Жанр: Электронное издание
Step-t14
...дложили мне встретиться с покупателями у вас и обсудить не спеша..."
"Покупатель очень богатый человек, - сказал Белогуров, - с ним можно договориться о
вполне приемлемой цене. И зачем откладывать в таком случае? Максим Платонович, вы
можете встретиться с представителями покупателя прямо сегодня. У них, правда, есть
одно условие. Они желали бы сначала убедиться, что это действительно то, что им нужно.
Подлинник, а не кот, извините, в мешке".
"Я должен буду захватить альбом с собой? Это совершенно исключено!" - всполошился
собиратель. И Белогуров понял: нажимать на старика нельзя, иначе... Он тут же
постарался убедить его, что, возможно, "только из уважения к вам, конечно", сумеет
договориться, чтобы первая встреча с клиентами произошла "по вашему, а не по их
сценарию". Самого его, однако, такой оборот дела не устраивал: нет альбома Григорьева,
нет и комиссионных. Пустыми разговорами сыт не будешь, но... Профессиональный опыт
подсказывал: начнешь ломать ситуацию через колено, торопиться - вообще сорвешь
сделку. А это будет прескверно. Честно говоря, в глубине души ему было наплевать, купят
ли этот альбом, нет ли... Но царившую в душе пустоту надо было хоть чем-то заполнить.
Хотя бы видимостью какой-то деятельности. Если бы эта единственная за последний
месяц легальная сделка сорвалась, что ж, ему бы осталось одно: сидеть у себя в кабинете
или гостиной, глушить коньяк стакан за стаканом, избегать взгляда Лекс, бесцельно
слонявшейся по дому, да прислушиваться каждую секунду - не поднялся ли Чучельник из
своей преисподней.
Находиться в доме, когда в подвале шла "самая работа", Белогуров уже просто не мог
физически. А поэтому... Эта сделка с альбомом при всей ее призрачности, ненадежности
и невыгодности казалась якорем, на который можно встать, пока не стихнет над твоими
мачтами порыв нового урагана. Сразу же после разговора с коллекционером Белогуров
набрал номер телефона, оставленного ему телохранителем Чугунова - тем нагловатым,
самоуверенным типом по фамилии Кравченко. Трубку взяли - и снова тот хрипловатоленивый
баритон, на этот раз и усталый, и какой-то раздраженный.
А спустя четверть часа телефон зазвонил и у Кати. Она была на работе: в следственном
управлении ей обещали интересный материал по делу о незаконной продаже квартир.
Следователь сказал, что, как только немного освободится, позвонит в пресс-центр и они
смогут обсудить подробности этого уже направленного в суд уголовного дела.
Звонил, однако, не следователь, а Кравченко. Звонил из Центральной клинической
больницы: ночью его работодателю Чугунову стало настолько худо, что его-таки
вынуждены были срочно госпитализировать. Кравченко был краток: "Объявился твой
антиквар, Катька. Только что. Говорит, нашел продавца, он согласен встретиться с нами -
ну как с представителями покупателя. Вроде говорит, какой-то божий старикан. Деньги,
наверное, нужны, вот он антиквариат фамильный и сбывает помаленьку. Ты не перебивай
меня, а слушай! Тут вот какое дело... Встречаться он нам предлагает сегодня в три часа
дня. Предварительно мы должны ему перезвонить. Записывай номер, а то я забуду. Да, да,
другой телефон! Но дело-то все в том, что я из больницы отлучиться никак не смогу. Ты
вот что, ты ему, этому антикварному хмырю, позвони где-нибудь в половине третьего
сама. Скажи, что, мол, обстоятельства изменились. Пусть перенесет встречу назавтра на
любой час. Ну кто же знал, что с Чучелом так будет? Что я могу? Допился наш старый
дурак - в реанимации вон теперь. Я с женой, со старухой его сижу; она в истерике! Врача
ждем лечащего - что скажет:.. И.., и знаешь что, Катька? Хрен с ним пока, с этим. Иваном
Белогуровым. Не звони никуда. Слышишь меня? Объявится сам во второй раз - я с ним
лично все улажу. Отложим всю эту лабуду, а? А сейчас, ей-богу, Катя, мне не до этих
твоих детективных игрушек!"
