Жанр: Электронное издание
Step-t14
... когда приедем, обсудим все не торопясь. Екатерина, вещи
пока нет. Может быть, вы сначала захотите еще раз взглянуть на те фотографии, по
которым..." Катя тут же пылко заверила, что "хочет". Начала врать осторожно, словно
ощупью в тумане пробиралась, нащупывая верную дорогу: муж, мол, занят, но если
сегодня наметится какая-то определенность, то... Набравшись наглости, выпалила фразу,
услышанную некогда от Вадьки: "Вы и сами понимаете, что такие сделки не заключаются
в один день без всестороннего обсуждения".
При этом ее замечании старичок заметно оживился и повеселел. Еще не решившись до
конца расстаться с дорогим ему экспонатом, он был рад, что его не собираются прямо с
первой встречи ставить перед выбором. Познакомиться с возможным покупателем,
убедиться, что перед ним "не жулики, не воры, не кидалы", и он был сначала не прочь.
Катя отметила, что Вадька в их прошлую встречу с Белогуровым нашел весьма находчивое
объяснение этой некоторой обоюдной волокиты и осторожничанью в этой их липовой
"сделке века".
Дорогой Белогуров и Горский говорили (мужчины же!) исключительно о политике.
Белогуров вяло, апатично, старичок пылко и задушевно. Потом беседа перекинулась на
открывающуюся в Пушкинском выставку к столетию музея. Потом речь зашла о лотах
какого-то зарубежного аукциона, о котором старичок прочел в последнем номере
"Аукцион-дайджест".
Катя начала слушать внимательнее, когда старик упомянул имя Сальватора Дали
(тоже, кажется, в связи с каким-то аукционом). Как оказалось, он был рьяным
поклонником творчества испанца. Заметил (вроде бы ни к чему совсем), что знаменитые
усы Дали - отнюдь не параноидальная причуда, а лишь "отголосок средневековой моды
времен Веласкеса, перед которым Дали преклонялся, что вообще-то очень странно...".
- Странно? Почему же? - Катя пыталась вставить и свое словечко в этот туманный треп
об искусстве, который поддерживался всеми из одной простой вежливости, потому что
молчать незнакомым людям как-то неудобно и невежливо.
- Творчество Веласкеса - упорядоченная гармония. Дали же по своей сути был... Он
абсолютно иной! Его собственная гармония основана на дисгармонии. Жесточайшей,
яркой, оригинальной.
Катя вопросительно улыбнулась старику, словно изумляясь глубокомысленности
сказанного.
- Дали первый почувствовал вселенскую дисгармонию. - Старик, видимо, оседлывал
своего любимейшего философского конька. - Его ум - больной ли, гениальный ли, но он
первый попытался осмыслить этот наш новообретенный хаос. В мире воцарилась
дисгармония. Нарушен мировой порядок вещей. Мое поколение с некоторых пор
убеждено, что это действительно так. Но они ошибаются. Мир испортился, но это
произошло не десять лет назад, а гораздо-гораздо раньше. Дали ощущал смутные
отголоски общей катастрофы. Конец века... Он не дожил до него, но он знал, насколько
глубоко он затронет всех нас. Как непоправимо может все измениться, если мы не
одумаемся, не опомнимся хотя бы на рубеже тысячелетий, когда до главного остается уже
не так много времени... Впрочем, для того, чтобы бороться, Дали слишком алчно любил
деньги.
- С чем бороться?
- А разве деньги - это так уж плохо?
Первый вопрос задала Катя - просто так, из вежливости, надо же было как-то
реагировать на говорливого старичка. Второй задал Белогуров, тоже вроде бы из
вежливости...
- Деньги - это хорошо. Очень хорошо. Я вот работал всю свою жизнь, войну пережил,
голод видел. А теперь мне дали нищенскую пенсию. И этого, возможно, скоро не дадут -
потому что в доме нашем, как они нам говорят, видите ли, "общий финансовый кризис",
однако, - старик кашлянул, - однако в моем возрасте, друзья мои, начинаешь умнеть,
понимая, что деньги, даже если их очень-очень много, все равно не всемогущи. Они так,
увы, и не смогут возвратить тебе...
