий, почти детский:
- Кто?
- Галерея открыта? - осведомился Кравченко, чуть подталкивая Катю к камере: пусть
поглядят - убедятся, что это всего лишь навсего благонамеренная супружеская пара, а не
какой-то головорез. - Господин Белогуров пригласил нас, хм.., осмотреть коллекцию.
- Покупатели... - Голос в домофоне сообщил это кому-то, кто, видимо, находился
рядом. - Открываю. Только будьте добры, заходите по одному.
Кравченко пропустил Катю вперед. А сам ради прикола поднял руки - "хенде хох".
Кате снова пришла в голову ассоциация с пунктом обмена валюты, но когда она
переступила через порог, то оказалась в просторном уютном холле - шкаф-купе для
одежды, зеркала во всю стену, кожаные кресла и диванчик, и огромное количество
роскошных фотоплакатов, вставленных под стекло, изображающих самые знаменитые
статуи античности и эпохи Возрождения. Кто-то в этом доме либо изучал, либо всерьез
увлекался ваянием. Катя была просто поражена колоссальным фотопортретом
микеланджеловского Давида, который словно выступал навстречу пришедшим из
простенка между двух зеркал.
- Добрый день. Рады вас приветствовать в нашей галерее. Прошу в демонстрационный
зал. А вы.., опустите, пожалуйста, руки, я...Перед ними стояла та самая круглая, словно
кубышечка, спелая, как малинка, девочка (Катя моментально ее вспомнила) с косой.
Сейчас для солидности она закрутила ее в тяжелый роскошный узел на затылке.
Кравченко (как был с поднятыми руками) сострил самую серьезную мину.
- Будете обыскивать? - деловито осведомился он. - Тогда - в правом кармане. И будьте
осторожны - он, как всегда, заряжен.
- Ой, я.., простите, - девочка пунцово
...Закладка в соц.сетях