Кравченко (что с ним бывало очень редко) сильно волновался. Катя, как могла,
постаралась его успокоить: я все сама улажу. Встречу с Белогуровым и продавцом
альбома лучше действительно отложить. Сейчас не время для такой лживой
инсценировки. Она чувствовала: Кравченко сам не Свой из-за Чугунова. Вот ведь
парадокс! Если его послушать - он своего работодателя в, грош не ставит: и Чучёло-то он,
и пьяница запойный, и тупой, и серый, и хамский, и лимитчик-то несчастный... Но вот
стряслась беда и... Где все эти презрительные обличения? Правда, Вадька, при всей своей
дерзости, зла от старика не видел - одно лишь добро. У Чугунова своих детей нет. И это,
как он не раз признавался Вадьке, горе всей его жизни. А когда столько лет рядом с тобой
твой личный персональный телохранитель, твой личник - молодой парень, годный тебе в
сыновья, то...
Люди постоянно меняют свои мнения и намерения. И это непостоянство можно
объяснить множеством причин. Потому что таковы люди и такова наша жизнь. Такая
умная мысль посетила в момент беседы с "драгоценным В. А." и Катю.
Она смотрела на номер телефона, продиктованный Вадькой. Не тот номер, что на
визитке галереи. Скорее всего личный номер Белогурова на "сотку". Значит, он и правда
поверил, что сам Василий Чугунов (!) захотел стать клиентом "Галереи Четырех".
Впервые она подумала: а какое странное название для антикварного магазина. Белогуров
представлял в качестве своего компаньона одного лишь Дивиторского - того брутального
красавца мужчину. А кто же остальные двое из этих "четырёх"? Неужели та девчонка и
тот парень? "Любовь уменьшается, когда не может больше возрастать". Так было
написано в той небрежно брошенной на телевизор книге. Мальчишка в тот раз смотрел на
эту смешную толстушку Александрину как.., как звереныш - право слово! Как голодный
звереныш на яркую бабочку, залетевшую в его сумрачную нору...
Кате не понравилось сравнение: и что ты все выдумываешь? Как звереныш! Просто он
еще очень молод, этот Ромео со шваброй и пластиковым ведром. Вполне под стать этой
своей пухленькой Джульетте с картофельными чипсами.
Она вздохнула: итак, Вадька приказал ей не звонить. А телефончик все же дал. А
Белогуров, видимо, уже договорился с продавцом на три часа на сегодня...
Катя подвинула телефон. Зачем ты это делаешь? Ведь этот человек совершенно не тот,
кто тебе нужен по этому проклятому делу. Зачем же осложнять ему и себе жизнь новым
идиотским обманом?
Она медленно набрала номер. Гудок...
- Алло, я вас слушаю.
- Иван Григорьевич, добрый день, с вами говорят из офиса Василия Васильевича
Чугунова. Муж мне передал - вы нашли то, что нам нужно? Поздравляю - так быстро! Вы
хотите встретиться?
- Добрый день. Извините, опять память моя шутит со мной скверные шутки - хорошо
помню фамилию вашего мужа, но вот ваше имя...
А в прошлую встречу ты даже и не поинтересовался, как меня зовут.
- Мое имя Екатерина.
- Очень приятно, Екатерина. Я действительно нашел владельца альбома. В принципе,
он не против увидеться с вами и переговорить о том, что вас интересует".
- Когда мне приехать? Куда?
Белогуров смущенно кашлянул.
- Извините, но тут такое дело. Владелец альбома - пожилой человек: Сами знаете, как
эти старики недоверчивы. Словом, он пока отказывается показать вам вещь. Речь, но его
мнению, может идти лишь о...
- Вы хотите сказать - встреча не имеет пока смысла? - Катя решила обострить беседу:
пусть выскажется яснее.
- Ну нет, отчего ж... Просто продавец, как и уважаемый господин Чугунов, пытается
сначала составить себе мнение о порядочности и надежности своих будущих деловых
партнеров.
