Жанр: Электронное издание
Step-t14
...ны. Ее рваные клочья, точно
снег, запорошили крону единственного тополя, уцелевшего в этом замоскворецком
переулке после урагана. А от остальных деревьев остались лишь искореженные обломки.
Глава 29
ВСЕ ПОЗАДИ
И вот наконец было все позади. Катя вернулась домой в одиннадцатом часу вечера. А
дома был полный сбор: Кравченко, Мещерский. Они обращались с ней так, словно она
была больна или ранена. Она знала, что они хотят ей только добра, но....
Но закончился и этот скорбный день (каким был его закат, Катя даже не заметила). А
за ним пролетели и другие дни.
Странно было то, что Никита упорно не желал говорил, с ней об этом деле. Об этой,
как он выражался, "проваленной операций, если, конечно, таковая была". А Катя впервые
в жизни не настаивала, не лезла к нему со своим настырным любопытством. Что толку?
Дело, как она поняла, было не из тех, о котором напишешь в газете. Да к тому же она и
сама сделала все, как ей тогда казалось, чтобы многое в этом деле испортить. Ее
самолюбие задело лишь то, что Никита в эти дни ее словно бы избегал. При встрече лишь
коротко кивал, и тут же у него находилось что-то неотложное. Однако в эти нелегкие дни
был человек, кого Никита все же одаривал своей откровенностью - и Кате было это
отлично известно. Этим человеком был Мещерский. Именно с ним отчего-то Колосов не
стыдился говорить об этом деле.
Именно от Сережи Катя узнала, что, хотя один из главных подозреваемых в убийствах
и обезглавливаниях был задержан, несмотря на то, что в доме были обнаружены
многочисленные вещественные доказательства (пожар в галерее, к счастью, быстро
удалось потушить, однако из всех помещений все же наиболее пострадал от огня подвал, и
группе экспертов пришлось приложить титанические усилия, чтобы найти там важные
улики), для правоохранительных органов все равно не было в этом деле полной ясности.
- Вот в такую лужу, Катька, будешь садиться всякий раз, когда не послушаешь моего
совета и сделаешь все мне наперекор, - заявил Кравченко после того, как они выслушали
скупой рассказ Мещерского о том, чем поделился с ним Колосов. - А этот твой
дражайший (это словечко было преисполнено яда) гениальный сыщик - просто
самонадеянный мальчишка и пижон! Почему он, должностное лицо, мент, допустил,
чтобы эти сволочи скрылись? Отчего же он на этот раз не действовал так, как ты вечно в
своих хвалебных статейках о нем пишешь, - "решительно и профессионально"? Струсил,
что ли?
Катя подумала, что "мальчишка" на добрые три года старше своего обличителя. Но
отвечать "драгоценному В. А." было нечего. А оправдываться не хотелось. Слишком
свежи были воспоминания о пережитом.
На защиту начальника отдела убийств горой встал Мещерский.
- Никита не струсил. Зачем же ты так? И не растерялся он там, хотя и был один... Он
просто... Да мы, Катя, вчера сидели допоздна с ним на Никитском. На не" же лица просто
нет. Переживает сильно. Переживает этот "чертов провал операции", который, как он
вбил себе в голову, произошел якобы по его вине.
- И не только по его вине. - Катя вздохнула. - Это я одна во всем, идиотка, виновата.
- Не совершают ошибок, не сомневаются ни в чем и никогда, не разбивают себе лоб
только дубы, - Мещерский стукнул кулаком по подлокотнику кресла. - О, дубы, Катя, в
погонах ли они - без погон, - всегда знают, как нужно поступать, что делать, что говорить!
Они уверены, что все на свете знают лучше других. И они никогда никому не верят. Из
принципа. Поэтому, наверное, никогда не разочаровываются и не ошибаются в людях. Но
прости мне, Катюша, дурной каламбур, в жизни случаются такие моменты - кстати,
довольно часто, - когда лучше верить и разбить себе за эту веру лоб, чем не верить
принципиально. И лучше ошибиться, чем не ошибиться.