- Чего же? - Белогуров обернулся. Вежливо улыбался. Но улыбка была какая-то..,
замерзшая, что ли? Катя не находила более точного слова для этой жалкой гримасы,
сломавшей линию его губ.
- Юности. Юности, Ваня, не вернут. Самого драгоценного нашего сокровища. - Старик
вздохнул:
- Хотя вон Кикабидзе - люблю этого певца, хоть и тоже старик седой стал - поет: "Мои
года - мое богатство".
- А-а, конечно, Максим Платонович. Юность - это славная вещь. - Белогуров
отвернулся. Снова смотрел только на дорогу. Кате показалось, что он вроде хотел что-то
услышать для себя лично, но так и не услышал. Чего же?
Когда они въехали в Гранатовый переулок - тихий и, как всегда, безлюдный, Катя
мельком глянула в боковое зеркало, но черной "девятки" не увидела. Они вышли из
машины. Белогуров вежливо подал Кате руку, затем заботливо высадил старика.
А черной колосовской "бандитки" все не было. Катя подумала: может, пробки Никиту
задержали? Белогуров несколько раз позвонил в дверь галереи, однако никто не открывал.
Тогда он полез за ключами.
- Одну минуту, извините, видимо, мой сотрудник куда-то отлучился.
Он наконец справился с замком, распахнул дверь, пропуская их в просторный
сумрачный холл. Катя храбро перешагнула порог. Все как в тот раз: кожаная мебель,
искусственная декоративная зелень, шкаф-купе, зеркала и эти роскошные фотоплакаты:
грозный беломраморный Давид, этот юный убийца, обезглавивший великого Голиафа...
Дверь тихо захлопнулась - точно несокрушимые бронированные ворота. Дом снова
стал похож своей неприступностью на банк или пункт обмена валюты. И в ту минуту,
когда Катя уже не могла ее видеть, в переулке показалась черная "девятка". Проехала
мимо продуктового магазина, мимо галереи - дальше, дальше и остановилась на углу.
Колосов приготовился к терпеливому и долгому ожиданию. Что он хотел узнать? В чем
убедиться лично и окончательно? На эти вопросы он не мог ответить. Пока, После того их
разговора с Катей он действительно сам предложил ей свою помощь - свое
сопровождение на эту встречу, цель которой была для него по-прежнему смутна и неясна.
Он решил сопровождать Катю негласно, потому что... Да потому, что подобный способ
проверки, предложенный Катей, в глубине души устраивал его гораздо больше, чем все
"отработанные, специфические методы" Николая Свидерко. И хотя его не покидало
чувство важности этой встречи, Колосов не чувствовал какой-либо опасности или угрозы.
Он был настолько уверен, что все будет у них с этим антикваром нормально, все
разъяснится и все подозрения отпадут, что даже.., не взял с собой табельного оружия.
Иван Белогуров, по его глубокому убеждению, был не тот человек, с которым нужно
опускаться до того, чтобы разговаривать на языке пуль.
Время ожидания тянулось.., как? Медленно или быстро? Колосов тряхнул рукой с
часами на запястье, щелкнул по циферблату. Проклятье, встали! Этого еще только не
хватало! Сколько же времени прошло? Четверть часа? Двадцать минут? Что сейчас
происходит в доме за наглухо запертой дверью?. Что делает Катя? О чем она сейчас
разговаривает с этими людьми?
В конце переулка показалась синяя иномарка. "Форд". Он остановился у галереи. Из
машины медленно вышел высокий темноволосый мужчина в джинсах и ослепительно
белом модном свитере. Колосов насторожился - а это кто еще такой? Новоприбывший
запер машину и рассеянно нажал на кнопку звонка. Вел он себя по-хозяйски. Нет ответа.
Мужчина нажал на звонок снова, подождал. Отчего они не открывают ему так долго? Так
и не дождавшись, мужчина полез в карман за ключами.
Почему они ему не открывают? Что там происходит в доме за этой бронированной
дверью?