- К сожалению, мой муж сегодня очень занят. Если речь идет о пустых разговорах, а не
о конкретном предмете, то он.., Но все дело в том, что Василий Васильевич, насколько
мне известно, чрезвычайно заинтересован в положительном результате, так что... - Катя,
как некогда и Кравченко, "колебалась". - Итак спрашиваю, Иван Григорьевич, вас прямо:
как наш посредник, вы советуете встречаться с продавцом на таких условиях?
- Советую. Если не хотите упустить вещь.
- Тогда... В три часа - муж мне правильно передал, да? Куда же мне подъехать? Не
знаю, освободится ли к трем муж, но я буду точно.
- У меня дела в городе. Потом я заеду за нашим Максимом Платоновичем - так его
зовут, он пожилой человек и... Могу и вас, Екатерина, захватить по пути. Куда подъехать?
Где офис Василия Васильевича?
- Кутузовский проспект. Но там сложно искать. Я лучше выйду к метро: на Большой
Дорогомиловской. Итак, в три часа.
Катя тихонько положила трубку. Ой, что же теперь будет... Куда ты снова суешься? И
главное - зачем? Тут уже пахнет крупным обманом не только этого вежливого антиквара,
но и владельца альбома, старого человека, который, быть может, искренне надеется...
Кто-то вошел в кабинет, прервав цепь ее мрачных раздумий. Никита - надо же, снова
он. Опять наш гениальный сыщик пожаловал к нам в гости. Зачем же на этот раз?
Колосов выдвинул стул на середину кабинета. Сел на него верхом; как казак на коня.
Облокотился на спинку, утопив подбородок в кулаках. Он явно желал ей сказать что-то..,
важное? Катя глянула на наручные часики: до встречи с антикваром Белогуровым
оставалось еще три с половиной часа.
Белогуров положил телефонную трубку рядом с собой на диван. Откинулся на его
велюровые подушки - мягко, уютно, тепло. Даже жарко. Солнце - расплавленное золото
льется и льется в отмытые до зеркального блеска окна демонстрационного зала.
Итак, пора собираться и ехать. Коллекционер ждет дома в тревожном нетерпении: и
денег хочется, и жаль... И хотя от этой сегодняшней встречи сторон толка не будет, но..:
Что-то все же, быть может, сдвинется с мертвой точки. Эта решительная юрист-девица из
чугуновского офиса (спит, что ли, с ней этот старый пьяница) убедится, что владелец
альбома Григорьева действительно реально существует. Он услышал за спиной чьи-то
шаги. Лекс показалась на пороге кабинета. Все утро она старательно сортировала там
накопившуюся почту галереи: счета, факсы, рекламные буклеты, присланные из
типографии. Дела давно брошены на самотек, она делала свою работу чисто машинально.
Конкретно Белогуров ее об этом не просил. Он вообще последнее время ее не просил ни о
чем.
- Кому ты звонил?
Это были ее первые слова, которые он слышал за эту неделю.
- Горскому.
- А кто это такой?
- Человек, который мне нужен.
- А после.., после него.., с кем ты разговаривал? Белогуров покосился в ее сторону:
Лекс подслушивала. Взяла в кабинете параллельную трубку и... - С еще одним человеком,
которому нужен я.
- С женщиной? Ты с женщиной говорил? Условливался о встрече?
- Это деловая встреча, Лекс. Чисто деловая. Возможно, мы приобретем выгодного
клиента.
- Да? - Она уселась на диван, поджала ноги калачиком.
Белогуров ждал: сейчас достанет из кармана махрового халата свой традиционный
пакетик с чипсами и начнет...
Он едва не сказал "жрать". Но тут же устыдился: нет, не стоит все настолько опошлять.
Даже наедине с собой.
Лекс не достала чипсы. Она сидела, неотрывно глядя в сияющее солнцем окно с
решеткой, за которым шумел листвой на ветру единственный оставшийся в живых после
урагана тополь. Белогуров уже уехал, а она все сидела на диване.
Егор заглянул в зал. Они с Женькой поздно встали, завтракали на кухне, потом
спустились в подвал и, как обычно, заперлись там. Однако Егор что-то быстро оттуда
слинял.