- Ну да, ошибиться! Напортачить так, что с места происшествия среди бела дня
беспрепятственно скрываются две сволочи, на совести которых четыре безголовых трупа.
- Кравченко хмыкнул. - Или пять уже? Что твой дружок ситный - сыщик тебе, Сережка,
поведал? Сколько там всего жертв этих антикваров? Раскололся у этих твоих "доверчивых
не дубов" этот Дивиторский Егор - нет еще?
- Он начал давать показания. - Мещерский поморщился: его покоробил разухабистый
тон Кравченко. "Раскололся"... Эх, Вадя... Вспомнилось, как Колосов рассказывал вчера о
первом допросе Егора Дивиторского. Как тот, привезенный из СИЗО, раздавленный,
сломленный кошмаром тюремной атмосферы, с которой прежде никогда не сталкивался,
сначала лишь яростно ругался, проклинал всех и все, а потом с ним сделалась форменная
истерика. Он орал, давясь слезами, что "все, все - ублюдки" и что эти "ублюдки сломали
ему жизнь, разрушив все, все, все...".
- Чудно, что он так скоро язык развязал, - Кравченко, казалось, и таким оборотом дела
был ужасно недоволен?
- "Нежного слабей жестокий", Вадя. Ему предъявили улики. Довольно серьезные. Там
найдены их инструменты, приспособления, а также обнаружены обильные следы крови на
лестнице подвала - их огонь пощадил. Аналогичные следы найдены в багажнике его
"Форда". А потом там в подвале нашли еще и... Ну, в общем, останки человеческие..,
череп. - Мещерский потер лицо ладонью. - А то, что там видела Катя, - это... В общем,
этот ужас сгорел. Остался лишь пепел да угли. Но заговорил этот человек не только под
давлением улик. Ему просто сейчас выгодно не молчать, а давать показания. Пока два его
сообщника не пойманы, можно валить все самое страшное на них, выгораживая себя.
Колосов бьется сейчас, чтобы этот Дивиторский показал им место захоронения пятой
жертвы - это какой-то китаец, которого они убили и обезглавили там, в подвале.
Кравченко потянулся за сигаретой, закурил. Подумал: как странно - они не задают
сейчас друг другу обычного риторического вопроса: "Зачем они все это делали?" Даже
Катя не спрашивает. Видно, многому уже научилась за эти годы...
- А ты рассказал ему, ну, оперу своему, о... Ну, в общем, Колосов знает о твоих
собственных догадках по этому делу? - спросил Кравченко после паузы.
Мещерский нехотя кивнул. Догадки... Сильно сказано.
- Но почему же ты мне не захотел про это рассказать еще тогда? - с обидой вмешалась
Катя.
- А о чем я тебе мог рассказать тогда, Катюша? О том, что сидел, читал эти ваши
заключения экспертиз. И в сотый раз спрашивал себя: для чего этим людям потребны
головы себе подобных? Ведь должен же быть какой-то смысл во всем, что они творили!
Позвал затем на помощь логику - божественная, уникальная наука, в сотый раз
убеждаюсь. Обобщил вопрос, раздвинул его рамки: а зачем во всех других, известных
науке случаях обезглавливаний, кроме смертной казни, естественно, людям требовались
такие страшные трофеи? Что с ними делали? Набрал в библиотеке книг по этнографии,
археологии, медицине, первобытной культуре. Те манипуляции, которые эти люди
проводили с трупами, сама техника обезглавливания, с логической точки зрения,
наводили меня на мысль...
- Глупая твоя логика, Серега. Дилетантщина сплошная. - Кравченко пустил дым
кольцами. - Однажды ты черт знает куда с ней забредешь!
- Ну отчего же ты со мной сразу же всем этим не поделился? - снова жалобно спросила
Катя.