Колосов тоже вышел из машины. Не пора ли вмешаться? Вот сейчас этот тип откроет
дверь своим ключом, и тогда под уместным предлогом, не вызывая подозрений, быть
может, попробовать...
Но того, что произошло в следующую секунду, не ожидал никто. Первое слева окно
второго этажа (все окна на втором в отличие от первого не были укреплены решетками)
вдруг словно лопнуло изнутри. Стекла со звоном вылетели на мостовую. А вместе с этим
стеклянным дождем на улицу вылетело и то, что высадило это "евроокно", - брошенная
кем-то с чудовищной силой бронзово-фарфоровая настольная лампа. Из разбитого окна
послышались истошные женские крики.
Колосов ринулся к двери. На бегу по привычке, отработанной годами, полез под
куртку, где была кобура, но...
Перед тем как вместе с Катей покинуть управление, он сам снял кобуру с пистолетом,
спрятал в сейф и запер. Ведь это были не те люди, с которыми нужно говорить языком
пуль!
Тишина в доме. Катя не ожидала, что тут будет так тихо. Как в могиле. По ее
представлениям, "Галерея Четырех" должна была работать, как и во все прежние дня.
Однако ни продавцов, ни покупателей не было.
Белогуров (казалось, он и сам был удивлен и озадачен) на мгновение замешкался в
холле.
- Прошу, проходите в гостиную, располагайтесь. Максим Платонович, вам чай или
кофе?
- От кофейка, Ванечка, не откажусь. Помнишь, в прошлый раз ты меня баловал тем
самым, что привез из.., ах, память проклятая, забыл откуда...
- А вам, Екатерина?
- Не беспокоитесь, Иван Григорьевич, что-нибудь...
Катя видела: Белогуров спрашивает все это машинально. А сам напряженно
прислушивается... К чему? Тут такая мертвая тишина.
- Иван, а твоя основная коллекция по-прежнему здесь? - Старик указал на двери
демонстрационного зала. Чувствовалось, что у Белогурова он ориентируется отлично.
- Да, почти. Кое-что я уже начал перевозить на свою новую квартиру.
- Вот как? Ты переезжаешь? А здесь кто же остается?
- Здесь...
Белогуров не договорил. Катя вздрогнула. Ей показалось? Что за странный звук такой -
откуда-то сверху, что ли, со второго этажа, чердака, крыши? Словно глухой сдавленный
вскрик. Или это кошки беснуются?
Она мельком глянула в окно. Благо штора одернута и через чугунные решетки виден
кусок переулка у дома. Нет колосовской машины! Где же Никита? Может, остановился
поодаль? Господи, есть ведь, наверное, какие-то правила негласного сопровождения -
знать бы их только!
- Здесь останется мой компаньон. Да вы с ним знакомы, Максим Платонович, не раз по
телефону общались. Ну-с, - Белогуров оглянулся по сторонам, - раз моих никого нет -
самому придется кашеварить. Вы тут располагайтесь поудобнее. Екатерина, я сейчас
принесу вам фоторепродукции альбома. Еще раз все внимательно посмотрите, если
хотите. В принципе, фотографии дают почти полное впечатление, об этой вещи. А
Максим Платонович сделает необходимые пояснения. А я пойду тем временем сварю нам
всем кофе.
Он вынес из кабинета тот самый фотоальбом, который они с Кравченко разглядывали в
прошлый раз, отдал его Кате, подвинул к столику два кресла и покинул гостиную.
- Странно, что они сегодня закрыты, - Максим Платонович с трудом опустился в
кресло, - обычно по будним дням, да и по выходным тоже, они всегда работают. Ну,
наверное... Катенька, пока мы тут с вами остались, так сказать, тет-а-тет... По вашему
мнению, инкогнито, которое вы здесь представляете... Сколько этот человек может
предложить мне за альбом?
Катя открыла рот, судорожно соображая, что бы такое половчее соврать. Вот. Вот оно,
начинается. Преступная лживая авантюра. Как ты теперь будешь одна, без Вадьки,
выкручиваться? Но соврать ничего она так и не успела, потому что...