- Я ненадолго отъеду, - Егор был какой-то чудной, на взгляд Лекс. Нервничал, что ли?
Или заболел? - Если позвонит Ванька, скажи, я уехал в банк, оттуда загляну к Фоме (это
был фотограф, поставлявший Дивиторскому его любимые античные фотоплакаты). Заберу
у него заказ. Часам к трем, к половине четвертого вернусь. Ты сама-то уйдешь?
Лекс кивнула: угу. Все эти дни она с утра до вечера бродила по магазинам.
И Егор уехал. А она... Вытащила подушку, легла на диван. Мягко, уютно, тепло. Даже
жарко. А у Ивана сегодня в три встреча с женщиной... Вот оно что, оказывается... Все
казалось таким сложным, а на самом-то деле все проще пареной репы. Все ясно. Слеза
скатилась по щеке, капнула на велюр диванной обивки. Как там у Цветаевой в "Поэме
Конца"? "Ну как их загнать назад - в глаза?" Слезы эти... "В наших бродячих братствах
рыбачьих мрут, а не плачут..." Он уехал, он бросил ее... Солнце, как расплавленное золото,
льется и льется в окна. Слепит до слез. Этакий золотой дождь. Подобный когда-то видела
Даная. Бог с Олимпа принял его образ, добиваясь ее. Хотел трахнуть девчонку, а она... Как
там у них было? Солнце, дождь... Надо лишь чуточку раздвинуть бедра, ноги, принимая
его в себя. Вот так.., дождь... Халат распахнулся, открывая голое тело. Ноги - стройные и
нежные - как он там, в поезде, в их самую первую ночь целовал их... Струи солнечного
света, бьющего прямо в глаза, слепые от слез, - их лучше закрыть вот так, только не
плакать, только... Вот так было и у Данаи - сладкая дрожь во всем теле, желание, мука
самоудовлетворения. Истома, Слабость. Слезы и...
Она вздрогнула, быстро сжала колени, запахнула халат. Села, тревожно оглянулась.
Что это? Ей показалось... Что она услышала? Чьи-то шаги? Нет, вроде все тихо в доме. А
потом... Лекс поняла, что ее испугало: кто-то действительно шел по коридору. А потом в
ванной с силой загудела вода. Кто-то мылся там в душе.
Егору Дивиторскому некуда было ехать. Никакой банк, ни тем более Фома-фотограф
его не ждали сегодня, однако... С некоторых пор он, как и Белогуров, чувствовал себя в
доме в Гранатовом переулке из рук вон плохо!
Это утро началось вроде как обычно: пробуждение, завтрак. Потом они с Чучельником
спустились в подвал и тут-то...
Егор (он только раз делал это раньше) помог брату отключить установку (ночью
Чучельник дважды проверял ее) и извлечь тсантсу. Он наблюдал за братом. Все движения
Чучельника были точны и плавны. Он не суетился, как это водилось за ним прежде,
а...Работа явно теперь доставляла ему наслаждение. Он не просто перемещался по
подвалу, он священнодействовал, точно выполняя некий, ему лишь одному ведомый
ритуал. Достал из маленького холодильника пару свежих гранатов (купленных Егором на
рынке), медленно очистил их багровую кожуру. Стиснул один плод в кулаке - сок потек в
подставленную миску. Гранаты Гранатового переулка... Егор не мог оторвать глаз от рук
брата, смотрел как загипнотизированный. Священнодействие. Дикий и вместе с тем
грозный, торжественный обряд - теперь все это начинает выглядеть именно так. Амулет
из Сингапура. Белая тсантса. Белогуров говорил как-то, что Феликс на полном серьезе
видит в этих ужасных штуках воплощение некоего могущества и...
- Как сладко, а? - Чучельник слизнул гранатовый сок, темно-красный, как венозная
кровь, с запястья. - Не хочешь попробовать?
Егор почувствовал знакомый спазм в желудке. Мотнул головой: нет, не приставай ко
мне, придурок! Чучельник опустился на колени на цементный пол. Он делал это и
прежде: так ему было удобнее работать с "исходным материалом", укрепленным на
очередной гранитной болванке, водруженной на стол. Но это преклонение, этот жест
показался Егору словно бы преисполненным некоего смысла.