- Чем я должен был с тобой поделиться? Тем, что случайно набрел в каталоге на работу
одного английского этнографа, изучавшего историю, культуру и обычаи племен,
населяющих Малайский архипелаг? Там почерпнул некоторые прелюбопытнейшие
сведения. Сам потом вспомнил рассказы ребят из консульства нашего в Джакарте - что
есть, мол, там, как и в Сингапуре, как и в старом Гонконге, местечко одно - Пассар Улар -
улица торговцев контрабандой у морского порта. Что, дескать, там в лавках до сих пор
можно купить все, что угодно, - были б деньги. Все, что строжайше запрещено законом
для торговли и вывоза из страны. Наркотики, изделия из слоновой кости, мечи
средневековых самураев, антикварную яванскую бронзу, редких животных и птиц. И
также редчайшее из редкого - тсантсы. Их продают с великой осторожностью и
конспирацией, потому что закон это жестоко карает. Пожизненно можно за решетку
угодить. Но продают до сих пор! Потому что эти вещи чрезвычайно дорого ценятся у
коллекционеров определенного сорта. Правда, все эти вещи раритеты. Торговля
тсантсами процветала в Ост-Индии в конце прошлого века, когда племена на Борнео, в
лесных районах Калимантана вели кровопролитные междуусобные войны. Тогда
коллекционеры из Европы, Японии и Америки доходили порой до того, что специально
"заказывали" такие трофеи вождям и торговцам. И в начале нашего века были еще случаи,
когда новоизготовленная тсантса - "заказная", а не старинный раритет, - попадала на этот
специфический рынок редкостей. Сейчас вроде бы о таких случаях не слышно, но... Да
если бы я, Катя, с такими своими бредовыми догадками явился к вам с Никитой тогда,
неделю назад, что бы вы мне сказали? Поди, Серега, полечись в Кащенко - свихнулся ты
от своей логики!
Катя ничего не ответила Мещерскому. А Кравченко снова хмыкнул:
- Ну, Катька бы тебе так не сказала - пари держу. Она любые фантазии за чистую
монету принимает. Но менты, они, конечно, все сплошь прагматики и суровые реалисты...
Серега, а объясни нам популярно, что все-таки такое эта самая тсантса?
- Это культовый предмет. Амулет, если так можно выразиться. Предмет поклонения,
талисман и оберег. Малайцы верили, что, обезглавливая врага и делая из его головы
тсантсу, получаешь его жизненную силу, его таланты, его удачу и счастье. Кстати, это
общее воззрение людей каменного века на подобные трофеи. Так было и у скифов, и у
древних кельтов. Но для того чтобы превратить человеческую голову в настоящую
тсантсу, нужно быть мастером своего дела. Английский этнограф, работу которого я
читал, даже приводит некоторые рецепты изготовления, мда-а... Там нужны
определенные профессиональные навыки, определенный набор приспособлений и
инструментов, химические вещества для консервирования, точнее, для выслушивания.
Специальными манипуляциями добиваются эффекта быстрого обезвоживания и
сокращения тканей. "Вещь" начинает постепенно и весьма значительно уменьшаться.
Самые известные в мире тсантсы, находящиеся в частных коллекциях, размерами
чрезвычайно малы - с апельсин, яблоко. Есть и меньше. Этот процесс, насколько я понял
из работы англичанина, подобен мумифицированию. Только мумии египетские, которые
мы в музеях видим, приобрели свой нынешний вид в течение веков, тысячелетий. А на
изготовление тсантсы человеческими руками уходит гораздо меньше времени: месяцы,
недели... - Но то, что я видела в подвале... То, что сгорело... - Кате было трудно
продолжать, - Сережа, это не было похоже на то, о чем ты говоришь. Это.., это было
ужасно, Сережа, просто ужасно...
Мещерский погладил ее по руке.
- Выброси это из головы, Катя. Это был просто ночной кошмар. И только. И это была
не тсантса, насколько я понял из твоего рассказа. Это было.., ты видела часть тела
человека, убитого и изуродованного. Да, действительно, эту часть трупа готовили к
превращению в тсантсу. Процесс только начинался. Слава Богу, он так и не закончился.
Часть же человеческого тела, даже если она, как говорят у вас в милиции, "отчлененная",
надобно хоронить: предать земле или кремировать. Кремирование и произошло в огне
того пожара.