Дикий животный вопль. Они - и Катя, и даже страдающий старческой глухотой
Максим Платонович - ясно услышали его и поняли: кричит женщина. Истерически.
Ужасно.
Потом за дверью гостиной раздался какой-то грохот и...
Катя побежала в холл. Впервые в жизни она пожалела, что так слепо и доверчиво
относится к моде: в туфлях с девятисантиметровыми каблуками, которыми она всегда так
гордилась, бегать было просто невозможно. На лестнице она увидела Белогурова. Он
бежал наверх, на второй этаж. Катя еще секунду была в оцепенении, он скрылся за
дверью. Что же это так грохотало? Столик сервировочный на колесиках - Белогуров,
видимо, налетел на него на бегу и опрокинул. И коричневая лужа горячего кофе уже
ползет, ползет по голубому ковру... И кто так страшно, так дико кричит там наверху? Катя
ринулась было к лестнице вслед за Белогуровым. Но у входной двери замешкалась: надо
отпереть дверь, позвать Никиту на помощь! Немедленно позвать. Тут происходит что-то
такое... Дверь не открывалась! Чертовы эти запорные устройства - эти сенсорные замки,
видеодомофоны, фотоэлементы, засовы, задвижки, вся эта проклятая дверная броня!
Секунды были потеряны - Кате они показались целой вечностью. А наверху кричала и
рыдала женщина. - И слышались еще какие-то глухие страшные звуки - удары, грохот.
Катя, спотыкаясь, наконец-то вскарабкалась по лестнице (ей казалось, что она
карабкается на Монблан). Старик Горский, выбежавший в холл следом, тоже пытался
подняться, но вдруг замер на середине лестницы, схватившись за сердце. Катя бежала по
коридору - двери; двери. Сколько же комнат в этом доме, богатом и стильном?
Дверь в спальню была распахнута настежь. Посреди комнаты - кровать. Постельное
белье смято, истерзано, замарано кровью. В углу кровати кто-то скорчился в три
погибели, голый, скулящий от боли, страшный в своей животной наготе. Катя с трудом
узнала в этом существе ту девчушку, что встречала их с Кравченко здесь, в галерее, в то их
самое первое посещение. Дикие, полные ужаса глаза, растрепанные космы русых волос,
руки в крови - одна как-то безжизненно вывернута, висит как плеть, а лицо... Господи
Боже мой, распухшее, окровавленное, изуродованное побоями.
Порыв ветра ворвался в спальню. Шторы вздулись парусами. Катя увидела разбитое
вдребезги окно, и тут... Сильный удар отшвырнул её от двери к кровати. Тот парень, тот
самый, что мыл ту призрачную машину, промчался к двери словно вихрь. Катя и его
сейчас узнала с трудом - тоже полуголый, тоже весь какой-то истерзанный, страшный. Его
шаги звучали уже на лестнице. А с пола с противоположной стороны кровати с трудом
поднимался Белогуров.
Его, видимо, жестоко, ударили, сбили с ног. Кровь текла ручьем из его разбитого рта.
Но он словно и не чувствовал боли. И словно не видел уже ничего - ни остолбеневшей от
испуга и неожиданности Кати, ни той девчонки в кровати - ничего...
Девчонка, захлебываясь криком, тянула к Кате руку (другая висела плетью), пытаясь
что-то сказать. Катя разобрала с трудом - речь была дикой и невнятной, как у паралитика
- видимо, была повреждена челюсть:
- Да помогите же, пожалуйста.., спасите ради Бога.., он и его убьет... Он
ненормальный, ненормальный псих... Он хотел мне глаза выколоть... Он меня
изнасиловал, подонок. Я не хотела, не давала, он сам, са-ам!
Она вцепилась в Катю как клещ, тряслась от истерических рыданий, скулила от боли.