Чучельник извлек из кармана джинсов нож и точным рассчитанным движением..,
полоснул белую тсантсу по губам. И это тоже была обычная процедура. Нужно было
рассечь шелковую нитку, которой зашивались ротовая полость изделия, набитая
камфарой, кожурой граната и другими веществами, богатыми танином, препятствующим
гниению, извлечь прежнюю дубильную начинку, заложить новую, а затем снова
аккуратно заштопать мертвые губы шелковой нитью при помощи специальной
скорняжной иглы... Но сейчас этот молниеносный жест показался Дивиторскому...
- Ты что, идиот, делаешь! - Егор не узнал собственного хриплого крика, похожего на
карканье ворона.
Чучельник с недоумением оглянулся.
- То есть как это что? Я стараюсь, братец...
Егор смотрел на изделие, точно видел его впервые. Белая, точнее, серая как пепел,
сморщенная кожа. Мертвые глаза. Губы. Русые, слипшиеся, висящие сосульками волосы
(их еще не мыли мягким шампунем). Пройдет еще немало времени, прежде чем эта
мертвечина, эта часть трупа превратится в...
- Только попробуй испортить, только попробуй мне, - забормотал он глухо. Надо же
было хоть что-то сказать ему, этому идиоту, этому... А со дна желудка уже поднималась
знакомая тошная волна, от которой темнело в глазах и слабели колени. - Только попробуй
- убью! Убью, слышишь?
Он наткнулся на взгляд брата. Чучельник смотрел на него снизу вверх, с колен, с этого
своего цементного пола. И во взгляде его была брезгливость и... Обида? Насмешка? Гнев?
Нет. Всего лишь - сожаление. Вот только о чем сожалело Создание в тот миг?
Егор повернулся и снова, как это было с ним в ночь гибели Якина, спотыкаясь почти
на каждой ступеньке лестницы, ринулся из подвала. И едва вырвался из этого ада, как
тошнота и боль в желудке разом отпустили. Он перевел дух. Все, так больше нельзя. Надо
брать себя в руки. Надо кончать с этим! Но... Как бы он себя ни уговаривал - чувствовал,
что находится сейчас в одном доме с тем, что происходит там, внизу, в подвале, - выше
его человеческих сил.
Когда он захлопнул за, собой входную дверь и сел за руль машины, то... Ему некуда
было ехать. Никто не ждал его. Но он завел мотор и поехал. Он твердо решил, что не
вернется в этот дом до тех пор, пока не вернется Белогуров. Вдвоем все же легче
справиться с этим, чем одному. Тот, кто мылся в ванной, выключил воду. Лекс снова
прислушалась. Женька это, кто же еще. Она и забыла, что только он один остался с ней в
доме. Неужели он за ней подглядывал? Убить его, придурка, мало...
В коридоре снова послышались шаги. Уверенные, неторопливые. И вдруг дверь в зал
распахнулась с треском и грохотом - кто-то ударил по ней ногой.
Это был действительно Женька. И он - и одновременно не он. Так Лекс показалось в
тот миг. Таким она его не видела никогда! Она быстра спустила ноги с дивана, плотнее
запахнула халат. В лицо ударила горячая волна стыда: он подглядывал за ней. Вот
гаденыш...
Он приблизился, взял ее за руку, поднял с дивана, притянул к себе. Легко - словно она
была невесомое перышко. Обнял, его руки сомкнулись за ее спиной, как стальное кольцо.
Лекс хотела было оттолкнуть его, но... Так и не оттолкнула. Не смогла, не захотела даже
попытаться. Его губы коснулись ее губ, волос, лба, висков, щек, полузакрытых глаз.
Легкие касания - точно бабочка крылом задела... Его мокрые волосы пахли водой и
почему-то железом и дымом... Пальцы Лекс запутались в этих мокрых кудрях словно,
сами собой, а затем сплелись на его шее.