- У них, выходит, был заказчик на эту... - Кравченко запнулся. Он бы хотел сказать
"дрянь", но вовремя спохватился. Негоже так говорить о мертвых, чьи расчлененные тела
так пока еще и не нашли покоя.
- Был. Колосов и на эту тему активно беседует с Дивиторским.
- И кто же он? Маньяк шизанутый? Псих, людоед, кто? Что за человек, скажи мне,
Серега, Бога ради, который в наше время не где-нибудь там на краю света, в твоей
занюханной Джакарте, а у нас заказывает и платит деньги, и наверняка немалые, вот за
это?
- Проще всего назвать этого человека маньяком и людоедом, Вадя.
Проще всего, но...
- Так Колосов знает, кто этот подонок?
- Пока не знает. Если Дивиторский захочет - он назовет имя заказчика тсантсы. Я
думаю, он его назовет. И скоро.
- Но ты мне сам ответь: это все как - нормально?! Или мы все уже вконец свихнулись?
Все в дурдоме сидим?
- Ты излишне эмоционален, - Мещерский потянулся к пачке сигарет, лежащей на
столике. Закурил. Катя не помнила, чтобы когда-либо видела Сережку с сигаретой. - Мы
сидим не в дурдоме, Вадя. Это я знаю наверняка. А вот где... Я вчера в газете прочел: один
мужик решил выращивать в подвале шампиньоны. Деньга решил заработать. Но сам
землю лопатить не хотел. Был он умелец - прямо Кулибин-изобретатель. Кое-что в этом
своем подвале оборудовал. Однажды познакомился с женщиной. Выпили они крепко. И
очнулась она уже в подвале.., в ошейнике, как собака на цепи. Попыталась выбраться -
бах, а лестница-то оказалась под током. А тот, кто ее туда, в этот подвал, на цепь посадил,
этот мужичок-то, наш умелец, заявил ей: теперь я твой полный хозяин, а ты моя раба.
Работай, расти шампиньоны. А попробуешь бежать... Однажды, не выдержав, она
попробовала все же. Он покалечил ее, снова посадил на цепь, а в наказание на лбу ей
вытатуировал слово "раб". И вот так она "работала" у него там целый год, пока ее не
нашли. Чисто случайно, кстати сказать. А все это время мужик продавал свои грибочки на
рынке. Машину хотел себе купить, иномарку. Так где мы живем, Вадя? Кравченко,
отвернувшись, смотрел в окно.
- никто не мог предположить, что эти люди занимаются подобными делами. Никто, -
продолжил Мещерский твердо. - Ни я, ни Катя, ни Колосов. Да будь тут на нашем месте
самый великий гениальнейший криминалист, психолог, всевед - и он бы никогда не
поверил, что такое вообще возможно. И что они, эти люди, к этому причастны. Поэтому
некого винить: не догадались, не предупредили... Никита сейчас казнит себя нещадно, а...
За что, собственно? За то, что хотел верить и в глубине души искренне верил человеку -
этому вашему антиквару? Помнил, что тот добро им сделал, помог в трудный час, и был за
это ему благодарен? Не желал оскорбить человека подозрением?
- Этот ваш порядочный хуже Чикатило, - мрачно заметил Кравченко.
- Может быть. Это мы сейчас с тобой говорим. А там, в том подвале - аду кромешном...
Я вам вот что скажу, ребята, - можете со мной не соглашаться, но сказать я должен: было
бы стократ хуже - не для дела уголовного, нет, а для самого Кравченко, для Никиты, если
бы он выстрелил в него, этого человека там, в доме. Было бы только хуже. И это все равно
ничего бы не решило, не исправило, потому что... Да он и сам это знает, Никита, я уверен.
А так Бог, как говорится, отвел. Пока.
- У тебя вечно какие-то чудные идеи, Серега.