А Белогуров.., его уже не было в комнате. Грохот опрокидываемой мебели, звон стекла,
дикие крики, ругательства, звуки жестоких ударов, проклятия и угрозы - отголоски битвы,
в которой мужчины, входя в боевой раж, превращаются из богоподобных существ сначала
в животных, а затем в зверей и скотов, слышались уже где-то внизу, на первом этаже
дома. Катя прижала к себе девчонку. Пыталась успокоить, правда, язык ей не
повиновался. А та прижималась к ней, словно раненый зверек, и все пыталась спрятать в
Катины колени распухшее, изуродованное, окровавленное лицо и плакала, плакала,
плакала... Что он сделал с ней тот парень? За что так избил? Что тут происходит, в этом
доме? И снова были потеряны секунды. И Кате, снова показались они часами, днями,
годами. Где же Колосов?
Старик коллекционер наконец-то одолел лестницу.
- Бог мой, что тут стряслось?
- Побудьте с ней, - Катя сорвалась с кровати к двери. - Ради Бога, побудьте, вызовите
"Скорую" - телефон найдите, он тут где-то... Милицию я сама позову!
В холле входная дверь уже была распахнута настежь. Но Катя в горячке даже не
заметила этого. В гостиной тоже грохотала мебель, казалось, стены рушились. Если бы
Катя хоть на мгновение туда заглянула, то увидела бы наконец того, кого так ждала. В
гостиной был Колосов, и ему там приходилось ой как несладко.
Когда на втором этаже дома вылетело стекло и пора было, выражаясь языком
служебной инструкции, "принимать экстренные меры реагирования", Никита понял, что
сделать это не так-то просто. Мужчина у двери - то был Егор Дивиторский - внезапно
оказал Колосову яростное сопротивление. Ситуация, конечно, не располагала к
церемонным предъявлением служебного удостоверения, а пушки, увы, под рукой не было,
но и одной только негромкой фразы, сказанной незнакомцу, - "уголовный розыск",
оказалось достаточно, чтобы привести этого типа, выражаясь опять же языком
инструкции, в "состояние повышенной агрессивности". Дивиторский, ни слова не говоря,
звезданул "уголовный розыск" локтем в лицо, а затем...
Затем много чего еще между ними было, Колосов плохо помнил в горячке этот обмен
ударами. Дверь открылась - ключ все еще был в замке. И драка переместилась сначала в
холл, а затем дальше в гостиную. Колосов все еще не мог понять, что тут происходит,
отчего этот тип, которого он и видит-то первый раз в жизни, так старается его
прикончить. Это был очень серьезный и беспощадный противник. И он отчего-то готов
был лечь костьми на пороге этого дома, словно сторожевой пес, но не допустить
"человека из уголовного розыска" в здание. Только в фильмах-боевиках герои-супермены
не чувствуют боли. У Колосова же от ударов железных кулаков и ног - в грудь, живот, в
бок, под дых - темнело в глазах и дыхание прерывалось. Мощный удар ногой в живот сбил
его на пол, но и противник (Колосов рванул его за щиколотки) грохнулся следом. У
Колосова еще хватило сил прижать его спиной к ковру, оказавшись в более выгодном
положении.
И последнее, что помнил Егор Дивиторский, прежде чем погрузиться в беспамятство
нокаута, - было искаженное гневом и болью лицо чужого, совершенно незнакомого
человека, крикнувшего ему там, у открытой двери, - "уголовный розыск" (крик этот
показался Егору отголоском трубы - последней, траурной, возвещавшей конец, конец
всему). Чужое лицо над собой - все, что увидел в сумраке задернутых по случаю жары
штор. А потом его с силой ударили затылком об пол. И долбили до тех пор, пока он не
затих.
То, что в этом доме имеется подвал, Катя поняла по звукам битвы, доносившейся уже с
лестницы, ведущей из холла куда-то вниз. Темной, крутой лестницы. Потом там внизу
вспыхнуло электричество. И она увидела и подвал, и тех, кто там был, - Белогурова и того
парня, некогда напомнившего ей кудрявого купидона, а ныне неузнаваемого, схожего
видом и с животным и, как ей в тот миг показалось, с демоном одновременно.
Ненормальный. Сумасшедший. Безумный. Одержимый. Эти слова, которые кричала
там, в спальне, эта девчонка и которые впоследствии повторялись на разные лады
разными людьми - следователями, сыщиками, врачами, экспертами, - все эти слова не
говорили об этом создании ровным счетом ничего. Его надо было видеть там, в подвале.