Лекс, сама не зная как (это было словно то самое первое и незабываемое наваждение -
в лифте с Белогуровым), жадно приникла губами к его губам. Он не отталкивал ее,
обнимал все крепче и крепче. И это было самое главное для Лекс - ее не отталкивали. От
этого кружилась голова и сердце тревожно и сладко замирало в груди.
- Женька, что ты со мной делаешь? Зачем, пусти.., пусти же... Не так, это совсем не так
делается... Дурачок, какой же ты еще дурачок... Дай мне руку, я покажу... Вот так, так
хорошо...
Роль наставницы - новая и столь необычная - начинала ей уже нравиться. Он слушался
ее во всем.
И в нем было столько силы, столько страсти, столько желания... Лекс начала его
ласкать так, как некогда учил ее Белогуров: чтобы стало "в полный кайф". А он
прижимался к ней все плотнее, уже сдирал с её плеч халат, развязывал его пояс, рвал его и
потом, задыхаясь, точно ему воздуха не хватало, целовал ее шею, грудь.
О, это Создание не нужно было подстегивать и возбуждать, как Белогурова! Лекс
чувствовала: тот, кто с ней был, - сам пламень, яркий и обжигающий. И от этого сладкая
радость разгоралась в ее душе. Господи, как же хорошо, как же хорошо с ним, с этим,
пусть немного чудным, странным, но таким сильным, таким нежным, таким жадным к ее
телу, ее губам, ее коже, таким неистовым Созданием! Он не отталкивал ее - он хотел ее,
жаждал и ждал словно милости или великого подарка. И это сейчас действительно было
самое главное, самое необходимое для Лекс. Ведь любовь - это не только бесплодная и
пустая болтовня, не только рассуждения о том, что якобы не знает убыли и тлена, не
только красивые литературные цитаты, не только церемонная вежливость, скучные
холодные нотации о верности, Долге, милосердии и взаимопонимании, не только деньги,
подарки, фирменные тряпки, купленные в дорогих магазинах, не букеты роз и не билеты
на вожделенные "Роллинг Стоунз", а этот вот огонь, обжигающий; сладкий и властный.
Притягивающий к себе магнитом - не оторваться от губ в поцелуе, не разомкнуть
сплетенных в объятии рук, не отлепить жадную плоть от плоти, которая уже сама по себе
без всяких там нудных объяснений и слов есть высшее счастье.
- Женечка.., милый мой.., мальчик мой.., что же это с нами происходит? Что теперь с
нами будет, а?
Он целовал ее в губы. Так целовал ее только Белогуров в ту самую первую их ночь в
поезде Питер - Москва, Его глаза были у самых ее глаз - близко-близко. Внимательные,
блестящие. - Больше не смей из-за него рыдать. Никогда. Не смей! Он - слизняк. Они все
здесь слизняки. - Он сказал это таким тоном, какого Лекс ни разу от него не слышала. - И
это я его, слизняка, кастрирую, если он еще хоть раз коснется тебя.
- Ты.., ты о чем? - Она плохо понимала его. Зачем он вообще что-то говорит? К чему
сейчас слова, когда она чувствует его всем телом, каждой клеточкой наслаждается его
огнем,
- Здесь нет мужчин. Кроме меня - нет. В этом доме одни слизняки. - Он легко
приподнял ее, чтобы ей было удобнее на его бедрах. - И ты моя женщина.
Лекс вскрикнула - он причинил ей боль. Но это была блаженная боль. Она готова была
терпеть. Она уже все готова была терпеть от него, лишь бы эта пытка наслаждением
длилась бесконечно.
- Ты куда меня тащишь, Женька? Женечка, пусти, пусти, дурачок... Я сама пойду. В
спальню? Ты хочешь заняться этим в спальне? А ты его не боишься? А если он вернется, а
мы с тобой...
Он молча повалил ее на кровать. Заткнул поцелуями смеющийся рот. И она уже ничего
не говорила, не возражала, уже не могла смеяться от счастья, не могла называть его
"мальчик мой", "дурачок". Все эти "не так", "не надо", "отпусти" умерли одно за другим
на ее губах, смятых и искусанных его поцелуями. Лекс не могла уже играть роль той
"опытной наставницы", которая пришлась ей так по вкусу в начале.