- У некоторых никаких идей нет, - огрызнулся Мещерский. Чувствовалось, что
Колосова он никому в обиду не даст. - Я и больше вам, ребята, скажу: это дело такого
сорта, что... Ну, словом, не милиции играть в этом странном деле главную роль. Здесь
просто невозможен банальный конец: преступников задержали, и они в наручниках
предстали перед судом, который, как известно, у нас "самый гуманный суд в мире". Если
над ними и свершится когда-либо суд, то... - Мещерский вдруг запнулся, словно не зная,
как закончить свою и без того туманную фразу.
В комнате повисла тишина. И нарушил её снова Кравченко. Он - это было видно по
лицу - не совсем еще удовлетворил свое недовольство и любопытство.
- А что с девчонкой ихней? - спросил он у Кати. - Она в больнице по-прежнему?
- Да. - Катя вспомнила, как вместе с телегруппой ездила в Институт Склифосовского. С
девчонкой с таким романтическим именем Александрина и такой простецкой фамилией
Огуреева ей удалось по разрешению врача побеседовать всего десять минут. -Ей лучше,
Вадя. Но повязки с лица пока не снимают. Возможно, нужна будет пластическая
операция. А рука... Рука срастется и ребра тоже.
- Что же он ей так лицо изуродовал, этот щенок?
- Щенок? - Катя с содроганием вспомнила то создание, которое видела там, в подвале,
в багровых отсветах пламени, в клубах дыма. Создание, которое пытался уничтожить,
стереть с лица земли ослепленный яростью Белогуров и которое, в свою очередь, столь же
яростно и беспощадно пыталось уничтожить его. Создание, в котором, казалось, не было
ничего человеческого. - Я с экспертом-психиатром областной больницы говорила. Он,
этот парень, единокровный брат Дивиторского, психически ненормален. Инвалид
детства. Эксперт предполагает, что, видимо, человеческое лицо, голова человека всегда
являлись для него своеобразным фетишем. Если учесть его профессию и то, чем он
занимался у них в этом подвале, как раб на цепи...
Психиатр говорит: видимо, такое количество жертв потребовалось им для того, чтобы
этот парень мог как-то совершенствоваться. Набить руку, потренироваться в изготовлении
этих страшных вещей. И с ним крайне жестоко обращались. Когда он ошибался, портил - а
ведь то была человеческая плоть: лица, скальпы жертв, - его, видимо, избивали, тот же
Белогуров или родной старший брат Егор... Вот у парня, существа психически больного, и
сложился со временем определенный стереотип поведения. Лицо стало для него
могущественным фетишем. Или даже не лицо, а этот вот предмет - тсантса... Он
одновременно любил и ненавидел эту вещь. Старался обращаться с нею бережно и при
этом мечтал ее уничтожить. Что, кстати, и сделал напоследок. Уничтожить эти ужасные
вещи значило для него освободиться от их власти. Освободиться от порабощения,
которому он подвергался. Когда он был с той девушкой - он просто потерял над собой
контроль. Может быть, сначала он и не собирался причинять ей зло, но накопившаяся в
нем агрессия требовала выхода. Фетиш, то есть лицо, заставил его действовать так, как он
привык...
- Чушь все то, сказки парапсихологам, - перебил ее Кравченко, хотя слушал все
пространные Катины догадки с интересом. - Они, менты-то твои, хоть догадываются, где
теперь этого шизанутого садиста искать? Куда он вообще исчез из дома?
- Видимо, он покинул дом во время пожара, как и Белогуров. Но в отличие от
антиквара, этого Женьку Дивиторского никто не видел. У Колосова есть данные на него,
его фоторобот. И потом они его брата допрашивали насчет родственников, адресов, семьи
- ну и всего остального, где этот Женька может сейчас скрываться. Я вот только одного,
ребята, не пойму, - Катя тревожно и растерянно взглянула на Кравченко, а потом на
Мещерского, - нет, Сережа, это не то, о чем ты подумал. Я не стану снова тебя мучить
извечным вопросом: "Почему они это совершали?", я поняла тот твой пример с цепью и
подвалом. Я вот о чем хочу спросить: почему там у них вдруг все разом рухнуло? Ведь
ничто не предвещало... Эти наши подозрения, даже они... Ведь их очень трудно было
поймать и разоблачить. И даже эта наша опрометчивая авантюра... Она ведь не стала
катализатором событий! Совсем нет. Мы с Никитой явились туда, как говорится, под
занавес на последний акт пьесы к самой развязке в качестве не очень-то искушенных
зрителей. И я все никак не могу понять: что же у них там произошло? В чем была главная
причина? Почему они на наших глазах, уже не заботясь о последствиях, едва не убили
друг друга?