А увидев, попытаться не испугаться.
Катя же сильно испугалась. Трусость такой же смертный грех, как уныние. Она это
знала, однако... Колени ее подгибались. А сердце замерло. Она была одна в подвале с
ними, каждый из которых пытался прикончить другого, бросаясь на противника, как
взбесившееся животное.
Дикий и молниеносный переход от вполне благопристойной картины "посещения
антикварного магазина" к этому вот бешеному побоищу в спальне и подвале казался
страшным, нелепым и не правдоподобным... Что же произошло? Отчего Белогуров, этот
холодный, апатичный ко всему на свете (так казалось Кате еще четверть часа назад по
дороге в галерею) человек, в мгновение ока превратился в яростного, обезумевшего,
крушащего все на своем пути Одержимого? Этот парень, которого он пытался убить и
уже, уже убивает - душит, бьет, рвет на части, - этот парень изуродовал, избил и
изнасиловал ту девчонку, в этом, что ли, одном вся причина такой ужасной метаморфозы?
Выходит, она так дорога Белогурову, что за нее он готов либо убить, либо умереть?
Белогуров... Он не мог ни слушать, ни рассуждать в тот миг. Он убивал его. Убивал
Чучельника, эту тварь, это Создание, которое...
Когда, бросившись на крики (он отчего-то сразу понял, что это такое может быть),
распахнул дверь спальни и увидел их там.... Что он сотворил с Лекс, это животное, это
чудовище?! Он хотел выколоть ей глаза, как тому цирковому пуделю из своего шизанутого
детства! Белогуров оттащил его за волосы от визжащей Лекс. Отшвырнул к шкафу. А
Чучельник... О, прежде от него никто из них никогда не слыхал таких слов! С ужасающим
ругательством, с диким животным воплем, в котором не было уже ничего человеческого,
он запустил в Белогурова лампой. Если бы попал - раскроил бы череп. Промахнулся,
высадив лишь окно. Там, в спальне, он был сильным.
А сейчас здесь в подвале, загнанный сюда, как животное в свою нору, сбитый с ног на
цементный пол, извивавшийся как червь в руках Белогурова, он снова казался другим,
незнакомым. Хрипел, отрывал руки Белогурова от своего горла, рвался, словно пытался
порвать ту невидимую цепь, что опутывала его все крепче. И все кругом рушилось. Все.
Белогуров не думал об этом, но знал. вся жизнь дома и подвала Гранатового переулка шла
прахом из-за... Из-за чего же?!
Но Белогурова это не только не останавливало, не отрезвляло, но и... Все, что он видел
сейчас перёд собой, были глаза Лекс - полные слез, отчаяния, страха и мольбы. И глаза
этого вот Создания, затуманенные удушьем и болью, но все равно полные ярости и
ненависти.
Однако прикончить Сознание - задушить его, забить ногами до смерти, видно, было не
так-то просто. Чучельник вдруг неимоверным усилием отбросил руки Белогурова от
своего горла, вывернулся и сам вцепился в плечо противника зубами. А затем... Белогуров
отлетел к стене, теряя сознание. В подвале раздался адский грохот, что-то полыхнуло
страшно и ярко, запахло раскаленным металлом и горелой пластмассой.
Катя увидела, как парень, вырвавшись из рук Белогурова и нанеся ему ответный
жесточайший удар по голове, подскочил к некоему подобию стеклянного саркофага у
стены. (Ей и в голову не пришло, что это не что иное, как обычное украшение
тренажерных залов и саун - установка для загара.) Парень со всего размаху саданул, ногой
по его стеклянно-пластиковому корпусу. Видимо, он повредил проводку. Там вдруг все
разом вспыхнуло, словно включили северное сияние. А парень заорал визгливо и хрипло:
- Она моя! Я ее делал, я старался - не ты! Ты ее не получишь! Никогда больше!