Она вообще уже ничего не могла диктовать ему, этому Созданию, ни ритма движений,
ни чередования поз, ни своих желаний. Остались лишь его желания - неистовые и
жадные. Его бьющая через край сила молодого животного, сорвавшегося наконец с цепи,
к которой он так долго был прикован. Осталась лишь его власть над ней, абсолютная и
безграничная. А ей оставалось лишь покориться его воле, его желаниям, замирая и
вскрикивая от наслаждения. Но..
Он приподнялся, замер на мгновение. Лекс смутно видела над собой его лицо,
покрытое мелкими бисеринками пота. Оно словно плыло над ней в радужном тумане.
Мираж, туман, марево... Это всего лишь сумрак спальни. Сумрак задернутых от
полуденного зноя штор.
Он прислушался. Но не к чему-то извне, а слушал что-то внутри себя. Слушал чутко и
настороженно. Склонил голову набок, дернул плечом. Лекс хотелось поцеловать это
плечо - какие у него мускулы, какие божественные мускулы...
- Ты что, Женечка? Что произошло? - Она попыталась пошевелиться, потянулась к
нему, но он не позволил ей, прижимая ее к кровати. Туман мало-помалу рассеивался.
Лекс начала видеть его яснее. Да что с ним такое? Что за гримаса на его лице? И почему
он так смотрит на нее? Так.., так странно...
- Ты чего, а? Женька, погоди-ка... Давай лучше... Отпусти меня... Отпусти же, мне так
неловко, больно. - Лекс попыталась вырваться, но...
Внезапно он накрыл своей ладонью ее лицо, с силой вдавливая ее голову в подушку.
Лекс вскрикнула, забилась, но рука его давила все сильнее и сильнее, причиняя ей уже
нешуточную боль. Она вырывалась, пыталась закричать, но из ее рта вырывались лишь
обрывки просьб, криков, ругательств, жалоб. А потом была вспышка сильной боли - он
удалял ее кулаком в живот. Надавил на лицо еще сильнее и... Что-то хрустнуло. Лекс уже
визжала от боли, потом кричала в голос, потом скулила, давясь слезами. Она не поняла,
что нее сломан нос. Она вообще уже ничего не понимала, Только судорожно билась среди
смятых простыней, разбросанных подушек, скомканных одеял, ощущая лишь его власть
над собой да муку боли, что становилась все страшнее и страшнее.
Точность - вежливость королей. Катя убедилась, что Белогуров строго придерживается
этого правила. Едва она ровно без трех минут, три появилась в назначенном; месте на
Большой Дорогомиловской, возле нее тут же затормозила вишневая иномарка с
тонированными стеклами. Та самая.
За рулем сидел Белогуров, а на заднем сиденье - какой-то старик, одетый, несмотря на
жару, в старый, но еще весьма добротный костюм. К лацкану его пиджака была приколота
орденская планка. Прежде чем сесть к ним в машину, Кате очень хотелось оглянуться на
угол соседнего дома. Там на выезде из двора под аркой притулилась черная "девятка". Но
оглядываться Катя не стала - это лишнее. Никита на своей машине последует за ними. Он
сам предложил ей сопровождать ее на эту встречу, после того как закончился их тот,
наверное, самый трудный разговор, в котором, однако, уже не было ни слова лжи,
недоверия или упрека.
- Очень, очень приятно, - старик в костюме с орденской планкой, представившийся
Кате Горским Максимом Платоновичем; был явно озадачен тем, что в качестве
"представителя солидного клиента" к ним в машину подсаживается какая-то девица.
Катя чувствовала себя скованно и неспокойно, Снова нахлынула волна страха и
прежних сомнений: к чему этот глупый обман? Чего она добивается? Ведь теперь в
авантюру втягивается посторонний человек - этот вот старик коллекционер. А он
пожилой, порядочный, воевал, наверное, вон сколько медалей-то...
Как ни странно, выручил ее Белогуров. Его вежливо-холодноватое: "Ну, о нашем деле,
думаю, поговорим в галерее,
...Закладка в соц.сетях