- Там у них все давным-давно сгнило, Катя. Та обстановка, в которой они жили, и то,
что они творили, не располагала к нормальным человеческим отношениям эти отношения
давно уже не были человеческими. Это лишь видимость была, призрак. И даже когда
появился намек на какие-то чувства - влечение, желание, страсть, ты сама видела, во что
они вылились у этих людей. Там все давно сгнило. И все, все рухнуло. Вроде бы само
собой, но само ли? А что конкретно там у них было, о чем они говорили, как, жили, как
смотрели в глаза друг другу, зная, что происходит в подвале, расскажет Колосову сам
Иван Белогуров, когда его наконец-то поймают.
Катя смотрела в темное окно. Вечер над Москвой-рекой. Август. Тонкий тусклый серп
в небесах. И не видно звезд. Ни одной.
- Они его не поймают, ребята, - сказала она тихо. - Я не знаю почему, только уверена.
Это дело, и ты, Сереженька, кажется, абсолютно прав, не из тех, которые заканчиваются
для нас профессиональным успехом.
Снова была пауза, а затем Кравченко спросил:
- А о чем же, если не секрет, вы говорили с Белогуровым? Ну, перед тем как... Когда
ехали в галерею?
- О мировой дисгармонии. О том, что мир испортился. В нем что-то нарушилось... Что?
Но это старик говорил. А этот человек... Считай, что он молчал почти всю дорогу.
Кравченко развел руками: надо же, какая глубокомысленная тема...
СОЗДАНИЕ
Прежде было так много мест, куда он мог пойти и где мог остаться, и вот - не осталось
ни одного.
Три дня, прошедшие после катастрофы, Белогуров воспринимал как один. Только вот
солнце заходило в эти нескончаемые сутки не один, а три раза, и три раза на землю
опускалась ночь. Он покинул свой дом, бежал из него, когда ВСЕ закончилось и ничего
нельзя было изменить и исправить. Дом заволокло дымом и гарью, от которой лопались
легкие. И смердило там точно в аду - горелой человеческой плотью; Белогуров не знал,
кто горит в его доме - Чучельник ли, Егор ли, Лекс, или это исчезает в языках пламени та
часть изуродованного человеческого тела, которую они все вслед за Феликсом
Счастливым, ублюдком, послушно именовали белой тсантсой.
Осознание того, что все это наконец закончилось навсегда, было как удар грома. Когда
же он понял это? Когда увидел Лекс и Чучельника? Лекс кричала, билась, извивалась, как
полураздавленное насекомое, звала на помощь. Звала именно его - Ивана Белогурова...
А создание он так и не прикончил... Не смог. А ведь так, так старался! Чучельник
должен был умереть. И не потому, что он был причиной всей этой непоправимой
катастрофы (Бог мой, в нем ли все дело?!), а потому, что...
Белогуров, смотрел на свои руки. Повернул их ладонями вверх, поднес к лицу. Пальцы
дрожали. Они еще помнили ту мертвую хватку, которой сомкнулись на его горле.
Чучельник уже хрипел в агонии, но потом... Что же произошло потом? Куда ушла ярость,
сила, ослепление гнева? Пальцы дрожали. Он судорожно стиснул руки в кулак, пытаясь
унять дрожь. Разбитые, исцарапанные, бессильные, безвольные, они плохо слушались.