В багровых языках разгорающегося пламени, пожиравшего пластик... Катя видела это
одно короткое мгновение. И потом ей казалось - а было ли это с ней наяву?! В пламени, в
клубах черного едкого дыма словно плыла голова человека. Катя видела сморщенную
серую кожу, закрытые мертвые глаза, длинные светлые пряди волос... Дым - это было
последнее, что она помнила. обморок. Как она стыдилась впоследствии этой своей
слабости. Грохнулась там, в подвале, в обморок от ужаса, как... Да как последняя идиотка!
Катя так никогда и не узнала, что в этом месте она была не первой, кто подобным же
образом лишился чувств.
От едкого дыма саднило в горле и потом, когда она уже пришла в себя и увидела, что
полулежит на заднем сиденье какой-то машины. А Никита тут, рядом с нею. Вид у него
был такой, что... Рыцарь печального образа с фингалом под глазом и расквашенным
носом...
Из окон дома № 6 по Гранатовому переужу валили черные столбы дыма. Переулок
перегородили пожарными машинами. "Скорая" тоже была - сияя мигалкой, воя сиреной,
она отчаливала куда-то, словно белая яхта с красным крестом от охваченной пожаром
гавани.
- Девчонку в Склиф повезли. Врач сказал - переломы у нее, травмы. - Колосов помог
Кате приподняться. - А ты дыма наглоталась. Лучше уже? Тошнит? Скоро перестанет.
Пожар в подвале начался. Там пожарные, как видишь... Все горело уже, когда я... Ну,
словом, они закончат, будем осматривать. Если, конечно, останется, на что смотреть. Ну,
что глядишь на меня так? Где они - это хочешь спросить? Одного из них я.., мы, мы
задержали. Девчонку и старика в больницу увезли. Ты со мной вот, живая и невредимая.
- А Белогуров? - Катя заглянула в избитое Никитино лицо.
- За ним тоже уже поехали. Наши.
- Он сбежал?! Ты дал ему уйти?
- Я тебя из подвала вытаскивал. А ему теперь некуда бежать, Катя.
- А второй, тот парень, сумасшедший, который покалечил девчонку?
Колосов молчал. Что он мог ответить ей? Белогурова он видел, когда тот пробежал по
задымленному холлу к двери - хотел было ринуться наверх по лестнице, но, услышав в
переулке тревожный вой пожарной сирены, выскочил на улицу. Колосов в это самое
время вытаскивал из подвала Катю. А еще его помощи ждали девчонка (он тащил ее из
спальни на руках, завернув кое-как в одеяло), какой-то старик, едва живой от сердечного
приступа, да еще оглушенный, схожий с бревном бесчувственным компаньон Белогурова
Егор Дивиторский, которого тоже надо было вытащить из горящего здания. Одним словом
- инвалидная команда.
Того же, кто изуродовал девчонку, Колосов так и не увидел. Как и "Жигули", это тоже
был призрак. Человек-невидимка. Куда он делся из охваченной пожаром галереи,.
Колосов ни сейчас, ни впоследствии ответить не мог. Быть может, он задохнулся в дыму и
сгорел в подвале, ставшем похожим на топку крематория, на ад кромешный?
- Будешь рапорт писать по этому делу... Напишешь, что это я провалил всю операцию.
А я ее действительно провалил к чертям собачьим. Слышишь меня? Так и напишешь... -
Колосов потрогал разбитую губу.
Катя вся как-то засуетилась, начала шарить в кармане летнего пиджачка - измазанного
сажей. Бог знает на что уже похожего, увидела свое лицо в боковом зеркальце - тоже все в
саже, а выражение-то такое беспомощное, полное отчаяния... - Ты что ищешь? - спросил
он. - Платок.., платок носовой... - На, - Колосов достал из кармана свой.
Она взяла, пододвинулась к нему, обняла его за шею и начала осторожно уголком
платка промокать ему разбитые губы. Это была полнейшая идиллия на фоне пожара. Но
Колосов все это терпел. Терпел даже эту идиотскую идиллию. Смотрел сквозь
автомобильное стекло на работу пожарных. На хлопья пе
...Закладка в соц.сетях