Бедные, бедные руки... Белогуров огляделся, словно впервые видел место, где коротал эту
ночь. Вагон электрички. Вот какое оно, оказывается, - его последнее убежище. Эти дни,
сложившиеся для него в один бесконечный день и одну бесконечную ночь, он провел в
пригородных поездах. А прежде ведь было так много мест, куда он мог прийти и где мог
остаться - галерея Гранатового переулка, квартира на Ново-Басманной, московские бары,
ночные клубы и рестораны, офисы и выставочные залы Дома художника на Крымском,
номера гостиниц, салоны самолетов, улетавших в Рим, в Париж, Вену, Сингапур и
Гонконг, машины, отдельные купе поездов, - а теперь вот не осталось ни одного места,
кроме...
Он выскочил из горящего дома как был - в разорванном в драке костюме, в кармане
пиджака которого даже не оказалось бумажника. Он швырнул бумажник и ключи от
машины на зеркало в холле, когда приехал, как делал это всегда. В кармане звенела лишь
жалкая мелочь - сдача за сигареты...
И вот вагон электрички - это все, что ему осталось. Как он добрался до станции
Москва-Товарная у Павелецкого вокзала, как оказался в той своей первой электричке -
Белогуров не помнил. Поезда все же двигались, перемещались в пространстве, -
перемещая с собой и его, увозя все дальше и дальше от дома, от Гранатового переулка, от
горец", где все для него уже навсегда закончилось.
Ночь он провел тоже в вагоне - на этот раз неподвижном, старом, захламленном,
загнанном в тупик на какой-то дальней подмосковной станции. А наутро Белогуров снова
уже ехал куда-то: выходил на незнакомых станциях, пересаживался с поезда на поезд, и
так продолжалось до сегодняшней ночи, когда очередной его вагон был загнан в
очередной тупик, а за окнами все сгущалась и сгущалась ночь - непроглядная, как ад,
Белогуров закрыл ладонями лицо. Во что он превратился за эти дни? Колкая щетина,
копоть, грязь и.., слезы? Они текли, текли по щекам. Им не было конца. Он не мог уже их
сдерживать - они жгли его изнутри. Господи, откуда же во мне столько слез?
И ничего уже нельзя изменить. Ничего нельзя исправить. Господи, Владыка и
Господин мой, ты, который однажды мог убить, но пощадил меня, а затем пощадил снова,
дав возможность выбора - бежать или остаться, ну почему, почему уже ничего
невозможно исправить?! Наши клятвы, брошенные нами на ветер в пароксизме страха
смерти, когда над тобой все - смерч и ураган, и так неохота умирать по глупейшей
случайности из-за удара молнии либо под рухнувшим деревом, все эти наши поспешные
истерически жалкие клятвы Тебе, Всемогущий, все эта "никогда, никогда больше, жизнью
своей клянусь, счастьем своим!!" - как же дорого эти клятвы стоят?! И какую цену ты, мой
Бог, который покинул меня, заставляешь за них платить?
"Счастье мое миндальное" - Белогуров вспомнил Лекс. А что Ты сделал с ней,
Господи? За что? Или скажешь, что это я сам сделал?
За окном чернела беззвездная августовская ночь - теплая и душная. И не было ответов
на вопросы - только тишина. Белогуров лег на скамейку. От слез было трудно дышать. А в
кармане пиджака что-то мешало. Какой-то твердый продолговатый предмет. Белогуров
сунул руку в карман, почувствовал боль. В кармане был нож - он порезался о его лезвие.
Он вытащил его. Именно этим ножом там, в подвале, убивали Пекина, а потом... Откуда у
него этот нож? Как он попал в карман пиджака? Ведь он, Белогуров, никогда не брал его в
руки. Это была вещь Чучельника. Но даже там, в драке, когда он хотел прикончить
Создание, он дрался без ножа, голыми руками. Откуда же взялся у него этот нож? Ведь он
не брал его... Или все же брал? Белогуров сунул нож обратно в карман.
Спал ли он в эту ночь? Наверное, да. Потому что, когда открыл глаза, за окном вагона
брезжила серая утренняя мгла. Обшарпанный потолок над головой был как могильная
плита. Давил, сводя с ума. И забытья, беспамятства не было. Бел
Закладка в соц.сетях
